naked but safe and lifelessly yours
23 июня 2021 г., 04:39
Примечания:
большая часть
ближе к середине нсфв
ближе к концу боль
— Возрадуйтесь, дети! — как-то слишком радостно вещает мистер Джостар, обращаясь сразу ко всем. — Сегодня мы будем спать по-человечески.
Они стоят в холле дорогущего отеля, куда они заглянули в попытке узнать, есть ли свободные места. Какёин уставился взглядом в глянцевую плитку на полу. Все выглядит так дорого, что даже стоять здесь в своих запыленных от дороги ботинках стыдно.
— А мы не можем поехать дальше? — раздраженно бросает Джотаро, не то недовольный словом «дети», не то отсчитавший все время с начала путешествия, не то просто не желающий участвовать в подобной растрате денег.
— Не можем, — беззаботно, но в то же время и безапелляционно отрезал Джозеф. — Во-первых, завтра подъём рано. Во-вторых, нам предстоит пересечь аравийскую пустыню, и там вам уж точно никто отдохнуть не даст. В-третьих, все равно сейчас нам уже никто не продаст то, что нам необходимо. Берите ключи и идите отсыпаться. Это может быть уже последней остановкой в приличном месте до самого Египта.
Джотаро фыркает, но ключ из его руки берет и, взглянув на номер, удаляется к лифту.
— Я пойду с ним, — быстро предупреждает Какёин, убегая за ним. Пусть бесится, сколько хочет, мистер Джостар все равно прав.
Говорить это вслух и прямо он, разумеется, не станет.
Когда он видит номер, то не может не подумать о том, как же рад, что не знает его стоимости. Даже в Сингапуре не было настолько просторно и шикарно, хотя там они останавливались явно не в самом последнем отеле. Не хватает только слоя золота на раме зеркала, но это было бы совсем слишком. Кровати выглядят так удобно, что внезапным напоминанием ноет затекшая от бесконечных переездов спина.
Джотаро только бросает вещи и, не сказав ни слова, идет на балкон, закрывая за собой дверь. Наверное, стоит подойти к нему и спросить, чего он так резко взбесился, но что-то подсказывает Какёину, что прямо сейчас это будет не лучшей идеей. Вместо этого он решает сходить в душ и попытаться холодной водой смыть с себя невыносимую жару последних дней. Боже, здесь же только начинается лето, внезапно осеняет его. Дальше будет только жарче.
Мысль о предстоящем переезде через пустыню радует в последнюю очередь.
Ну. Он знал, на что шел.
— Эй, — зовет он Джотаро, когда наконец-то выходит к нему на балкон раздетый по пояс и с полотенцем на плечах. Ветер приятной прохладой холодит кожу, и он искренне не понимает, почему Джотаро так упорно не хочет снимать хотя бы верхнюю одежду. — Ты чего?
Джотаро отвлекается от высматривания горизонта и оценивающе, что ли, окидывает его взглядом сверху вниз.
— Не замерзнешь?
— Ты серьезно?
— Ночью будет холодно.
— А сейчас я высохну за пять минут. Самому-то не жарко?
Джотаро больше ничего не говорит и отворачивается. Выглядит он, в целом, неплохо, но вряд ли из-за достаточного количества сна. Скорее, благодаря тому запасу сил, что был у него изначально. Какёин продолжает смотреть на него, надеясь, что взгляд его не слишком пристальный. Это неловко, насколько неловко затянувшееся молчание, но чем дольше он смотрит, тем более нелепым было бы отвести глаза.
— Похуй, — резонно заключает Джотаро, все так же глядя вдаль. Может быть, это должно было ответить на последний вопрос, может, на все, может, он просто решил относиться к жизни философски.
— Мы уже скоро приедем, Джоджо, — бормочет Какёин, положив руку ему на плечо. Он мог бы поклясться, что чувствует напряжение мышц под его ладонью. — Осталось всего лишь переехать пустыню.
— И еще хер знает сколько таскаться по Египту, — устало, но раздраженно бросает Джотаро. — Ты же не думаешь, что Дио такой возьмет и прям к дверям особняка проведет?
— Как минимум, мы можем сузить круг поиска до Каира.
— Это здорово помогает делу.
— И у нас еще достаточно времени в запасе.
— Не сомневаюсь.
— Джоджо.
— Что?
Какёин делает глубокий вдох, чуть прикрыв глаза, и разворачивает его к себе. Руку с плеча не убирает и говорит:
— Мы успеем. Мы все делаем правильно и движемся так быстро, как только можем.
— И поэтому остановились, хотя еще даже не стемнело, в самом дорогом отеле в округе.
— До утра мы транспорт не найдем, как ты ни пытайся. Лучшее, что мы сейчас можем сделать, — это как следует отдохнуть, чтобы завтра никто не помер среди пустыни.
— Да знаю я! — шипит Джотаро, даже сам не понимая, что именно его так задевает. Вот не надо только его утешать. Он не настолько неженка, чтобы не справиться с простым ожиданием.
— Тебе нужно остыть, — выдыхая, отмечает Какёин и все-таки убирает руку.
— Ага.
— Нет, я в прямом смысле, — беззлобно и немного устало поясняет он. — Ты не успокоишься, пока бесишься от жары.
Джотаро ничего не отвечает и просто поджигает новую сигарету. Хочется попросить у него одну или хотя бы затянуться, но не хочется дергать его лишний раз. Он молчит и делает одну затяжку за другой без перерыва. Минуты сменяют друг друга, пока он чуть более расслабленно не кивает в сторону пачки, небрежно брошенной на стеклянный столик.
— Бери, если хочешь.
— Спасибо, — сухо говорит Какёин, поднося сигарету к губам. Джотаро снова задерживает на нем взгляд. Это странно. Так он выглядит одновременно старше и младше своих лет. А еще — сколько бы раз Джотаро ни видел его с мокрой головой, отделаться от мысли, что эта его длинная мокрая прядь выглядит как тряпка или сопля, он не может.
— Джотаро, — наигранно-серьезным голосом привлекает его внимание к себе Нориаки. — Что ты пытаешься во мне высмотреть?
Джотаро понимает, что на кончике его сигареты образовалось уж слишком много пепла, пока он его не стряхивал. На хитрой роже друга видна довольная ухмылка, и Джотаро кажется, что еще чуть-чуть — и он взорвется.
— Ты прав, — он тушит окурок о дно пепельницы. — Мне нужно остыть.
Он спешит залезть под холодную воду, изо всех сил стараясь не думать о том, насколько же нелепо и забавно выглядят мокрые рыжие волосы, или насколько же спокойнее было, пока это тщедушное, но жилистое тело ютилось у него на коленях в попытке вырвать из лап бесконечных кошмаров хоть пару минут сна в пути. Насколько же было проще, пока можно было хоть несколько дней думать только о дороге, не строя бесконечные сценарии того, что будет, когда они наконец-то доедут.
Когда он выходит из душа, на улицу уже опускаются сумерки. Какёин, к счастью, додумался надеть рубашку — это видно даже через стекло балкона, куда он решил перебраться с невесть откуда взявшейся книгой — но сам Джотаро не стал утруждать себя подобным. Все-таки долгожданная свежесть действительно несколько успокоила разгоряченную голову.
— С лёгким паром, — усмехается Какёин с кресла и захлопывает книгу, когда дверь на балкон снова хлопает.
Джотаро хмурится, падая на соседнее:
— Не отвлекайся.
Какёин пожимает плечами:
— Все равно уже темнеет.
— Как скажешь.
Щелчок — загорается зажигалка.
— Надо еще взять, — рассуждает Джотаро. — Нам так и до утра не хватит, а там еще и ехать черт знает сколько.
— Из нас двоих продадут скорее тебе, чем мне. Да и мы в мусульманской стране, не факт, что тут вообще есть табак.
— Им нельзя не только пить?
— Курить тоже.
— Черт.
— Но можешь попытать удачу, может, туристам и продают.
— Пофиг, ночью схожу.
— Ты вообще когда-нибудь спишь?
— В дороге спал.
— Наверняка этого достаточно, — беззлобно, но все же немного едко замечает Какёин, про себя отмечая раздражение. Он вообще может доносить свои мысли без вот этой бредовой пустой злости?
— Забей, — Джотаро выдыхает дым. — Все равно не происходило ничего, чтобы меня утомить.
— Джотаро, — почти шепчет Нориаки, как если бы хотел что-то сказать, но стеснялся, а уже выпалил, и надо договорить мысль до конца. — Прости. За Сингапур. И за Пакистан. Мне не стоило лезть, куда не просят. Просто ты не спишь, вот я и...
Джотаро перебивает его, нахмурившись:
— Забей.
Это давит, потому что кажется, что больше он ничего не скажет и разговор продолжать не хочет. Но он так же внезапно продолжает:
— Я просто не могу уснуть.
— И ходишь потом бесишься.
— Да. Сам в дороге не лучше был. То-то ты такой нервный.
— А ты попробуй на тех дорогах поспи, еще и в машине, еще и когда почти все место занимает кто-то еще.
— Да иди ты.
— Но я не жалуюсь! — улыбается Нориаки, и Джотаро позволяет себе отметить, что волосы из тряпки или сопли уже почти полностью превратились назад в волосы. — На тебе спать было даже почти удобно.
— Обращайся, — фыркает Джотаро, переводя взгляд на темнеющее небо, на котором уже начали проступать звезды. В Южном полушарии они должны быть ярче, чем дома, но свет от городских огней наверняка не даст насладиться отличиями в полной мере. Что ж. В пустыне у них будет время и на это.
Джотаро передергивает от прохладного порыва ветра, холодящего и без того остывшую кожу. Мысли о пустыне его совсем не радуют, но он не в том положении, чтобы быть чем-то недовольным.
Где-то под окнами сигналит машина, и город загорается ночными огнями. Никто больше не произносит и слова, как будто усталость бесконечной дороги наконец-то взяла свое. Так может пройти минут десять, или полчаса, или два часа. За временем следить не хочется, потому что тогда приблизится завтрашний день, а прямо сейчас его нет, прямо сейчас есть только этот вечер, и какая-никакая, но свежесть, и даже немного замерзшее тело, и Какёин, который сидит и думает о чем-то своем, как делает всегда, и даже не знает о том, насколько нелепо и странно выглядит, когда ветер задувает его длинную прядь ему в лицо.
