i'd rather feel pain than nothing at all
20 февраля 2020 г., 22:35
Когда Какёин Нориаки приходит в себя, вокруг темно. Ветра нет, но ледяной воздух холодит кожу. Наступила ночь, или, может, он просто находится в темном месте. Где он?
Секунду спустя он не помнит, что его это интересовало.
Тяжело определить свое положение в пространстве, тяжело шевелиться — он пробует вытянуть руку и с ужасом понимает, что она не слушается. Болит все тело, но голова болит больше всего — чуть сильнее у лба, чуть слабее — у затылка.
Секунду спустя он не помнит, что ему было больно.
Думать тяжело, хотя где-то на задворках разума он уверен, что должно быть страшно, что-то должно тревожить, как это обычно бывает. Он знает, но не чувствует.
Такое иногда случается. Иногда он просыпается, а может, и не просыпается, и не может пошевелиться, и все кажется странным и неестественным. Знакомые предметы приобретают странные очертания, и их названия ускользают из памяти. Все на своих местах, но ничего не узнать, хотя Какёин абсолютно уверен в том, что видел все это раньше.
Бывает, или, может, никогда не было.
Это может продолжаться долго, а может длиться всего пару секунд, пока не появится нечто жуткое — он не знает или забыл, как называется, но в любом случае оно очень страшное, — склонится над его лицом и заставит его сердце остановиться. Заставит легкие перестать качать воздух. Заставит паниковать в мыслях о том, что он сейчас умрет, или нет, не умрет, но умереть было бы проще и лучше. А потом все закончится, словно ничего и не было, и, возможно, думать станет легче.
Все заканчивается так же быстро, как и начинается, когда барабанные перепонки разрезает голос, мягкий и разбивающий своей мягкостью равнодушное спокойствие. Словно специально.
Он что-то забыл?
Слов не различить, они не имеют смысла, как не имеют смысла и бесчисленные формы в темноте, разобрать которые просто невозможно. Так что он даже не пытается и просто старается не забывать дышать.
Когда Какёин Нориаки приходит в себя, он снова находится в родном городе. На этот раз светло — похоже, еще утро — и он пытается понять, где именно он находится, но смазанные очертания никуда не делись, и он даже не понимает, был ли когда-нибудь в этой части города. Где он? Улица уже, чем он привык видеть, и по обе стороны от нее стоят дома, явно дороже того, что может позволить себе его семья.
«Отвратительно», — думает он, и мысли о семье выпадают из его головы словно сами собой, а разум настойчиво хватается за первую эмоцию.
Шелестом ноябрьского холодного ветра осень пробирается под школьную форму, но почему-то это не кажется новым или неприятным. Скорее, один из немногих кусков информации, которые мозг не отказывается обрабатывать.
Темная пелена, сковывающая зрение, развеивается, когда Какёин вспоминает, что у него есть дело.
Он вспоминает, что он здесь не просто так.
Он вспоминает, кто дал ему задание, с которым никто больше справиться бы не смог.
Его губы с каким-то неестественным напряжением ломаются в ухмылке. Удивительно, как он мог забыть нечто настолько важное. Секунду спустя это перестает иметь значение, потому что он снова чувствует свое тело, он может шевелить руками и ногами без особых усилий, но голова болит сильнее, как будто что-то пытается взорвать его мозг изнутри. Боль не страшна — просто невыносима, но не настолько невыносима, как пьянящая эйфория, захлестнувшая его с головой. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал подобное, но память в последнее время начала здорово его подводить, а сейчас важнее другое.
Куджо Джотаро, значит. Какёин понятия не имел, какое ему до него дело, но само имя вызывало у него презрение, стоило только перекатить его в голове еще раз. Хотя фамилия и казалась ему знакомой, что ли, но, как и с вещами, принявшими необычные формы, он бы просто не смог вспомнить, где мог слышать ее раньше.
Когда Какёин Нориаки приходит в себя, он находится среди сражения и не может заставить свое тело сдвинуться ни на сантиметр. Хотя оно двигается. Оно двигается словно само по себе, а он сам словно наблюдатель, и это должно пугать, но не пугает, даже напротив — он точно знает, что это Дио, Дио, Дио — и ему спокойно. Ему так спокойно, как не было, наверное, никогда. Это спокойствие заразно: ему поддался даже его Hierophant Green, хватка которого словно стала сильнее.
