i swear this time it won't turn out the same
20 февраля 2020 г., 22:44
До аэропорта добрались достаточно быстро. Уже совсем вечер — ни пробок, ни особой толпы. Даже почти не стали задерживаться на таможенном контроле — не особо много желающих полететь в Египет в ноябре — но все равно в ногах накопилась усталость от слишком долгого пребывания в вертикальном положении. Какёин нервно стряхивает с себя ощущение затекших конечностей — сколько он толком не отдыхал?
Дио определенно не был лоялен к своим подчиненным, по крайней мере, к некоторым из них.
К горлу подступает приступ тошноты, когда голова гудит свежим приступом боли. Песок пересыпается в ушах, сыплется за шиворот и отдает в ноги, которые, кажется, вот-вот перестанут держать. Перед глазами темнеет, еще немного — и точно вырвет…
— Какёин?
Из оцепенения выводит рука мистера Джостара на плече и его обеспокоенный голос. Почему-то лишняя тяжесть заставляет хотеть сложиться пополам прямо здесь только больше, но он все-таки слишком воспитанный для этого. И без того уже выделился за последние дни.
— Выглядишь совсем бледно. Как себя чувствуешь?
Здорово, теперь внимание всех приковано к нему. Абдул смотрит на него так же, как и мистер Джостар, Джотаро только бросает мрачный взгляд из-под козырька фуражки, по которому вообще ничего нельзя понять.
— Да, — давит из себя Какёин, только потом понимая, какую чушь несет. — Я в порядке.
Больше он ничего не говорит, потому что во рту становится слишком влажно, а это чревато.
— Ты, часом, высоты не боишься?
Эх, если бы сутью проблемы было это.
— Нет, мистер Джостар, все в порядке. Голова разболелась, только и всего.
Джотаро отворачивается после этих слов, и это может значить, что угодно — стыд, или принятие ответа, или ему просто плевать. Не сдыхает, и ладно. Последний вариант был бы самым предпочтительным.
— Держись, скоро уже полетим, — приободряюще бросает Джозеф и только после этого отпускает его плечо.
Топот людей по полу отдает ощутимой болью в ушах, и Какёин думает еще раз о том, насколько же все-таки сильный Star Platinum, что так здорово его отделал. Интересно, как теперь предстать перед Дио, когда он уставший, разбитый и мучающийся от тошноты, подступающей к горлу с каждым новым приступом боли или ожидания встречи с еще вчерашним владельцем его разума. Ничего не поделаешь, сам вызвался, а значит — будет очень неловко, если его сейчас оставят в Японии как самого слабого, будет стыдно, и он точно никогда не отмоется от этого позора.
Но вскоре они действительно сидят на посадочных местах, и желудок крутит с не меньшей силой, чем кружится голова. Какёин надеется, что он сможет без особых приключений пережить хотя бы взлет.
Перелет ночной, так что в салоне быстро повисает тишина. Люди играют в сон, а кто-то действительно умудряется уснуть. Но им спать нельзя. На всякий случай. Какёин не видит Джозефа или Джотаро, что сидят сзади, но видит Абдула, что сидит справа от него, и он не спит, и отчего-то сомнений в том, что остальные тоже не спят, нет. Им это наверняка аукнется потом, но время еще есть — уж день отоспаться в Каире они точно смогут. Какёин вздыхает. Всего лишь день сна был бы как нельзя кстати.
Но он сидит у окна и, хотя напряжение сковывает все его тело, спустя какое-то время тишины мерзкая тошнота отступает, и он позволяет себе некое подобие дремоты, подперев голову рукой. По крайней мере, с закрытыми глазами боль переживать немного легче. Совсем немного, но даже этого достаточно, чтобы не чувствовать, как одежда пережимает горло, не давая дышать.
Они же и понятия не имеют о том, кто такой Дио. Они же и понятия не имеют о том, что даже вчетвером на одного одолеть его может и не выйти.
Кровь леденеет в жилах, как это всегда бывало, стоило только вспомнить имя Дио. Уже не страшно, он уже не под его контролем, уже должно быть свободнее, но… Но…
Но его не покидало чувство, что каким-то образом глаза Дио постоянно прикованы к нему. Прикованы с того самого момента, как он впервые его встретил, и прикованы с большей силой сейчас, когда он дерзнул вырваться из тисков судьбы, предрекавшей ему гниение заживо в кратчайшие сроки. Изучают. Следят. Не дают сделать лишний шаг. Дают понять, что он никогда больше не будет свободен.
Как минимум, пока хоть кто-то из них жив.
Это и заставляло его хотеть скрутиться от напряжения. Это и резонировало с болью, оставленной Джотаро. Дио был очень недоволен тем, что именно Джостар забрал у него его игрушку, на судьбу которой ему, разумеется, было плевать. Какёин чувствовал это каждой клеткой своего тела с той самой секунды, как пришел в себя. Чувствовал холод, порывом ветра, чьим-то случайным вздохом или мерным жужжанием кондиционера студивший его шею.