Когда кажется, что лучшим вариантом будет остаться здесь на всю ночь, чтобы мерзнуть, пока яростное солнце не сожжет кожу к чертям, Какёин поднимается со своего места. Лицо у него как-то странно перекошено, как если бы он подумал о чем-то плохом, ну или просто захотел спать.
— Пойду посмотрю, идет ли здесь по телеку хоть что-нибудь на английском, — устало тянет он. — Про японский, сам понимаешь, вообще молчу. Или с тобой сходить за сигаретами?
— Сам схожу, — отвечает Джотаро и тоже поднимается со своего места. Голова кружится от резкого движения, но оставаться мерзнуть в одиночестве хочется еще меньше. Лучше сделать хоть что-то полезное.
— Буду ждать, — заговорщически улыбается Какёин, открывая балконную дверь. — Мало ли на тебя нападут в подворотне, и утром придется искать тебя по всем канавам, потому что я лег спать и не дождался тебя.
Джотаро прекрасно знает, что он просто издевается, так что только фыркает себе под нос и проходит за ним.
Он уверен, что Нориаки не серьёзно — все равно провалится в сон, как только коснется головой подушки, — и его пробивает наивное удивление, когда он возвращается и видит, что его действительно ждут.
Намного позже, когда многие вещи уже вымоются из памяти под гнетом насущных дел, Джотаро будет думать, что было в этом вечере что-то. Всегда что-то остается от дурацких разговоров перед сном, когда кажется, что можно было бы сказать и еще что-нибудь, если бы ночь была длиннее, и это было бы важно. Так важно, как не бывает больше никогда.
***
— Кто-нибудь, кстати, понял махинацию с верблюдами? — весело спрашивает Какёин, стряхивая пепел на землю. Так обычно школьники спрашивают друг у друга о сложных заданиях после очередного теста. Они стоят и курят возле входа в двухэтажное здание, которое оказалось, похоже, здешним аналогом отеля. — Я нет, — сознается Польнарефф, затянувшись в очередной раз. — Я нет, — сознается Джотаро. — Но ты же знаешь деда. — Интересно, правда ли они стоят столько, сколько он предложил за них. — Нет, конечно, — Джотаро указывает на очевидное. — Это был риторический вопрос. Хвала всем богам, на этот раз они приехали под вечер. Все равно жарко, душно и по ощущениям в таком климате только и остается, как растаять, что сливочное масло. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, как было при сражении со стендом Солнца. Какёин тогда единственный более-менее быстро пришел в себя. «А надо было голову закрывать!» — говорил он с важным видом. И все равно на следующее же утро схватил легкий тепловой удар. Ха-ха. В таких условиях и захудалая пустынная деревушка покажется оазисом и куском рая на земле. Но Нориаки все равно гордо чувствует ощущение левел-апа, через который они все прошли, если бы нечто подобное существовало в реальной жизни. — Как они все ходят в черном? — спрашивает Польнарефф, когда мимо них проходит очередной местный, укутанный в черное с головой. — Жара же. — Здесь жарко в любом случае, — резонно замечает Джотаро. — Так хотя бы не сгоришь. — Справедливо, конечно, — Польнарефф чешет затылок. — Непривычно это все. — Новая культура все-таки, — аккуратно добавляет Какёин. — Места другие. — Да я не о том, — отмахивается Польнарефф. — Хотя и это тоже. — Хорошо, а о чем тогда? — День рождения у меня где-то на днях, — он разводит руками. Справедливо, дни считать сейчас удобно в контексте «пятьдесят минус сколько мы там проехали», а не глядя на календарь. — А значит! Рождество тоже скоро. — Сейчас же декабрь, точно, — Какёин бьет себя по лбу. — Вроде и знал, а как-то не вяжется. — Сколько тебе лет? — спрашивает Джотаро, выдыхая дым в сторону. — Двадцать два! — гордо возвещает Польнарефф. — Я в самом расцвете сил! — Я думал, после двадцати уже просто стареют, — наигранно бурчит Какёин. — Согласен, — подыгрывает Джотаро, выкидывая бычок и сочувственно кладя руку Польнареффу на плечо. — Сочувствую тебе. — Ничего, я это запомню, — типа злопамятно обещает Польнарефф и тоже тушит сигарету. — Посмотрю я на вас, когда самим по двадцать стукнет. — Запомнит он, — тихо смеется Какёин, но так, чтобы его было слышно, и тоже заканчивает курить. — Что-то давно тихо. Мистер Джостар в порядке? — Иди проверь, — хмыкает Джотаро, кивая в сторону Польнареффа. — А почему сразу я? — Потому что я тебя проверял в прошлый раз. Или тебе про стенд Справедливости напомнить? — глаза Джотаро хитро блестят из-под козырька его фуражки. А ведь и правда. После того случая как-то подобных ситуаций больше и не было. Хорошо бы, конечно, чтобы и сейчас обошлось. Так, ребята, которые от Дио, давайте там, подождите еще хоть часика два, а то дышать ну просто нечем. — Делать мне больше нечего, — фыркает Польнарефф, но направляется все-таки в сторону входа в отель. Молодец, научен уже, что сначала дело, а потом вали на все четыре стороны. — Бывайте, малышня. — Язык бы оторвал, — тихо бубнит Какёин, когда уже точно уверен в том, что Польнарефф не услышит. — Что такое? — Джотаро переводит взгляд на него. — Слово это ненавижу. Уёбское какое-то. Правда, ненавидит.***
— А ты уверен, что Рождество празднуют именно так? — спрашивает Какёин, пока Джотаро выгребает все содержимое холодильника в их номере. — Удивительно, что у них тут есть алкоголь. — А кто не хочет заработать, — замечает Джотаро, и Какёин качает головой: справедливо. — Деду будет все равно. Нориаки сидит на ближайшей к нынешнему положению Джотаро кровати. Верхней одежды на нем нет, и верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Уже темно и прохладно, так что уже нет риска благородно и гордо умереть от своих шерстяных шмоток, но остыть все равно приятно. Джотаро этот его порыв тоже разделил, скинув с себя пропитанный потом плащ. — Родители всегда боялись отпускать меня одного надолго, — говорит Какёин. — Думали, что чем-то таким все и закончится. — Тебе пойдет на пользу немного плохого влияния. — Ты очень самокритичен, — Нориаки по привычке закатывает рукава рубашки и принимает у Джотаро первую банку пива. — Благодарю. — Ручка есть? — Джотаро поворачивается в его сторону и стоит, сжав банку пива в собственной руке. — Да. А зачем тебе? — Покажу чего. Нориаки ставит на пол уже успешно открытую банку — «так, только не пролейся, а то я тебя знаю» — и тянется к своему нелепому портфелю за ручкой. Протягивает Джотаро. — Мерси, — говорит он с жутким акцентом. Должно быть, шутка такая. Вообще Нориаки не был уверен в том, что это возможно. Типа, вот так пробить банку снизу и тут же выпить все содержимое. Впечатляет, хотя и очень сомнительно в то же время. — В тюрьме так баловался, — заключает Джотаро и берет следующую банку. Ее он открывает уже нормально, но это не проблема: проблема в том, что скоро пойдут напитки покрепче. — В которую ты сам себя запер. Охранникам, должно быть, было весело. — Они ссались при одном виде меня, — отпил большим глотком. — Ты слишком высокого мнения о себе, — замечает Нориаки, подбирая свою банку с пола. Джотаро присаживается рядом с ним. С мебелью в номере не особо богато на этот раз: две кровати, стол и холодильник. Занавески на окнах. Ванная в коридоре. В общем-то, и все. Джотаро, судя по всему, тут явно спокойнее, чем в роскошных аравийских отелях. — Где ты этому научился? — По телеку увидел как-то. — И повторил? — глоток. — И повторил, — глоток. В коленях становится теплее. Странное чувство. Как будто кости и хрящи там превратились в вату. Приятно. — А, кстати, — Нориаки поднимает вверх указательный палец, допив свой алкоголь и негласно прося еще. Джотаро поднимается, сминая в руке и собственную пустую банку. — Польнарефф вот сказал, и я подумал… — Логично. — Да подожди ты. Когда у тебя день рождения? Джотаро отворачивается от холодильника: — А что? — Просто интересно стало. — В январе. — Прикольно, — решает Нориаки. — У меня в августе вот. — Лох. — Сам такой. — Тут минералка есть. Будешь? — Нет, спасибо. — Выпей, а то утром плохо будет. — Я, по-твоему, совсем пить не умею? — Совсем. — Ладно, давай. — Быстро же ты сдался. — Я тебя проверял. — На что? — Джотаро слегка улыбается, но протягивает маленькую бутылку Нориаки. — Не знаю. Не придумал еще, — он прижимает холодное стекло к щеке, ко лбу. — Как же хорошо. У них есть еще что-нибудь? — Что-нибудь есть, — говорит Джотаро. — Тут даже есть алкоголь. — А это ничего? — В смысле? — Ну, на нас напасть могут. — Могут, — говорит Джотаро. — А еще я больше терпеть не могу свою сраную бессонницу, а Star Platinum им все равно не победить. — Ты очень высокого мнения о себе. — Хочешь возразить? — Не особо, — Какёин протягивает ему минералку назад. — На, давай тоже. — Мне не надо. — Давай-давай. — Я не такая пушинка, как ты. — Обезвоживание никто не отменял. Давай. — Ладно, — Джотаро допивает воду. — На самом деле, если что серьезное, я справлюсь. Или вы поможете. Нориаки фыркает. — Ну что там? — В душе не ебу, что тут написано, так что берем, что есть, — достает из холодильника небольшую бутылку чего-то. Скорее всего, будет крепкое. — А тут есть кола или типа того? — осторожно интересуется Нориаки. — Есть, — отзывается Джотаро. — Намешать хочешь? — Да, — Нориаки кивает, хотя Джотаро все равно сейчас не может увидеть. — Не люблю крепкое пить. — Лох. — Слышишь, ты?.. — Да? — Джотаро теперь точно улыбается. — Ничего. Раз уж стоишь, сам размешивай. Джотаро берет стакан с ближайшего и единственного стола в этой комнате — дует в него еще зачем-то — и еще один. Мешает сладкое что-то им обоим. — Не забывай, — он говорит, протягивая стакан Нориаки, — сам не заметишь, как развезет. — Я в курсе, — кивает Нориаки и делает небольшой глоток, чтобы не разлить сладкую жижу. От крепкого алкоголя горчит немного, но он разведен, так что пить можно. — Откуда? — шумно отхлебнув, спрашивает Джотаро. — Я знаю много разных вещей, — Какёин заговорщически подмигивает. — Мое мнение о тебе было ошибочным, — Джотаро