Но благосклонность Дио длится недолго и окупается стократно. Темная пелена, обычно сковывающая зрение, спадает почти полностью, и Какёин во внезапно нахлынувшем озарении понимает: ему не просто так дали свободу. Ему не просто так дали спокойствие. Сражение проиграно, и его выбросили разбираться с последствиями. Проще говоря, умирать. Это не кажется чем-то плохим или страшным — простая формальность. Возможно, Дио упоминал это когда-то раньше, если бы только было можно выудить из памяти этот момент.
Он должен подумать о чем-то еще, он точно знал, что перед смертью люди что-то вспоминают, но за секунду до того, как кулак стенда Джотаро Куджо попадает ему по скуле в первый раз, это перестает быть важным.
Последнее, что он видит перед тем, как снова перестает существовать, — это злые-злые зеленые глаза.
Когда Какёин Нориаки приходит в себя, эти глаза смотрят ему прямо в душу. Широкие ладони держат его лицо, а пальцы его стенда медленно вытаскивают что-то из его лба. Осознание приходит мгновенно вместе со злостью и удивлением, но еще больше злит и удивляет сама скорость реакции, от которой он успел совершенно отвыкнуть. Шевелить языком трудно, но Какёин все равно пытается спросить:
— Почему… Ты…
— Не двигайся, Какёин, — его перебивают. — Одна ошибка — и твоему мозгу конец.
Голос кажется знакомым по понятной причине, но в то же время он словно слышит его в первый раз. Низкий и уверенный. Крики вокруг различить не удается, но по забытой привычке тянет кивнуть в знак согласия. Какёин сдерживает этот порыв. Это длится и длится, и с каждой секундой тошнота подступает к горлу все охотнее, а боль накатывает волнами по всему телу. Злость цепкими лапами душит горло, и это понятно — какая-то слабая, чуть вырвавшаяся из-под злой власти часть воли хочет жить дальше, но Дио — Дио бы с радостью предпочел, угробь он себя как бесполезный хлам.
Он может чувствовать руки.
Он может чувствовать ноги.
Он даже может чувствовать кровь, присохшую к лицу и шее. Его спасают? Это странное слово: он не помнил, чтобы его нужно было спасать.
Через пару секунд и несколько чуть заметных вздохов время начинает идти быстрее. Он может слабо повернуть голову в сторону и видит, как рассыпается в порошок штука, сидевшая у него в голове. Он может подняться и ох, черт.
Болит все, болит настолько невыносимо, что первым делом на глаза наворачиваются слезы, но даже не это хуже всего. Он вспомнил, он наконец вспомнил все то, что с легкой подачи Дио успел забыть, и стыд перед этими прекрасными людьми, с боем вырвавшими его из этих лап, заставляет его щеки гореть. Какёин пытается что-то сказать, но толком еще не помнит, что в таких случаях нужно говорить, и его голос звучит хрипло и вымученно, но все-таки по-своему привычно, когда он выдавливает, глядя в спину Джотаро:
— Почему… — он запинается, чувствуя, что звучит слишком требовательно, но все же решает оставить вопрос как есть. — Почему ты рисковал собой, чтобы спасти меня?
Джотаро поворачивается в его сторону, и смотреть на него с укором или требованием снизу вверх действительно сложно (должно быть, это ужасно нелепо выглядит со стороны), но Какёин не отводит глаз от его пристального взгляда.
— Кто знает, — осторожно, но небрежно бросает Джотаро, снова отвернувшись и выходя на крыльцо. — Я и сам толком не пойму.