Как будто жесткая хватка когтистых пальцев на его шее не ослабла, а только сжалась сильнее, когда он смог начать отдавать себе отчет в мыслях и действиях.
Как будто боль была наказанием за то, что посмел выжить, посмел вырваться, пусть и не сам, вместо того, чтобы тихонько подохнуть в углу вместе со своим слабым Иерофантом.
Как будто ему хотели дать понять, что теперь из-за него в опасности ни в чем не повинные люди.
Совсем недавно еще слишком жесткие тиски одежды показались слишком свободными, позволяющими холоду гулять по коже и не дающими избавиться от стреляющей боли и напряжения хоть на одну чертову секунду.
И тогда они услышали жужжание.
Какёин усмехается про себя: никто даже не стал предполагать, что муха может быть самой настоящей. Быть может, потом это выльется в паранойю, но сейчас действительно что-то не так. Какёин не стал сомневаться, тут же концентрируя свое внимание.
Ощущение того, что к нему прикован взгляд Дио, оказалось оправданным. Почему он сразу не вспомнил о том, что у Дио много подчиненных?
Возможно, потому, что слишком много вспоминал самого Дио, и это не удивительно — уж его он помнит слишком хорошо.
Tower of Gray мерзко жужжит, когда его пытается поймать Джотаро, мерзко жужжит, когда Абдул выпускает Magician’s Red — и еще более мерзко жужжит, когда Какёин, наверное, впервые в жизни пытается быть полезным.
— Какёин Нориаки, — тошнотворно пищит стенд, маяча прямо перед его носом, — господин Дио мне много рассказывал про тебя!
Он бы, может, и не стал убивать, — благо, даже слабый Иерофант позволяет просто обездвижить, не обезглавить — но меньше всего на свете ему бы хотелось знать, что именно рассказывал Дио. Хорошо, если только о слабостях Иерофанта. Хорошо, если не о его собственных слабостях. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то еще был впутан во все это — и уж тем более обычные жители.
Кровь некоторых из них мерзко капает на пол салона за его спиной.
К головной боли прибавляется еще и боль во рту — этот ублюдок умудрился раскроить еще и его — но Какёин не жалуется. Меньшее из зол, что могло с ним приключиться за этот злосчастный полет.
Слышать слегка обеспокоенный голос Джотаро, когда кажется, что он не справился, даже в чем-то мило. Если бы только оно стоило волнения. Если бы только он сам стоил волнения.
Мистер Джостар садит самолет на воду в океане черт знает где, и Какёин понимает, что даже перспектива где-нибудь застрять в беспомощности и ожидании подмоги с суши не сильно пугает или задевает. Впервые дышать становится легче, и он позволяет себе саркастичный и беззлобный выдох, когда узнает, в который раз Джозеф терпит крушение на самолете.
Сидеть в воде черт знает где — удовольствие сомнительное, но мимо глаз Нориаки не проскальзывает и то, как уверенно, пусть и недолго, на него смотрит Джотаро.
***
Можно было сделать вывод, что Гонконг встретил их наконец-то сушей под ногами, вкусной едой, новым сражением и новым союзником. Какёин чувствовал некоторое облегчение от осознания, что не он один в свое время попался в ловушку Дио, но признаться в этом не мог — стыдно. Но все равно легче. Приличия ради стоило бы спросить у Джотаро, как там его раны и нужна ли помощь с обработкой. Он бы фыркнул что-то в духе "Да похуй" и ушел курить, но это все равно было бы, как минимум, вежливо с его стороны. Пусть даже его вежливость несколько пошатнулась в холодных морских водах. Хотя, как минимум, он не был курильщиком, у которого промокли все сигареты. Это все было бы очень хорошо и очень здорово, но, стоило им переступить порог номера в отеле, в котором они остановились на эту ночь, как усталость прошедших дней, тянущая головная боль и общая слабость заставили Какёина просто упасть на кровать прямо в одежде и перестать существовать на какое-то время. Сон, наконец-то можно толком поспать. Когда его глаза распахиваются в ужасе, за окном еще глубокая ночь, а номер тонет в мягком свете прикроватной лампы. Тело ноет, сдавленное помятой одеждой и остатками боли. Глотать все еще больно, но оно и не удивительно — стенд Башни успел постараться, разодрав рот изнутри. Не так сильно, как мог бы, но признательности за это особо не ощущалось ни тогда, ни сейчас. Джотаро лежит на соседней кровати, сложив руки под головой и закинув ногу за ногу, и смотрит в потолок. Фуражка чуть сползла на лицо, и выглядит он в этой позе как один из бездомных, что спят на лавках, пока они проходят мимо по своим делам. Злая ассоциация, ловит себя на мысли Какёин, но какая, к черту, разница? Он устало запускает руку в волосы. Даже намека на ощущение отдыха нет. Возможно, есть смысл раздеться да попробовать получить хоть какие-то остатки сна, но с тем же успехом можно вовсе не ложиться и хотя бы не смотреть раз за разом на... Хотя бы не