осматривает его сверху вниз, хотя когда они сидят, то разница в росте между ними не так уж и велика. — А что ты обо мне думал? — Нориаки нарочно склоняет голову к плечу и смотрит на Джотаро. — Разное, — Джотаро пожимает плечами, не собираясь вдаваться в подробности. — Курить идешь? — Да. А куда мы? — Окно откроем. — А нас не убьют? — У нас есть Star Platinum. — И Hierophant Green! — И Hierophant Green. — Пошли. Джотаро открывает окно — честно говоря, оно и так было открыто, он просто открыл шире — и в комнату врывается свежий и прохладный ночной воздух. Как же хо-ро-шо. Звезды сошли с ума светить так ярко, так что Нориаки опирается одним локтем на подоконник и принимает сигарету из руки Джотаро. — Спасибо. Джотаро угукает в ответ. Это невероятно. Звезды в южном полушарии сошли с ума и светят, как бешеные. Нориаки ловит себя на том, что слишком редко видит истинную красоту Млечного Пути, живя в городе. На ночь деревня умирает — света нет и до утра не предвидится — и в очередную пустынную ночь Нориаки смотрит в небо и не верит своим глазам, когда это видит. Это красиво — потому что вечно, и потому что ему нравится думать обо всем и ни о чем одновременно. Небо падает на землю, но это, скорее, потому что алкоголь начинает бить в мозг, и перед глазами все начинает плыть буквально на пару миллиметров. Надо отпить еще. — Я думал, ты злодей, — внезапно выдает Джотаро. А, они же говорили об этом. — Почему? — Нориаки чувствует, что улыбается широко, шире, чем он привык. — Стенд у тебя… — Какой? — Да не перебивай. Странный. — Странный? — Такой способности ожидаешь от злодея. Нориаки пристально смотрит на него и взрывается смехом. Не тем истеричным, как в битве с владельцем стенда Солнца — он потом еще долго краснел, или, может, жарко было просто — а коротким, веселым и настолько искренним смехом, что Джотаро хмурится: такого он раньше не слышал. — Если уж так говорить, — Нориаки затягивается, — то я, скорее, второстепенный персонаж. — Почему? — Потому что я делаю то, что и должен делать такой персонаж, очевидно! — он заправляет прядь за ухо. — Ну вот смотри: с тобой подрался? Подрался. В компанию навязался? Навязался. — Никуда ты не навязался. — Тихо, — снова поднимает указательный палец. — Стратегию боя придумываю? Придумываю. Джотаро кивает. — Вот. Проблемы приношу? Приношу. — Нет. — Да завались, — цокает Нориаки. — Короче, да, с такой точки зрения я идеальный второстепенный персонаж. — А кто тогда главный? — Ты, разумеется, — хихикает Какёин. — Я думал, дед. Это все-таки его история, — Джотаро тоже улыбается. — Он слишком стар. — Я не скажу ему, какого ты о нем мнения, — повторяет нечто подобное, сказанное уже черт знает сколько времени назад. Сигареты затухают. — Еще по одной? — Пожалуй. Намешай еще. — Давай стакан. Джотаро делает им новую порцию импровизированных коктейлей — на этот раз крепче, колы тут не то чтобы много — и говорит, ставя полные стаканы на подоконник: — Кстати, — вообще не кстати звучит, — а ты думал, куда дальше? Ну, после школы. — Не знаю, честно, — Нориаки наклоняется к огню зажигалки Джотаро. — Да, спасибо. Где там на второстепенных персонажей учат? Джотаро молчит, потому что на такое не хочется отвечать вообще. — Прости, — неловко улыбается Нориаки. — В моей голове это было смешнее. — Это было смешно. — Да ну? — Забей. — А ты? — Что я? — Думал, куда дальше? — Нет, — Джотаро бы мог развить мысль, и Какёин не лезет со своими комментариями, чувствуя то же. Но ему не хочется. — Так ты тоже? — Ну блин, когда ты хорош в чем-то и понемногу, то, считай, не хорош ни в чем. — Справедливо. — Я думал, ты меня поддержишь. — Зачем? — Справедливо. Они оба смеются. Еще глоток. И еще глоток. И еще. Разговор вяжется легче — и как можно было не заметить, что Джотаро так-то неплохой собеседник? — и они говорят обо всем на свете. О скорпионе, которого Джотаро сегодня увидел. О том, как пустыня, оказывается, не похожа на то, что представлялось в детстве. О том, какой все-таки тупой был стенд Солнца — надо же… Птиц вот нет — непривычно от этого совсем. — Ты прости меня, — внезапно переводит тему Нориаки, задумчиво глядя на улицу, на которой не видно нихрена. Лицо его становится серьезным, и Джотаро думает: ну нет, ну давай без этого. — За что? — говорит он вместо этого. — Я нервный в последние дни. Я знаю. Еще по глотку. И еще. Пора открывать остатки алкоголя и пить как есть. — Мы все нервные, — чуть сипло после глотка чего бы то ни было говорит Джотаро. — Забей. — Я не о том, — так же сипит Какёин. — Я… — Что? — уточняет Джотаро уже увереннее. Нориаки больше ничего не говорит и просто его целует. Джотаро не удивлен — алкоголь имеет подобное свойство — но сейчас он вполне не против, так что он кладет руки на талию, обтянутую смятой и вообще не подходящей по стилю белой рубашкой, и тянет к себе. Приятное чувство. Комфортное. Ничего особенного. Как будто все так, как и должно быть. — Я не знаю, что на меня тогда нашло, — тут же бормочет Нориаки, отстраняясь от него и глядя в пол. — Прости за тот раз. — Какой? — О Боже мой, ты забыл, — ни капли обиды в голосе. — Ну и отлично тогда. — Уже вспомнил. — И вот зачем? — Тебе тот же вопрос. — Утром спросишь, — Нориаки отмахивается, — мне сейчас лень думать. — Утром ты пошлешь меня нахуй. — И правильно сделаю, — соглашается Нориаки. — Нечего хуйню всякую спрашивать. Он делает еще глоток крепкой отравы и снова подходит ближе. Джотаро смотрит на него сверху вниз — хочется заметить разницу в росте, но он не станет. На этот раз. — Я думал о тебе иначе, — зачем-то говорит Джотаро. — Это плохо? — Нет, — он говорит. — Это никак. Какёин смеется, и Джотаро в очередной раз решает, что он ему все-таки не нравится. На следующий поцелуй он отвечает — да какая, в общем-то, разница — и на следующий тоже. И на следующий. И на следующий. Один миг — одно движение веками вверх-вниз — и все меняется. Я в говно, думает Нориаки, но эмоционально этот факт никак в нем не откликается. Кажется, что-то пошло не так, а может, и наоборот, наконец-то все так, как и должно быть. Возможно, это алкоголь, наверняка, это алкоголь, но сейчас так хорошо, что остаётся быть только благодарным за подобные обстоятельства. Они сидят на кровати Джотаро — Джотаро сидит, Какёин ёрзает на его коленях. Он близко, он так близко, что это должно становиться неловким, и это неловко, но гораздо больше хочется его снова целовать, и водить руками по спине, и... Он наклоняется сам, чтобы снова поцеловать, и Джотаро охотно подхватывает, чтобы впиться в его губы так сильно и охотно, как только может. — Не жарко? — спрашивает Джотаро, чуть более настойчиво, чем нужно, гладя бока и спину, сминая ткань рубашки под своими ладонями. — Да, — шепчет Какёин, запуская руку в его черные волосы. — Жарко. Он откидывает голову назад от прикосновений, открывая шею, и Джотаро не упускает возможность наклониться еще ближе. Он целует открывшуюся ему кожу, кусает, а его гигантские ладони продолжают гладить по спине. Какое-то время этого хватает, но очень скоро и этого становится недостаточно, так что он вытаскивает край рубашки, заправленной в штаны. — Такой правильный, — бормочет он куда-то в шею, обжигая своим дыханием и без того разгоряченную кожу. — Тебе это нравится, — игриво подмечает Какёин, и его ладони лезут под майку Джотаро. Это странно, так хорошо и невозможно странно, что хочется просто исчезнуть, просто закрыть глаза, чтобы открыть и увидеть, что ничего этого не было. Ложь. Ничего подобного. Какёин гладит его по плечам и вздыхает. Мышцы под кончиками пальцев слишком рельефные, слишком отчетливые. Покорность и заторможенность Джотаро в сочетании с его обычной агрессивностью заставляют слетать с катушек и трогать гораздо настойчивее, чем он стал бы, давить подушечками пальцев гораздо сильнее, чем он хотел бы. Он пьян, думает Какёин. Господи, насколько же он пьян, думает он, когда сильные руки прижимают его к себе еще сильнее, когда они начинают гладить и сжимать его гораздо настойчивее, чем он мог бы себе представить. Это не значит, что он представлял. Серьезно. — Ты пьян, — он тянет, не отстраняясь и в то же время зарываясь пальцами в его густые волосы. На его губах играет улыбка, и голос его даже не скрывает желания, которое голос никак не сможет в себе вместить в полной мере. — Да, — говорит Джотаро, или хочет сказать, но выходит только хриплый шепот. — Я пьян. — Может, нам стоит остановиться? Ему совершенно не хочется думать о том, как приятно говорить «нам», дольше нужного. — Не стоит, — бормочет Джотаро и возится с верхними пуговицами его рубашки. Может, он хочет надавить, как обычно это и делает, может, он хочет показать равнодушие, может, он не хочет вообще ничего. Но Какёин все равно с каким-то странным пристрастием ведет кончиками пальцев по еще свежим или старым, но не зажившим рубцам, словно специально надавливая на самые свежие, чтобы сбить дыхание Джотаро. Это отлично удается, судя по тому, с каким усилием давят его ладони на спину и на шею. Свежий ночной ветер врывается в окно, холодя обнаженную кожу. Деревянное окно скрипит, грозя испортить все настроение. Тогда Какёин вздыхает. Взгляд Джотаро замирает на его лице. И ладонями лезет под его майку, недвусмысленно намекая, что ее нужно снять. — Ладно, — спокойно, но пьяно признает Джотаро, поднимая руки вверх, чтобы позволить стянуть с себя последний кусок ткани. — Но ты тоже. Его кожа горит. Некоторые порезы гноятся из-за постоянного трения, жары и потения, и все равно это заставляет хотеть все сильнее и сильнее, но Нориаки все равно боится, как если бы его собственные повреждения и шрамы были символом не силы, но слабости. Как это работает? — Ты не вспомнишь утром и половины, — чуть печально давит из себя Нориаки. — А ты? Да, хочет сказать Какёин. Да, я буду помнить все, он хочет добавить. Вместо этого он