***
Он еще какое-то время вежливо улыбается Джотаро и миссис Холли, пытаясь поддержать беседу и выковыривая из памяти забытые слова, но он все еще слишком уставший, и Джотаро только тихо цокает, когда Холли прогоняет его хотя бы прилечь. Нориаки делает себе мысленную пометку хотя бы поговорить с ним потом. Но тело все еще плохо слушается от усталости и боли, и тяжелые веки смыкаются, стоит ему только коснуться подушки. Во сне Нориаки видит, как его шею сжимают когтистые ледяные руки, и когда он просыпается среди ночи, пытаясь не задохнуться, то первым делом старается назвать все предметы, чьи тени расползлись по комнате в предрассветной темноте.***
Значит, Египет. Джотаро удается найти в дальней части дома, куда он предусмотрительно сбежал от суматохи, обрушившейся на них в связи с вынужденной спешкой. — Разве тебе не надо собираться? — с легким удивлением спрашивает Нориаки, глядя на съежившегося сидящего Джотаро. Не криви спину, сказала бы его мать, но он сдерживает комментарии. Проходит несколько секунд, прежде чем от Джотаро доносится ответ вместе с облаком сигаретного дыма: — Нет. Он не поворачивается. Не говорит больше ничего: не похоже, чтобы ему хотелось разговаривать. Или он просто погружен в свои мысли. А может, ему и вовсе плевать. — Могу присесть? — чуть склонив голову, как будто его можно было увидеть, спрашивает Нориаки. Не из особой вежливости — стоять подолгу ему все еще сложно. Джотаро ничего не отвечает, но немного двигается в сторону, чтобы освободить место. Тушит сигарету о дно пепельницы и достает новую. Протягивает одну Какёину: — Будешь? — Не курю. — Как знаешь, — пожимает плечами Джотаро и убирает пачку в карман. На особенно холодном ветру шелестят оставшиеся на деревьях листья, и в этом шелесте теряется тихий смешок: — Моя мама, наверное, убила бы меня, если бы я курил в доме. — Хреново тебе. — Наверное, — улыбается Нориаки, но долго держать улыбку ему не удается, потому что боль снова дает о себе знать, и он хмурится, чтобы ее скрыть. Сложно понять, что болит сильнее и из-за чего, но выдавать это ни в коем случае нельзя — если он будет выглядеть слишком плохо, его точно оставят в Японии. Сейчас еще слишком сложно поддерживать в себе нужный уровень ярости… Но он должен лично увидеть мертвое тело Дио. Просто обязан. — А ты? Голос Джотаро выдергивает его из минутных размышлений. Нориаки смаргивает образ Дио перед глазами. — Прости, ты что-то говорил? — переспрашивает он, внезапно понимая, насколько нелепо звучит. — Тебе не надо собираться? — просто уточняет Джотаро, натягивая козырек фуражки ниже на глаза. — Домой я уже не успею. Да и сомневаюсь, что родители меня в таком виде куда-то выпустят, — невесело хмыкает Нориаки себе под нос, заставляя Джотаро сделать следующую затяжку как-то слишком резко. Стыдно? Злится? — Лучше просто извинюсь потом. Похоже, этот ответ удовлетворяет Джотаро, или он просто решает, что все это не его дело. В любом случае, больше он ничего не говорит — только выпускает дым в воздух. Существование Нориаки словно перестает его интересовать, и его можно понять — ему и без того есть, о чем беспокоиться. Сидеть на одном месте холодно, сидеть рядом с кем-то, кто не хочет разговаривать даже ни о чем, чтобы разрядить обстановку, сложно, но шевелиться больно, да и заняться пока что больше нечем. Эти отвратительные моменты, когда взрослые слишком заняты сборами, и ни помочь, ни отвлечься. Делай, что хочешь. С новым потемнением в глазах Какёин вдыхает глубже, пытаясь холодом прогнать раздражение от уж слишком знакомого чувства. — Ты мог убить меня, — выпаливает он, прежде чем понимает, что только что сам думал, что Джотаро и так есть, о чем подумать. Но злость комом червей копошится в груди, и он просто ничего не может с собой сделать. — Почему в итоге спас? Джотаро поднимает на него глаза. Смотрит пристально и как-то саркастично, что ли. В итоге усмехается: — Принципы. — Я серьезно. — Кто знает, — в который раз за день бросает Джотаро и снова пожимает плечами. Больше желания разговаривать у него нет, и он кладет новый окурок в наполнившуюся пепельницу, после чего поднимается, чтобы куда-то уйти. Когда его шаги становятся неразличимыми, Какёин позволяет себе выпустить скопившееся напряжение шумным вздохом. На душе ему мрачно и тревожно, но все больше мешает ненависть. Очень сильная — к Дио, еще большая — к себе. Назад он возвращается, когда тянуть время в одиночестве из-за холода дальше не может, и все оставшееся до отправления время смотрит в окно. Ветер продолжает беспощадно срывать с деревьев оставшиеся бесцветные листья, и на душе становится пусто.
