Дочь Паши

Мелодичные строки кружились в маленькой головке чёрнокожей малышки, а движения крошки были простыми. Дети всегда могли придумать любые движения и утверждать, что это такой лёгкий танец. Они не видят в смерти горя, да никогда и не умели плакать по-серьёзному. Для малышей всё серьёзно. Сломанная игрушка — это что-то поистине ужасное, а испачканная в грязи одежда всего-лишь пустячок. Да чего эти взрослые волнуются об этом? Непослушные чёрные пряди волос так и лезли на пухлое личико. «Прямо как осьминог!» — подумалось сероглазой девочке пяти лет. Девочка считала такие забавные полотенца на голове отца большой и толстой перевёрнутой тарелкой лапши. Умида всегда улыбалась хмурым лицам взрослых и считала, что взрослость — это очень грустно и скучно! «Когда я вырасту, то буду весёлой-весёлой и не буду носить лапшу на голове!» — подумала Умида, проходя мимо картин на стене. Где-то на портрете был хмурый бородатый Паша, а где-то старенький дяденька с огромной белой коробкой и с золотой ленточкой на голове. Это так забавно! её белое платье с синими узорами весело взлетало, когда девочка решила весьма забавным способом спуститься с лестницы. Только вот папеЮ казалось, это было не по душе. Его чёрную бороду и серые глаза она помнила прекрасно.

Жаль, что это всё один из снов.

Проснувшись посреди ночи, Умида почувствовала, как к горлу поступает крик, а с глаз текут слёзы. Она схватилась руками за голову и лишь прохрипела: — Оставьте меня! Оставьте! Воспоминания — это сила и слабость. Каждое весёлое и доброе воспоминание, это маленькая победа. Вот в шесть лет ты впервые поймал бабочку, а вот ты учишься петь. Не все они такие радужные и чудесные.

Воспоминания нельзя забыть.

Умида вновь зарыдала, вспомнив как в семь лет она, сидя на руках у отца, видела казнь собственной матери. Она видела улыбку на её лице и даже вспомнила последнюю фразу перед смертью.

«Я обязательно поиграю с тобой, Умида.»

Отец допустил её казни. Он знал, что так выйдет и его грех смоет волной крови матери невиновной девочки, что родилась в семье Паши. Её голос охрип от слёз и приступа неконтролируемого страха. — Бончук-Хатун! Бончук-Хатун! Дрожащим голосом, в приступе удушья позвала сероглазая, чувствуя, как чувствует слабость. Няня была единственной, кто не спал даже после того, как маленькую Госпожу уложили спать. В полумраке, над кроватью, уже стояла седоволосая смуглая женщина. — Госпожа… — ласковым своим голосом произнесла кареглазая и мгновенно оказалась подле ребёнка. — Всё хорошо, это всего-лишь кошмар. Старая, терпеливая и сосрадательная бывшая калфа гарема, обладающая длинными, тощими пальцами и доброй улыбкой. Её голос, хоть и скрепуч, но мягок. Она всегда знала, как успокоить двенадцатилетнюю султаншу. Девочка не любила сказки, но рассказы Бончук особенно полюбились Султанше. — Мне страшно! Они придут за мной! Полушёпотом задрожала темнокожая, чувствуя, как холодные старческие пальцы гладят её по спине. Она прижалась к тощей нянюшке, позабыв о недавней нехватке воздуха. Оказавшись в объятиях Бончук, чёрноволосая хоть и немного, но успокоилась. Сейчас она боялась… Примерно через неделю, после смерти матери, на крошку пытались накинуть петлю, дабы покончить с ней. Но она проснулась, когда во сне почувствовала, как её шею стягивает петля. Это было давно, но так ужасно, что теперь Умида боялась спать, остерегаясь своей казни. Няня ничего не сказала, она лишь вздохнула и успокающе гладила девчонку по голове и спине, терпя слёзы и намокшее платье. — Теперь всё хорошо, госпожа. Я рядом, а покои заперты. Вам нужно спать, Султанша. — Приговорила Бончук с упокающей улыбкой на морщинистом лице. — А завтра мы сходим в сад, я уверена, Сессиз будет рада вашему визиту.