говорит: — Конечно. Он улыбается и говорит: — Я буду рад. Он говорит, выталкивая из головы последний стыд: — Раздевайся. Ветер холодными пустынными порывами врывается в окно, и Джотаро не находит ничего, что стоило бы сказать, и просто прижимает его к себе ближе, снимая вдоволь замученную рубашку и чувствуя жар чужой кожи на своей. Нориаки думает о том, что есть в этом что-то. Самое потрясающее чувство — легкое ощущение запретности. Не в том смысле, что им завтра пиздец (а им во всех смыслах завтра пиздец), а в том, как приятно быть с Джотаро прямо здесь и прямо сейчас. Стыдно, конечно, быть в сраку пьяным, но как же хорошо, господи. Все так спокойно. Все так правильно. С его коленей хочется не слезать больше никогда. — Ты серьезно? — как-то потерянно, что ему не свойственно, спрашивает Джотаро. — Нет, шучу так, — отвечает Нориаки, посылая Иерофанта выключить свет. — Зачем? — спрашивает Джотаро. Дурацкий вопрос. — Захотелось, — беззлобно огрызается Какёин, на ощупь слезая с его коленей, чтобы он смог раздеться. Самому бы тоже неплохо, да. — Нет, в смысле, если ты не хочешь, то понятное дело, я ж ничего. — Ясно, молчи лучше, — решает Джотаро в конце концов и тянет его на себя. Стыдно? Стыдно до жути, но в чем-то этот рыжий уебок был прав: без света реально легче. Не надо думать, куда себя деть. Да и вообще заебись. Тянет на себя и целует куда-то в район солнечного сплетения. Хорошо, блин. Нориаки целует его лоб, и именно из-за этого маленького жеста прошибает таким ярким чувством «я здесь, это происходит со мной, это по-настоящему», что… Вау. Это охуенно. — Чего ёрзаешь? — без задней мысли спрашивает Джотаро. Нет, он все прекрасно понимает. Просто. Не очень удобно держать чужой вес, когда не видишь нихера. — Ты дурак? — искренне спрашивает Нориаки, чуть-чуть приподнявшись. Тянется за алкоголем. Выпивает. — Хочешь? — Давай, — Джотаро хочет. Снова хочется целоваться. Снова целуются. — Хочешь? — повторяет Нориаки, касаясь рукой члена Джотаро. Он напрягается сильнее. — Ты дурак? — беззлобно передразнивает он. Поддерживает за бедра, когда Нориаки снова приподнимается. — Я хочу услышать ответ. — Да. — «Да» что? — Ты ебанутый? — Нет. А ты? — К чему вообще все эти вопросы? — А я ебу? — Ты забыл? — Я забыл, — Нориаки хихикает. Неловко, потому что он дурак, но без смущения. Джотаро целует его ключицу. Зачем-то. Захотелось. Один миг — одно движение веками вверх-вниз — и все меняется. Я в говно, думает Джотаро, но эмоционально этот факт никак в нем не откликается. Что откликается: Какёин. Ебанутый вот этот. Сидит на его члене. Хочется трахать его, хочется заткнуть его, хочется сделать так, чтобы все два с половиной постояльца этого отеля слышали, что вот им двоим — хорошо. им двоим — заебись. Завидуйте, суки. Это все еще загадка, как он сделал то, что сделал — Джотаро видел только блеклое свечение щупальца Иерофанта, а потом Какёин просто… в себя… черт. Хорошо, хорошо, хорошо настолько, что хочется просто сдохнуть, потому что усталость начинает сказываться на и без того утомленном теле (вот сейчас ни разу не спасибо продленной от алкоголя выносливости), а от невыносимого удовольствия разрывается тело, конечности и сама душа. Вот сейчас, в принципе, и впору поверить, что она существует. Нориаки сопит болезненно, но он благодарно запрокидывает голову, когда Джотаро утыкается носом в его шею, широко обнимая его и пытаясь двигаться медленно — он, справедливости ради, нихрена не знает о том, что должен делать, так что просто рассчитывает на то, что Какёин сам скажет, если что не так. — Не знал, — Нориаки сглатывает, приподнимаясь снова. — Что ты собственник. — Это не так, — выдыхает Джотаро, но Нориаки снова опускается. И еще. И еще. Ясно. Потом поговорим. И тут Джотаро хочется сделать вещь. Он целует Нориаки — сам, упорно, это его несколько застает врасплох, — и тут же обхватывает рукой его член. За старания. Ужасная мысль. — Стой, тише, тише, — Нориаки замедляется. Джотаро застывает тоже. Что не так? — Не так сильно, хорошо? Увлекся немного. — Конечно, — говорит он. В качестве извинения целует в шею. И кусает. Чтобы не расслаблялся. Еще один раз моргнул — новая сцена: оба запыхавшиеся, вспотевшие, стараются не стонать, но целуются громко и двигаются шумно. Хорошо, Господи, так хорошо, как не было никогда раньше. Джотаро хватает руками его ягодицы, помогая двигаться и поддерживая при этом. — Спасибо, — Какёин шепчет ему прямо в губы. — Я очень ленивый. — Завались, — сосредоточенно сопит Джотаро, стараясь двигаться сильнее. Нориаки охнул сразу даже, но быстро приспособился. — Я… — хочет прошептать, но тянет. — М? — Джотаро отвлекается от выцеловывания его щеки. Нориаки хватает его за волосы и сильно тянет. Не очень приятное ощущение, но скоро Джотаро все понимает. Ублюдок кончает, решив напоследок устроить сцену, и в момент оргазма засовывает себе в рот щупальце Иерофанта. Дешевый трюк. Но срабатывает. Джотаро старается не задохнуться от нахлынувшей волны неописуемого удовольствия. Оба пытаются восстановить дыхание. Опьянения ни в одном глазу. Так вот что школьная шпана имела в виду, когда говорила, что лучшее средство, чтобы протрезветь, — это потрахаться. Уебки. Джотаро не знает, зачем продолжает держать руку на спине Какёина. — Достаточно, — говорит он, и Джотаро убирает руку. — Это я выебываюсь, если что. — Знаешь, — Джотаро говорит, потому что так думается. — Спасибо. — За что? — Не тупи. — Не буду. Ладно, нихера они не протрезвели. — Курить пойдешь? — Я заработаю рак легких за одну ночь с тобой. — Звучит романтично. — Тебе… — Нориаки соскребает себя в удобоваримое положение. — Тебе понравилось хоть? — Глупый вопрос, — равнодушно отвечает Джотаро. Нориаки готов обидеться, но руки Star Platinum быстро его обнимают. — Конечно. Пошли. — Пошли, — соглашается Нориаки и идет к окну. Ладно, все, он успокоился и больше позориться не будет. Затяжку спустя: — Интересного, что такого особенного ты во мне нашел. — Ты рыжий. — Это многое объясняет. Больше они ни о чем не говорят. Нориаки неловко ткнулся губами в подбородок Джотаро, а тот поцеловал его в макушку, да на том и разошлись спать. Начинает светать, и сейчас уже лучше не тянуть время, а просто упасть спать. «Я, конечно, не христианин, — думает Нориаки, укутавшись одеялом по горло. — Но я буду гореть в аду». Сладких снов!***
Когда Джотаро выпадает из блаженного забытья, солнечный свет уже с трудом сдерживается задернутыми занавесками. Прошло часа три-четыре, не больше, голова гудит, хочется склониться над унитазом и выблевать все, что есть в желудке, но в желудке нет ничего, так что остается только смириться с противоречивым желанием закрыть глаза снова, но и не закрывать тоже, и понадеяться на то, что во время полета на самолете удастся несколько восполнить недостаток сна. Хотя, зная деда, сна до следующей ночи, как минимум, ему не видать. Вздох. Возможно, этот день нужно просто пережить. Джотаро сползает с кровати, чувствуя невероятно возросшую тяжесть тела и полное отсутствие сил. Но горло дерет невероятно, так что все равно другого выбора, кроме как выпить всю воду в этой пустыне, нет. Какёин еще спит. Это непривычно и странно, хотя ничего странного в том, что человек не вскочил, только разоспавшись, быть, по идее, не должно. Джотаро чуть задерживает на нем взгляд, пытаясь понять, стоит его будить от очередных кошмаров или дать еще немного побыть оторванным от реальности, в которой его ждут такие же потрясающие ощущения, как и самого Джотаро. Вроде лежит и не шевелится. Вроде его не трясет. Что ж, пусть тогда еще немного поспит. Быть может, он видит сон без снов, и, в таком случае, будить, выкидывая в новый суровый день, будет просто кощунством. (Придется подавить соблазн немного поиздеваться над неминуемым пиздецом, в который превратится его состояние). Джотаро не удосуживается соорудить даже подобие сложенной постели, оставляя все валяться смятым комом, и не так тихо, как хотелось бы, направляется в ванную, чтобы, забив на возможные последствия, просто присосаться к крану с ледяной водой. Становится чуть-чуть легче — как минимум, не хочется сложиться в три погибели на полу и так и сдохнуть — но недостаток сна очень удачно накладывается на события прошедшей ночи, и становится очевидным, что уж этот день простым не будет ни при каком раскладе. Одна мысль о событиях прошедшей ночи вызывает новый приступ тошноты, но Джотаро решает, что сейчас не лучшее время для рефлексии. Непонятный стыд тяжестью оседает в груди, и это вызывает злость, ведь, казалось бы, с чего бы стыдиться? Унылое и уставшее лицо смотрит на него с отражения. Спать с друзьями во время смертельно опасного путешествия, когда на кону жизнь матери и всех, кто ему дорог, — вот что стыдно. По привычке подумалось, что можно бы и покурить, выменивая у дня пару минут на порассуждать о том, что он делает со своей жизнью. Тут же отбросил эту мысль: желудок скрутило мерзким спазмом от одной мысли о никотине. Нужно выходить, но тогда не будет даже призрачной прохлады, предоставленной тенью. Он вспотеет, как только сделает шаг за порог, и будет чувствовать себя еще более отвратительно и грязно. А не похуй ли, думает Джотаро, натягивая уж слишком жаркую для подобных мест форму и проверяя, не выпали ли из карманов сигареты с зажигалкой. Когда он выходит на улицу, недовольно щурясь от слишком уж резкого солнца, Польнарефф встречает его, давя ботинком собственный окурок. — О, ты вовремя, Джотаро! — вместо приветствия восклицает он, и Джотаро хмурится только сильнее от того, как громкий голос бьет по ушам. — Я как раз думал идти вас будить, мы с мистером Джостаром уже давно встали. — Какёин еще спит, — ворчит Джотаро, не удостаивая его даже приветствием. — Это ненадолго. Джотаро только фыркает. Может, всё-таки покурить, пока есть возможность? А, нет, все