смотреть, во что Дио превращает его и все, что ему дорого. Хотя бы не трястись от смутного ощущения неминуемой катастрофы, что следует за ним по пятам. Хотя бы не просыпаться в панике и ненависти к себе за то, что позволил себе верить в весь этот бред. Чуткий слух, годами натренированный улавливать малейшие изменения вокруг, не пропускает тихий шорох в стороне. Джотаро поправил фуражку и даже повернул голову в его сторону. — Я тебя разбудил? — вяло, уныло, но как-то буднично спрашивает Какёин, заранее готовя порцию извинений. Все-таки ночевать в компании для него не было делом привычным, а просыпаться вот так, не скрытым от посторонних глаз одиночеством, было верхом неловкости. — Нет, — чуть подождав, словно обдумывая саму необходимость ответа, отвечает Джотаро. Можно подумать, что этим он разговор и настроен завершить, но он продолжает: — Ты всегда так дергаешься, когда спишь? Его голос звучит даже как-то... Неуверенно? Это в какой-то степени даже мило, думает Какёин, ведь наверняка ему с его агрессивностью и замкнутостью не по нраву делить пространство с кем бы то ни было, не говоря уже о ком-то настолько нервном и слабом, что не способен спокойно справиться с обычным кошмаром. Или, может, он пытается проявить хоть какое-то сочувствие — все равно теперь путешествие явно затянется, невозможно будет просто игнорировать тех немногих, кто на его стороне. События последних дней показали, что спокойно добраться им никто не даст, так что, возможно, это был просто расчет. Все равно в какой-то степени мило. Какёин пропускает волосы через пальцы, поднимается с постели, и на его лицо падает длинная прядь. — В последнее время — часто, — признается он, не особенно желая раскрывать, о каком именно промежутке идет речь. Если толковый, догадается сам. — Прости, если не даю уснуть. — Все нормально. Просто интересно, — Джотаро пожимает плечами и тоже поднимается, очевидно, собираясь идти курить. — Это же просто сон. В его голосе не слышно желания унизить и задеть, но, если быть совсем уж честным, в его голосе вообще ничего не слышно. Это могла быть констатация факта, или искренний интерес, или попытка ткнуть в слабость. Или, может, он тоже чувствовал себя разбитым и злым от недостатка сна, помутневших перспектив вообще когда-либо добраться до Египта и настоящей, а не призрачной, вероятности, что некому будет его встречать, когда они все-таки вернутся домой. Может быть, он просто не понимал, как можно переживать из-за чего-то далекого и нереального, когда они постоянно находятся в настоящей опасности, и если уж и стоит о чем-то переживать, так это о ней. Какёин смахивает с себя эти мысли. Он не подписывался расшифровывать его мысли, пусть думает, что хочет. Рывком поднимается с кровати, чувствуя, что отчего-то начинает закипать. Серьезно, в чем дело? Не Джотаро виноват в том, что он видит, когда закрывает глаза. Он не обязан делать вид, что ему не плевать, все честно. Но Нориаки плевать. Он скидывает с себя порядком помятый плащ, и Иерофант небрежно цепляет его на одну из вешалок. Надо в душ. Надо залезть под воду и тогда, может быть, получится немного успокоиться. Джотаро следит за ним, не решаясь пока что уйти на балкон и не понимая, а что он такого сказал. Впрочем, ему это быстро надоедает, и он открывает дверь. За спиной раздается шумный вздох. — Знаешь, — Какёин искренне пытается выровнять так и норовящее сбиться дыхание. — Я очень рад, что ты можешь позволить себе так считать. Они расходятся по разным углам, оба прекрасно понимая, что на самом деле он хотел сказать. Когда Нориаки возвращается из душа, он твердо намерен извиниться за неадекватную реакцию и все-таки поинтересоваться, не нужна ли какая помощь. И во что бы то ни стало не дать себе снова заснуть. Но Джотаро лежит, повернувшись к нему спиной и укутавшись в одеяло чуть ли не по уши. Лампа все еще горит: или он все же не собирается спать, или благоразумно оставил, чтобы сосед не собрал по пути все углы. В любом случае, светильник Какёин трогать не стал и со вздохом снова опустился на кровать. Прости, он хочет сказать. У тебя и своих проблем хватает. Я постараюсь быть спокойнее, в конце концов, сны — это просто сны. Он хочет сказать. Крутится на языке, просится наружу, но что-то давит на грудь, что-то давит на уши — стыд, нечеловеческий стыд, да и Джотаро явно растерял желание хоть о чем-то говорить, — и Какёин решает отложить это дело до утра. Возможно, оно и к лучшему. Тревога и стыд уж точно не дадут сомкнуть глаз до самого рассвета. Когда он просыпается ранним утром, совершенно не помня, как он все-таки отключился, из его глаз текут предательские слезы, а щеки горят от стыда, и он искренне рад тому, что Джотаро куда-то ушел, в призрачной надежде, что хотя бы этот позор он не видел.