так же херовая идея. Ноги держат его все менее охотно. — Ты еще успеешь поесть, — замечает Польнарефф. — Мистер Джостар только-только пошел договариваться насчет самолета. — Какая разница, — скептически бросает Джотаро. — Старик все равно полетит прямо в Вальгаллу. Ирония ситуации: в оптимизм деда верить смысла нет никакого, но кроме него вести самолёт никто и не умеет. Уж не тот навык, который можно перечислить среди прочих. Умереть от пилотирования деда или сразу сдаться? Вот какие у них варианты угробить себя на сегодняшний день. — Вот именно! Где ты найдешь нормальную еду, когда мы разобьемся среди пустыни? Ладно, отношение у него, что надо. — Пойду разбужу Какёина, — в итоге выдыхает Польнарефф, понимая, что сейчас разводить Джотаро на диалог смысла нет. Пусть сидит и дальше дуется непонятно с чего. Может, не с той ноги встал. Джотаро только падает на бордюр, как только остается один. Все так хреново, что само тело подхватывает настроение и болит целиком. Сильнее всего отдает в голову, но в общем и целом жить можно, если не совершать лишних движений. Сложнее всего будет без воды в самолете — так что, наверное, есть смысл выпить хотя бы весь кофе, что он может сделать прямо сейчас, и попытаться прожить этот день. Когда Какёин, чуть пошатываясь, но, как обычно, выглядя безупречно, выходит из отеля, Джотаро даже не смотрит на него и спешит подойти и послушать, что же там выясняет дед. В самолете они садятся на разные сиденья, и Джотаро рад только тому, что заботу о больном и крикливом ребенке спихнули не на него. Думать ни о чем не хочется, и Джотаро просто смотрит в лобовое стекло, про себя отмечая, что лететь на самолете все-таки очень круто, несмотря на невероятную тесноту. Ещё бы пилотом был кто-нибудь другой. Какёин спит, устало оперевшись на руку, словно игнорируя их положение. Наверное, он действительно может уснуть вообще в любой ситуации. Сколько бы он ни спал, он никогда не высыпается, но, отдать ему должное, даже будучи в состоянии живого трупа, как и сам Джотаро, скрывает он это намного лучше. Никто никогда не отличит, чем он сегодняшний не похож на себя обычного. Никто никогда не узнает, чем они занимались прошлой ночью. На душе неспокойно, и мерзко, и странно, и хочется просто смахнуть с себя это чувство, начав курить одну за другой. Злость, копившаяся с утра, стягивается в груди тугим узлом при осознании, насколько же легче ему дается сохранять рассудительность, будучи сколь угодно разбитым. Некоторые люди просто намного лучше него. Когда они падают, Джотаро ловит себя на том, что нисколько не удивлен происходящему, но удивлен тому, как злость преображается в решимость хотя бы вытащить их всех живыми. Какёин во сне не может перестать дергаться изо всех сил и орать, и хочется просто выкинуть его из этого чертового самолета, но приходится держать, насколько позволяет положение, и одновременно следить за попытками Джозефа вырулить, на случай, если понадобится использовать Star Platinum. Первым же делом после вынужденной посадки (чуть не остановившегося сердца) и минимальной помощи с вытаскиванием вещей Джотаро решительно хочет воды и закурить, но на душе почему-то неспокойно, так что он решает выпить еще кофе, чтобы оставаться в сознании как можно дольше. Они снова в пустыне и снова вынуждены провести в ней ночь, а то и две ночи, и снова прибытие в Египет оттягивается, и даже так все могло быть, блять, проще, если бы они не парились из-за младенца и спокойно вызвали помощь. Все могло быть проще, если бы вызов помощи не был их вынужденной мерой, и им не приходилось бы теперь всегда быть начеку, ожидая нового нападения среди пустыни, где у них может не быть вообще никаких шансов отбиться или хотя бы сбежать. Все могло быть проще, если бы Какёин не вел себя как полнейший мудак, зная, что спокойно спать не может. Джотаро держит в руке жестяную кружку с кофе, когда его окликает Польнарефф: — Эй, что думаешь про Какёина? Много чего, очень много чего, думает Джотаро, но не решается сказать и просто слушает опасения Польнареффа о его здравом уме. Какёин, к слову, выглядит отвратительно: сидит, прижав ладонь к лицу, словно не может выкинуть из головы какую-то тревожащую мысль. По мнению Джотаро, чуть-чуть переигрывает. Словно он одновременно хочет и не хочет, чтобы все заметили, как ему хреново. Что ж, заметили. Что ж, все равно из-за него они застряли в глуши и с новой угрозой. Сколько бы он ни был не виноват, он виноват. Джотаро просто решает не думать об этом слишком много. Но он никак не может контролировать выражение ужаса на своем лице, когда видит свежие раны, сложившиеся в слова. BABY STAND Буквы выведены криво, угловато, но почерк не спутать ни с каким другим, даже хотя такая его версия достаточно слабо похожа на обычную. Он порезал себя. Он просто взял нож и порезал себя. Джотаро тошнит, тошнит снова, тошнит сильнее, чем утром. Сказать ему нечего, да и за него и так уже все сказали, и он просто замирает, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Кожа вздулась и воспалилась на краях, и даже местами образовавшиеся корочки не спасают от свежего кровотечения, и красные капли падают и падают на песок и камни. Какёину, похоже, плевать, он что-то кричит, он что-то делает, он нападает — спасибо Польнареффу, безуспешно — и падает без сознания, а кровь все продолжает течь и течь. Сколько бы он ни спал, он никак не мог выспаться. Джотаро тошнит, и он отходит, чтобы закурить свою ебаную сигарету без посторонних глаз. В их небольшом лагере стихает шум и стихают разговоры, но Джотаро рад, что остальным хватает ума хотя бы не трогать его прямо сейчас. Он садится на песок и смотрит вверх. Млечный Путь благородно украшает небо прямо над головой, и Джотаро выпускает дым вперед и вверх, добавляя чуть больше облаков его завораживающему образу. Мысли в голове перемешиваются, а левая рука горит, словно это он вырезал эти ебаные слова, словно это рукав его плаща прилипал ко все еще кровоточащим ранам. Он видит кошмары каждый чертов день. Он отказывался рассказывать о Дио и только вежливо улыбался. В улыбке его читался вполне ясный призыв: отъебись. Он взял нож, пока никто не видел, и просто вырезал слова на руке. Он сделал это на следующий же день после... После... Как он, блять, мог. Джотаро сворачивается в клубок, чувствуя, что больше вообще ничего не понимает. На душе ему тяжело и отвратно, и спать он идет, когда думать сил вообще больше не остается. Память услужливо подкидывает воспоминания о прошедшей ночи, и тело услужливо расслабляется, вспоминая, как было хорошо, но ковыряться в этом еще отвратнее, и Джотаро смыкает глаза в лютой ненависти к себе, понимая, что просрал самый очевидный вывод. Перед тем, как сознание отключается от происходящего, он думает только о том, что из-за его тупости сейчас они лишатся важного союзника (единственного, который мог сражаться на расстоянии), а его мать окажется в еще большей опасности из-за отложившегося прибытия в Египет. Звезды на южном небе горят особенно ярко, и Джотаро забывает отследить, когда именно его глаза начинают видеть только абсолютную темноту.***
Доброе утро! Нечасто в последнее время удается проснуться с ощущением доброго утра. Доброго, а не как обычно. Самочувствие намного лучше, в голове сплошная муть от невнятного сна, но это мелочи в сравнении с тем, как приятно почувствовать себя отдохнувшим. Для разнообразия. Какёин умудрился приготовить завтрак — совсем недурно и сытно, к слову. Ходит довольный, общается. Ухмыляется хитро. Эти его перепады настроения начинают напрягать. Остальные не видят проблемы — мелкий только чуть слезами не захлёбывается, когда видит его. Ничего удивительного. — Скоро уже будем на месте, — говорит Джозеф, пережевывая свой завтрак и шумно отпивая кофе. — Думаю, нам тут недолго ещё торчать. Хорошие новости. Вот только. Кое-что надо бы прояснить. Какёин, умный, как и всегда, старается не мозолить глаза лишний раз и держит разумную дистанцию. Слушать дедовские анекдоты ему, должно быть, веселее, чем пытаться портить себе неплохое, в общем-то, утро разговорами с Джотаро. Ничего, справится. — Отойдем, — тихо говорит Джотаро, склонившись над ним, пока он пьет свой кофе. Непринужденно, чтобы не вызвать никаких подозрений. Какёин строит каменную рожу: — Давай.***
Песок нещадно забивается в туфли, никак не приспособленные к путешествиям по пустыне, где вездесущий песок забивается постоянно и всюду, что ты ни делай. Ладно, думает Какёин, это не так важно. Как минимум, Джотаро, который, на минуту, и позвал его поболтать с глазу на глаз, ходит туда-сюда, и наверняка уж в его ботинки песок забивается еще охотнее, стирая ноги в мозоли и в кровь. Какёин стоит, скрестив руки на груди (рукава рубашки и формы сегодня закатаны), Джотаро ходит туда-сюда. Неловко, словно не знает, что сказать, но не сказать совсем ничего не может — сам же позвал. Да и какие претензии можно выдвигать, когда он только что позавтракал тем, что приготовил Какёин? Словно все идет, как надо. Словно ничего и не было. Ничего не было вчера вечером или еще раньше, определить уже сложнее. — Ну? — чуть более самодовольно, чем хотелось бы, спрашивает Какёин. — Ты хотел о чем-то поговорить. Джотаро держит руки в карманах — неизменное желание выглядить крутым даже в самых некрутых ситуациях — но останавливается, чтобы посмотреть прямо в глаза после этих слов. — Только, блять, не делай вид, что не понимаешь, в чем дело, — чуть отчаянно и устало выпаливает Джотаро, кривя лицо в усталости и нежелании пересказывать события последних двух дней. Скоро к ним придут на помощь. Скоро к ним прилетят, и доставят ближе к побережью, а то и к самому побережью, так что, возможно, это их последний шанс хоть парой слов перекинуться. Так, чтобы никто не слышал, по крайней мере. — Не понимаю, о чем ты, Джоджо, — абсолютно безмятежно выдает Какёин, но настолько безмятежно, что невозможно не увидеть, насколько в душе он закипает от сдерживаемой все это время злости. На момент повисает тишина, и Джотаро застывает. Его глаза раскрыты чуть шире обычного, и Какёин чувствует всем телом, что еще немного — и он сорвется с цепи. — Порезы. Теперь их нет, — шипит Джотаро, но голос его чуть дрожит, как если бы он хотел сказать что-то другое, но не выдержал и выпалил первое, что пришло на ум. — Что это все значит? — Тебе приснился кошмар, Джотаро, — слегка качает головой Какёин, и его длинная прядь забавно дергается от движения, но сейчас думать об этом не хочется. — Я заметил, что всем сегодня как-то не повезло со снами. Не проходит и секунды, когда руки Джотаро хватают его за воротник. — Ты знаешь, о чем я, — продолжает шипеть Джотаро. — Что все это значит? — Мог бы просто сказать спасибо, — все так же спокойно и расслабленно рассуждает Нориаки, чувствуя невероятное спокойствие, продиктованное с трудом сдерживаемой яростью. — Я спас ваши задницы, зная, что никто это не запомнит. Не требую особого отношения, но «прости» было бы достаточно. Я даже не стал издеваться над вами, когда вы все с ума сходили во сне. Это же просто сон. Он сам удивляется, насколько ядовито звучит, но решает, что сейчас не время стыдиться, ведь он впервые за какое-то время бесспорно и безоговорочно прав. Джотаро его все так же не отпускает, и Какёин надеется, что выглядит хотя бы вполовину так же озлобленно, как собеседник. — Поразительная смелость для кого-то, кто пиздит мне в лицо, а потом делает вид, что так и надо, — лицо Джотаро оказывается еще ближе, и Какёин подмечает, насколько у него расширены зрачки, несмотря на то, что сейчас день в самом разгаре. — Молодец, Какёин. Продолжай в том же духе. Какёин даже не думает, когда бьет Джотаро по лицу. Тот не заставляет себя ждать, тут же отвечая, и черт, он все еще сильнее, натренированный драками лицом к лицу, и ответный удар получается ощутимее. Какёин отшатывается назад, используя чуть ослабнувшую хватку, и тут же призывает Иерофанта, обвившего Джотаро за лодыжку в намерении сбить с ног. — А где был ты, — он выделяет последнее слово и шмыгает разбитым носом, — когда все, что мне было нужно, — это хотя бы, чтобы хоть кому-то было не насрать? Не ты ли первым слился, делая вид, что это не твое дело? «А это моё дело?» — хотел бы уточнить Джотаро, но щупальце Иерофанта все-таки заставляет его потерять равновесие. Безуспешно: он все равно проворнее, и мгновенно появившийся Star Platinum поддерживает его, не дав упасть на землю, а потом хватает Какёина за длинную прядь — тот успевает шикнуть от боли — и снова бьет по лицу. Удар пришелся по щеке, и Какёин теперь сам теряет равновесие и падает, но сдаваться он явно не собирается и хватает Джотаро за воротник и тянет на себя, чтобы собственным кулаком ответить ударом по носу. Они оба падают, и ладони Джотаро смыкаются на его шее. — Кто сильнее, тот и прав, так ты говорил? Лицо Нориаки ломается в ухмылке: — Можешь сильнее, думаю, тебе понравится, — выплевывает он. На этот раз удар приходится чуть ниже глаза, но вспышка боли не настолько надолго выбивает из строя, чтобы не пройтись в ответ кулаком прямо по скуле. Джотаро, похоже, боль тоже игнорирует, и просто еще раз бьет его по лицу, на этот раз разбивая губу. Но больше он ничего не делает, замирая с нависшим кулаком и бешено вздымающейся грудью: этот ублюдок ухмыляется, склоняя голову набок, но пытаясь все так же провокационно смотреть в глаза. — Ты... — рычит Джотаро. — Я даже думал, что это из-за меня. Я даже думал, что ты нихера не мог сделать. — И поэтому не сделал ничего, — со все той же ухмылкой продолжает Какёин. — А что, давай лучше меня в следующий раз убьем с концами, раз вы все так сомневаетесь? Или это нормально, и ты просто выбрасываешь всех, с кем спишь? Джотаро просто бьет его еще раз, но пропускает момент, когда покладистость Какёина сменяется новым приступом ярости, и он заезжает локтем по уже поврежденной щеке, после чего отворачивает голову, чтобы сплюнуть кровь во рту. Из носа льет без остановки, да и они зашли слишком далеко, чтобы их по возвращении не распихали по разным углам. Джотаро хочет сделать что-то еще, но понимает, что потерял момент, когда был увлечен собственной болью, и теперь не может шелохнуться, обвитый щупальцами Иерофанта. Какёин пытается вылезти так быстро, как получается, и прежде, чем Джотаро успеет выбраться, использовав силу Star Platinum, задушенно выдыхает: — Ладно, — его голос дрожит, мигом растеряв весь запал, словно он подумал о чем-то, что тут же выбило все желание продолжать. — Если мы перебьем друг друга здесь, мы уже ничего не сделаем, когда доберемся до Дио. Если. Если. Иди назад и просто, блять, не трогай меня. Он ждет, пока Джотаро перестанет отцеплять его щупальца, и отпускает из своей хватки. Тот тоже поднимается и, сплюнув кровь, бросает: — Ты уже здорово помог Дио. Какёин демонстративно поворачивается к нему спиной, чувствуя, как весь небольшой запас злости сменяется виной и стыдом и как песок забивается прямо в глаза новым порывом ветра, но попытаться убрать песчинки рукой сейчас — значит признать, что он почти готов заплакать. Все, что он может сделать, — это мрачно отчеканить: — Ты даже понятия не имеешь, что я готов сделать, чтобы Дио больше никогда не существовал на этой ебаной планете. Джотаро роется в карманах в поисках сигарет: — Уж не тебе мне об этом говорить, — но голос его беззлобный, даже в чем-то будничный, и Какёин чувствует, как теряет последнее, что у него еще осталось. Пусть он просто уйдет. Пусть он уйдет и даст быть снова собой, снова тем, на кого всегда показывали пальцем и просили сторониться. Снова тем, кто не верит, что кому-то до него может быть дело. Разбитые костяшки и разбитое лицо горят только охотнее под палящим солнцем, и, сколько бы ненависти Нориаки ни испытывал к себе, его сердце невыносимо больно замирает, когда Джотаро просто разворачивается, чтобы пойти назад. Это все так странно, так нелепо, так тупо, и он же мог снести все сам, он же мог не превращать стандартное недопонимание в неизвестно что, но он это сделал, и теперь все просрано, все потеряно, и они все умрут в ненависти под палящим пустынным солнцем. Но Джотаро поворачивается к нему, и подходит ближе, и берет его лицо в свои ладони (чувствуется, как они напряжены от боли). — Блять, — в сердцах шепчет он. — Я не знаю, что делать. Быстрый поцелуй обжигает обветренные губы, заставляя цепенеть на месте, — но Джотаро теперь точно уходит, и скоро они тронутся дальше в путь, а пока Какёин падает на колени, и в его голове мысли теряются, и вина глушит ритмично накатывающими приступами боли. Я все испортил, думает он, и осознание, сколько боли было в голосе Джотаро, смывает сильнейшим потоком последние остатки злости. На него. Солнце печет в затылок, и снова поднимается горячий ветер, и нужно возвращаться, но сил встать с колен просто нет. Скоро он заставит себя, скоро все будет, как надо, правда, их с Джотаро точно рассадят как можно дальше друг от друга, но сейчас так больно, но сейчас так плохо, что только одна мысль бьется в голове с каждым притоком крови, разгоняемым сердцем, та простая истина, что не отпускала ни секунды всю его сраную жизнь. Больше всего на свете Какёин Нориаки ненавидит себя.***
«Что произошло?» «Вы совсем сдурели?» «Мы среди пустыни, серьёзно?» В общем, они едут. Какёин на переднем сидении, Джотаро — на заднем. Как будто снова Пакистан, но на этот раз атмосфера явно другая. Дышать все еще больно, но слишком часто шмыгать носом будет только лишним напоминанием о том, что случилось, так что Какёин просто пытается смотреть в окно, каждый раз стараясь задержать дыхание, на сколько получится. Кровоточит уже не настолько обильно, и на том спасибо, благо, он всегда может приложить платок к носу, если резко откроется снова. Взгляд в зеркало заднего вида. Джотаро выглядит ненамного лучше, учитывая, что его щеку теперь украшает отек, который скоро выльется в полноценный синяк. Заставляет чувствовать некоторую гордость. Это был хороший удар. Особенно для кого-то с репутацией занудного и тревожного отличника. Какёин чувствует странное мрачное удовлетворение — возможно, признание силы? Он не может сдержать усмешку — и Джотаро прячет глаза за козырьком фуражки. Это действительно нельзя оставлять в таком виде. Какёин вздыхает. Все могло быть проще, все могло быть настолько проще. Если бы Джотаро не ответил на его удар. Если бы он не стал целовать его после. Если бы они могли просто поговорить, и он сам не испортил все первым. Хотя он был прав. Хотя он мог просто сделать вид, что все понимает. Хотя он мог не создавать столько проблем изначально. Они могли бы ехать вместе прямо сейчас, усевшись на заднем сидении, ведь ребенка забрал Фонд Спидвагона, и весело болтать, не создавая гнетущую атмосферу для тех, кто не замешан в их разборках. Могли бы неловко держаться за руки. Возможно, целоваться, когда все отойдут во время ближайшей же остановки. Можно же было не портить все это, а. Какёин просто отбрасывает эти мысли. Когда они останавливаются вечером, Джозеф грузит Джотаро работой — негласное соглашение между каждым из них, что они не дадут им оставаться наедине. Ночевать сегодня предстоит в пустыне снова, но, как сказал все тот же Джозеф, уже завтра они будут плыть в Египет, и лучше бы сегодня хорошенько выспаться. Какёин догадывается, что это может значить, но реальности сегодняшнего дня это не меняет. Польнарефф стоит рядом с машиной и курит, опираясь спиной о корпус машины и вроде как пытаясь составить компанию Какёину, который действительно предлагал свою помощь, но которой сейчас не нужно. Он затягивается и говорит: — Вы, конечно, молодцы, ребята. Он затягивается и говорит: — Я и не думал, что вы можете так сильно поссориться. Он затягивается и говорит: — Что между вами произошло? Кстати, будешь? Он протягивает сигарету Какёину, и тот со вздохом ее принимает. Конечно, будет. Спасибо, друг. — Небольшое недопонимание, только и всего, — бормочет он, затягиваясь и откидывая голову назад, чтобы выдохнуть. — Сейчас все хорошо. Он возвращает сигарету Польнареффу, который облокачивается о машину и смотрит в небо, что уже начинает окрашиваться самыми пёстрыми цветами из-за предстоящего заката. — Смотрите сами, конечно, — он выдыхает дым в небо, — но, мне кажется, вы должны уже понимать, что сейчас не время для подобного. Что бы там ни случилось, решите в Японии, когда это все закончится. Какёин бросает на него отчаянно-безразличный взгляд и снова берет заботливо протянутую сигарету. Ничего не говорит и поступает точно так же, выдыхая дым в бесконечное небо над пустыней. — Я просто не хочу, чтобы с вами случилось то же, что со мной и Абдулом, — вздыхает Польнарефф, когда сигарета возвращается к нему. — Оно действительно может подождать. — Я рад, что ты вынес это из моего посыла. — Еще тогда. — Польнарефф, — резко обрывает Какёин. — Да? — Спасибо, — выдавливает из себя Какёин, даже толком не понимая, за что благодарит. — Я поговорю с ним. Ох, не смотри на меня так, все правда хорошо. — Я не хочу потом собирать вас по частям в этой глуши. — Забей, — говорит Какёин. — Мы не настолько глупы. Он пытается, честно пытается не выдавать и не думать о том, как ему нравится говорить «мы». — Ладно, — вздыхает Польнарефф, — забью. Просто голову не теряйте, идет? Уже скоро Египет. — Скоро. Какёин уходит первым, лишь бы не слышать еще больше комментариев. Но ловит себя на том, как же искренне рад тому, что Польнарефф все же с ними. Хотя и несет порой полнейшую чушь. А, черт, не важно. Он подходит к их импровизированному лагерю и говорит с мистером Джостаром, и работа для него всё-таки находится (спасибо его чуткости, ну, или удаче), но даже ее уже немного, так что он особо не удивляется, когда чувствует крепкую хватку на своем плече. — На пару слов. Какёин не реагирует никак, зато реагирует Джозеф: — Джотаро! Хватит. Он пытается оторвать его ладонь от руки Какёина, но тот просто вздыхает: — Расслабься, старик. Просто пара слов. Никто никого не тронет, — он закатывает глаза. — Я же тебе говорил. — Вы не понимаете, насколько это все серьезно, — вздыхает Джозеф и взмахивает рукой. — Ладно, идите, но так, чтобы мы вас видели. Прекрасно понимаем, хочет сказать Какёин, но локоть, внезапно сильно, но не больно пихнувший его в ребра, дает понять, что лучше сейчас заткнуться. Так что они идут. Не очень далеко — все-таки не хочется проверять, насколько Джозеф серьезен. Да и причин нет: главное — чтоб не услышали. Джотаро не отпускает его руку все время, что они идут. Это неудобно и неловко, но Какёин не может найти в себе силы оттолкнуть. Пусть делает, что хочет. — Не обращай на него внимания, — говорит Джотаро, оттягивая его за руку еще чуть дальше, пока, наконец, не останавливается и не поворачивает его лицом к себе. — Но мистер Джостар рассказывал, как потерял кого-то в молодости и именно из-за ссоры. — А мы ссорились? — Джотаро, — Какёин вздыхает, потирая виски. Разбитый нос все еще болит, но сейчас это не имеет значения. Не сломан, и ладно. — Что ты хотел сказать? Вышло несколько нетерпеливее, чем он бы хотел, но это вряд ли имеет значение, ведь все, что сейчас действительно имеет значение в его голове, — это что мозоли на ногах уже наверняка закровили, а иначе не должно было быть так больно при каждом шаге, и что он безумно хочет обнять этого невыносимого человека, стиснуть так сильно, чтобы ему нечем было дышать и он наконец-то заткнулся, переставая нести всякую чушь. Джотаро отпускает его руку и становится перед ним. Выглядит он еще хуже, чем днем — тени от заката еще отчетливее выделяют поврежденную щеку — и это не должно заставлять радоваться, но заставляет. Значит, хоть какая-то сила в нем есть, раз смог оставить подобный след. Джотаро явно мнется на месте, не зная толком, куда себя деть. Ему ходить тоже явно больно, но он все равно это делает, отступая на шаг назад. Закатное солнце красиво играет лучами в его черных волосах, и Какёин в очередной раз думает, насколько же это нечестно — быть настолько красивым и одновременно таким невозможным. — Ну. Ладно. Окей. Блять. Прости, — чеканит Джотаро, и Какёин честно изо всех сил старается сдержать смешок умиления от его неловкости. — За что? — немного язвительно спрашивает он, тут же чувствуя желание исчезнуть с лица Земли, потому что уж так говорить он не хотел. Не сейчас, по крайней мере. — Я... — начинает Джотаро и замолкает, словно в нем закончилась энергия для слов. — Я должен был поверить тебе. Да. Прости. Какёин пытается печально улыбнуться, но это все еще больно: лицо от боли стало словно тяжелее само по себе, даже не считая общей тяжести тела, которое еще даже не удалось дотащить до этого чертового Египта. Так что он просто вздыхает: — Сколько раз я ошибался в своих догадках до того? Джотаро стискивает зубы, явно чувствуя себя отчитанным, и зрелище это действительно забавное, но все равно не стыдно — забавно, как удобно ненависть к себе сочетается с ощущением собственной правоты. — Ни разу, — шипит Джотаро, явно недовольный тем, куда зашёл разговор. — Вот именно, — вздыхает Какёин, внезапно осознавая, насколько же устал за последние пару дней. Хотя казалось бы. — Прощаю. Наверное, его голос звучит как-то не так, или он слишком устал для того, чтобы его голос звучал достаточно искренне, но Джотаро подходит ближе и угрожающе нависает над ним. Страху места уже нет — все еще слишком больно — но Какёин чувствует себя слишком низким и маленьким под его взглядом, направленным сверху вниз. — Ты мне нихера не сказал, — тихо давит из себя Джотаро, и честно хочется верить, что злость направлена не на него, но в голосе она читается слишком явно, а значит, избежать дрожи во всем теле не удастся при любом раскладе. На кого бы он ни злился, злость все еще на месте. — Ты нихера не сказал, а потом мы чуть не разбились из-за твоих кошмаров, и ты себя порезал хер знает как и хер знает где. Что я должен был подумать? — Ты мог хотя бы спросить. — И ты бы сказал, что все отлично. — Зришь в корень. Джотаро снова закипает — это видно по тому, как сжимаются его руки — но сил возиться с этим сейчас нет никаких. Они на виду у всех, да и заебало это, честно. Хочет кому-нибудь разбить лицо — пусть ждет нового противника, благо, в них уж точно недостатка нет. — Что он с тобой сделал? — в итоге спрашивает Джотаро, и игривое солнце яростным алым горит в его волосах. Это, должно быть, вопрос, наверняка задумывалось как вопрос, но звучит как утверждение, словно он не примет отказа, но Нориаки плевать, так плевать, что он говорит: — Не твое дело. Это не должно было звучать настолько грубо, но звучит, и щеку наравне с носом все еще саднит, а после этих слов саднит сильнее, и говорить вообще ничего не хочется, хочется только отвернуться, блевануть и сдохнуть. Хотя нет. Сдохнуть только после Дио. Он окидывает взглядом их небольшой лагерь. Джозеф и Польнарефф возятся, пытаясь развести костер — кто знал, что среди пустыни это будет настолько актуальным вопросом — и бросают на них взгляды время от времени. Не врали. Точно следят. — Ты мог бы просто забить на это, как ты умеешь, и включить мозги хоть раз, когда это было нужно, — более-менее равнодушно и размеренно шепчет Какёин. — Ты мог не унижать меня перед всеми своим бездействием. Джотаро мигом отталкивается от него и отходит назад. Его руки плотно сжаты в кулаки. — Я извинился, — шипит он, похоже, считая это какого-то рода достижением. Браво! — И я говорил о другом. — А я говорил, что не хочу об этом. — Только давай вот без этого, — внезапно просто и искренне, пусть и яростно, выдает Джотаро. — Может быть, я нихера об этой жизни не знаю, но мне кажется, что это неправильно — все это неправильно. Мне казалось, ты достаточно силен, чтобы просто не врать. — Тебе так не плевать, я очень тронут. — Ты можешь хоть раз не прятать голову в песок? — явно хотел сострить Джотаро, но Какёин и до того прекрасно знал, что ему подобное не удается, незачем умножать неловкость в очередной раз. Ох, Боже, просто признай, что ты крут во всем, кроме слов. Просто перестань действовать на нервы. — А ты можешь хоть раз представить, что это тебя выебали? — внезапно язвительно выпаливает Какёин. — Ты можешь хоть раз представить это унижение, раз сам так хорошо представляешь все подряд? Все замирает. Все замирает, как замирало каждый чертов раз, когда он осознавал, что ляпнул, как замирало тогда, рядом с Дио. Это невероятно, но от одного имени в голове хочется вывернуться наизнанку. Хотя нет — ничего удивительного. — Я не могу представить, как можно лезть на те же самые грабли, а потом искренне, блять, удивляться, когда я делаю самые логичные выводы, — Джотаро сплевывает на землю и начинает ходить туда-сюда снова. Вот это стойкость. Неужели ему не больно? — Мне нравится, что первым, что ты предположил, было, что я порезал руку из-за тебя. И те слова вырезал из-за тебя. Я же так часто веду себя неразумно. — А что еще я должен был подумать?! — внезапно громко выпаливает Джотаро, словно не боится, что их видят и, возможно, услышат, если они будут слишком громкими. — Как еще я должен был сложить два и два?! — Ты мог хотя бы спросить. — Ты мог бы хотя бы не засыпать в самолете, зная, что никогда не спишь спокойно. — Ты мог бы меня разбудить. Что мешало? — Ах да, я был слишком занят тем, что пытался нас всех не угробить. Мой проеб. — Джотаро, — вздыхает Какёин, понимая, что еще немного — и они снова начнут украшать лица друг друга новыми синяками, и это будет сулить новыми проблемами. Ох, почему все должно быть так сложно? — Я просто знал, что ты будешь реагировать вот так. — Реагировать на что? — Да, это был Дио, — ни секунды не думая, продолжает Какёин. Плевать, что будет дальше, плевать на все — сил злиться так, как утром, уже нет, а оставлять так, как сейчас, нельзя и невозможно. Каким бы глупцом ни был Польнарефф, кое в чем он был действительно прав. Пусть Абдул жив, хоть он это пока и не знает, пусть их ссора была на другой почве — но истина-то читается, как ясный день: они могут не вернуться из этого путешествия. Они могут остаться навсегда погребенными в этих сраных песках с разбитыми лицами, потому что чего-то когда-то не сказали. Плевать, просто плевать, так что он продолжает: — Тот паразит, он... Он подавляет волю хозяина. Полностью. Остаётся только сам Дио. Он в голове. Ну. Постоянно. Он говорит, он делает, а ты существуешь, или, если повезет, не существуешь, но собой не являешься в любом случае. От него не сбежать, даже во сне он может и будет давить, добивая окончательно. И он прекрасно знает, что разум еще на месте, когда тело уже не слушается. Какёин вздыхает, чувствуя, как ускоряется биение сердца от волнения. Об этом не хочется говорить, не хочется в миллиардный раз перетирать в голове, как потерявшую вкус жвачку, но он уже начал, и пусть руки начинают дрожать, а память начинает подкидывать воспоминания, но все уже сделано и все уже сказано, так что Какёин подытоживает, прикрыв глаза: — Иногда мне кажется, что он прекрасно знал, что однажды я освобожусь — или умру, но это не так важно, — он открывает глаза снова, но смотрит только в песок, чувствуя, как по позвоночнику крадется холод. Словно ледяные пальцы снова призрачными прикосновениями ведут по нему, прежде чем впиться до крови в плечо или лопатку. — Иногда мне кажется, что он просто хотел, чтобы я уж точно не забыл. В горле пересыхает, и больше говорить уж точно желания нет. Песок и щебень шуршат под шагами Джотаро, пока он не останавливается, явно в шоке от услышанного. Время идет дальше, но нет ни движений, ни слов; и Какёин хочет, чтобы их прервали, хочет, чтобы пришел Польнарефф или мистер Джостар, чтобы снова не дать им говорить. Но ничего не происходит — они все-таки слишком спокойные, чтобы вызвать беспокойство — только тишина, и полное спокойствие, и стремительно садящееся солнце. И Джотаро. Джотаро, Джотаро, Джотаро. Когда он набирает воздух, чтобы что-то сказать, кажется, что прошла уже вечность. Он словно думает, хочет ли что-нибудь говорить вообще, и Какёин позволяет себе предположить, что они просто вернутся назад. Что они просто сделают вид, что ничего не было. Ни сейчас, ни до того. Ни до того. Он уже готовит свое вымученное и печальное «Прости», когда Джотаро прерывает его мысли и горько, но все же достаточно агрессивно выплевывает: — И ты мне не сказал? И ты мне, блять, не сказал? Джотаро нервно ходит по песку. Туда-сюда. Туда-сюда. Какёин даже думал о том, чтобы предостеречь его хотя бы под ноги смотреть — многие ядовитые животные прячутся прямо в песке — но сейчас, наверное, не лучшее время. Сегодня им повезло: сегодня не было никаких сражений. Пусть они уже и добрались до самого Египта, найти их след в пустыне все же было не так просто, так что эту ночь они решили провести, не доезжая до следующего города (иначе бы приехали в середине ночи, что тоже не было лучшей идеей на свете). Благо, они хоть отошли от остальных: не очень хотелось, чтобы они слышали этот разговор. — Я не понимаю, в чем тут проблема. Вина уже начинала давить на ребра. Наверное, не стоило рассказывать правду, наверное, не стоило доверять вообще никому, наверное, стоило держать в своей тупой голове, как люди относятся к подобного рода признаниям. Какёин разглядывает носки туфель Джотаро. Что дальше? По лицу прилетит? В принципе, не привыкать, память об ударах Star Platinum была еще достаточно свежа. Благо, здесь территория большая, можно избежать ближнего боя, хотя нет, скорее всего, будет проще признать, что он это заслужил. Шаги прекращаются. Какёин поднимает брови. Джотаро закуривает, закуривает, выпускает дым в воздух и выдавливает (видно, с каким трудом ему это дается): — Мне кажется, или о таких вещах стоит говорить, ну, до, а не после? Какёин не может не усмехнуться тому, как он стесняется называть все своими именами, хотя вряд ли он сам был намного лучше. Он пожимает плечами: — Казалось, было не к месту. Черт возьми, ненавистью от Джотаро разит за метры. Они будут драться прямо здесь? Это плохая, очень плохая идея: на вражеской территории, еще и среди пустыни, еще и когда потасовка уж точно не останется незамеченной. Не говоря уже о том, что им еще, скорее всего, предстоит работать в команде, а ссоры не особо способствуют укреплению командного духа. Джотаро подходит ближе. Он прямо источает агрессию, и Какёин на задворках сознания только и думает о том, как же сейчас неуместно тратить свои силы попусту. Как же не хочется предстать перед врагом истощенным сражением со своим же. Он ожидает, что сейчас прилетит по лицу или что он все же решится обороняться, но вместо этого Джотаро просто берет его за подбородок двумя пальцами (знакомый жест; тело сковывает оцепенением) и смотрит прямо в глаза. Взгляд у него все такой же пронзительный и угрожающий, как и при их первом знакомстве, и это заставляет чувствовать себя еще хуже, ведь за этим наверняка последует унижение или агрессия. Все как всегда. Вот только. Выражение лица у Джотаро не злое, по крайней мере, быстро меняется со злого на... Разочарованное, что ли. Огорченное. Он отпускает его достаточно быстро. — Я не знаю, — говорит он и вздыхает. — Я никогда с таким не сталкивался. Ждешь от меня извинений? — Ждал бы извинений — уж в жизни бы не сказал, прости, конечно, — выдыхает Какёин, чувствуя вроде как облегчение. И иронию от собственных слов. Все равно не позволяет себе расслабиться. Джотаро поворачивается в профиль и выдыхает дым в сторону. — Было так плохо? Какёин не может не приподнять брови в удивлении: — Этого я не говорил. Ты спросил, я ответил, только и всего. — Надеюсь на то, — уже спокойно произносит Джотаро, и это заставляет задаться вопросом о том, что именно так быстро его успокоило. После очередной затяжки он отчетливо произносит с улыбкой на лице: — Я убью его. И так бы убил, но сейчас я надеюсь, что он сдохнет в мучениях. Произносит он это так спокойно и буднично, что по спине бегут мурашки. Хотя сложно не разделять такой позиции, конечно. — Это, думаю, уже мое дело, тебе незачем так напрягаться, — уже точно успокаиваясь, произносит Какёин. — Рано или поздно мне все равно пришлось бы столкнуться со своей слабостью. Просто врать не хотелось. — Ты серьезно? — в голосе Джотаро не слышится и тени его изначальной ярости, скорее, сарказм или интерес. — Конечно, это мое дело. Я, конечно, считаюсь тем еще ублюдком, но не настолько же, чтоб оставлять тебя наедине со всем этим. Дышать становится чуть легче, и Какёин только сейчас замечает, как же быстро бьется его сердце, разогнанное адреналином. Все еще недостаточно комфортно находиться в вертикальном положении, так что он позволяет себе прихоть перемнуться с ноги на ногу. Все еще хочется провалиться под землю, но не так уж сильно — они уже почти в Египте, поздно. Хочется что-то сказать, что-то ответить, но мысли слишком сильно путаются, слишком непривычна сама ситуация, слишком тяжело вообще говорить, и поэтому Джотаро возвращается ближе — на мгновение по инерции тело напрягается — кладет ладонь на его затылок и тянет к себе, прижимая его лоб к собственному. И говорит: — Я не знаю, что сказать. Но... — шумный вздох через нос и прикрытые веки. — Хотя бы больше не скрывай. — Больше и нечего, — признается Какёин, не шевелясь во все том же ступоре, но позволяя себе слабую улыбку. — Но спасибо. — Сейчас не лучшее место, я думаю, мы можем поговорить, когда вернемся. Какёин не особенно хочет говорить об этом вообще, но благодарен хотя бы этой отсрочке. И все равно, все равно это только его дело, только его проблема и только его старые счеты. Кем бы он был, будь не в силах справиться со страхом? Кем бы он был, позволь он себе, будучи уже в своем уме, спустить подобное с рук? — Эй, Джоджо, — произносит он шепотом. Джотаро просто пытается поднять брови в знак внимания. Движение мышц под кожей отлично ощущается за счет прикосновения. — Было хорошо. Я был бы не против и... Еще раз, — в итоге выдает Нориаки, поражаясь тому, насколько его мозг подобное высказывание считает просто неловким в сравнении с перспективой рассказать еще о воспоминаниях. Джотаро хмыкает: — Я рад. Он улыбается едва заметно, но улыбка слышна в его голосе, и от этого действительно становится окончательно просто и спокойно на душе. И как в нем можно было сомневаться? Ладно, риторический вопрос, но все равно греет душу, уставшую от вечных терзаний. Возможно, потом станет еще хуже — ночь еще впереди — но прямо сейчас, прямо сейчас, в этом песке, снова забившемся в ботинки, в этом шорохе возни остальных, в этом теплом дыхании на своих губах — прямо сейчас все не так уж плохо. Джотаро позволяет себе только легкий поцелуй, на который Нориаки охотно отвечает, ведь все же еще даже не ночь, их все-таки легко найти, как только они понадобятся. Когда они возвращаются назад, Джотаро снова превращается в знакомую угрюмую версию себя, и весь недолгий вечер, что они еще могут себе позволить, его плечи сковывает невидимый груз. Какёин кидает на него понимающие взгляды, но говорить сейчас действительно не время. Возможно, он врал, когда казался спокойным, но нельзя было не отдать ему должное хотя бы за эту долю чуткости. Когда, ближе ко сну, Какёин осторожно сжимает его пальцы в призрачной надежде хотя бы за что-то цепляться в своих кошмарах, он обхватывает его руку своей огромной ладонью. Его глаза уставлены в небо, в прекрасное южное небо.
