weather island

      Джотаро сидит на кровати и дышит тяжело и медленно, что сразу же заставляет волноваться о том, не сломал ли Стили Дан ему что-нибудь. Выглядит он... Что ж, выглядит он крайне плохо, учитывая, насколько недолгим на самом деле было сражение. Какёин уважает его стойкость и непоколебимое спокойствие, но от него не скрывается довольный блеск зеленых глаз и мрачное удовлетворение, расплывшееся по сильно потрепанному лицу. Так улыбаются хулиганы после драки, обычно еще довольно приговаривая: «Как я его все-таки, а, будет знать». Джотаро молчит довольно долгое время — очевидно, сражается с болью — но сейчас один из тех редких случаев, когда на его лице реально написаны его эмоции. Бесится, хоть и отомстил, но все равно бесится. Он не из тех, конечно, кого надо силой оттаскивать от противника, но сейчас чувствует себя он именно так. Нориаки смотрит на него сверху вниз, не то понимая, не то осуждая — хер разберешь, что творится в этой рыжей голове.        — А ты думал, — говорит Джотаро, словно показывая, мол, да, я в курсе, что все плохо. Проблемы? — Хорошо, что вы справились быстро.       Какёин пожимает плечами — наверное? Хотя невозможно не думать о том, что стоило поспешить, стоило как-то быстрее управиться, хотя как, они же и без того старались так быстро, как могли. Он недоволен — во всяком случае, больше недоволен, чем Джотаро, — и это начинает раздражать его самого. Все закончилось хорошо — казалось бы, расслабься и решай проблемы по мере их поступления.       Мистер Джостар мог умереть, мистер Джостар мог умереть, мистер Джостар мог умереть прямо на его глазах, я понял, можно, пожалуйста, заткнуться уже? Он выжил, мы тут каждый день помереть можем, можно уже успокоиться, в конце-то концов?        — Ты, кстати, молодец, — внезапно заключает Джотаро, и Какёин чуть не подскакивает на месте от такого внезапного комплимента. С чего бы он это? — Если бы не твой Иерофант, проблем было бы ещё больше.       Да завались ты, раздраженно заключает про себя Какёин, замечая, насколько же больно и трудно ему говорить. Радуйся, что дали время отдохнуть, и не выебывайся, думает он.        — Сделал, что мог, — чуть нетерпеливо говорит он, но в его голосе явно читается, что сделать он хотел куда больше. В его руках — перекись и бинты. Не лучший выход, но самый дешевый, и достать везде легко. Выбирать не приходится. Не в их положении. Он стоит, Джотаро сидит к нему спиной — непривычно видеть его таким покладистым, хотя прекрасно понятно, что в таком настроении он будет недолго, — и пытается примериться, с чего начать. Синяки трогать смысла нет, а вот ссадин, где кожа разошлась от особенно сильных ударов, слишком много. Вздох. Ладно. Можно просто идти сверху вниз.       Джотаро шипит, когда плечи заливает жгучий антисептик. Существовать и без того больно, дышать больно, терпеть это больно — почему все должно болеть так сильно? — и он начинает дышать прерывисто, впрочем, никак не выдавая своё истинное состояние. Перед глазами плывет, но он просто не может позволить себе хоть как-то это проявить.       Это хреново. Этими словами можно описать буквально каждую секунду каждого дня в их пути в Египет, но сейчас действительно нет ничего, что даже отдаленно было бы похоже на что-то хорошее. Действительно хреново. Старые раны только-только начали затягиваться — неохотно, конечно, недостаточно тщательный уход сказывается, но выбирать не приходится, — и теперь новые повреждения перетягивают на себя все внимание, острые и свежие.       Джотаро зол. Он каждый день обрабатывает свои раны, надеясь добраться до Дио хоть в мало-мальски здоровом состоянии. Он пьет антибиотики — они их пьют вместе с Польнареффом, не хотелось получить внезапные последствия от ран, нанесенных мертвецами, — и он старается держать себя в руках и не ввязываться в ненужные приключения лишний раз.       Не помогает. Джотаро это злит. Единственное утешение — этот мелочный ублюдок получил по заслугам — сходит на нет под давлением все нарастающей боли от каждого прикосновения Какёина. Получить-то он получил. А страдать теперь самому Джотаро.       Он не боится боли, он привык к боли, но его начинает раздражать тот факт, что он скоро забудет, как это — когда ничего не болит.       Нориаки хочется хоть как-то его утешить. Он не глуп: видит, как тот бесится, — но вряд ли Джотаро воспримет это иначе, чем унижение, так что он просто хладнокровно и тихо бормочет:        — Потерпи немного.       Сговорчивость Джотаро заканчивается с новым приступом боли, но он старается, честно старается не дергаться, не издавать звуков и просто ждать, пока новая пытка закончится. Больше он ничего не говорит и смотрит в пол, открывая шею, которая тоже каким-то образом покрыта синяками. Когда бинты вокруг его тела замотаны (серьезно, лучше бы там ничего не было сломано, хотя если бы было, вряд ли бы даже его стойкости хватило вынести это беззвучно), Какёин позволяет себе задержать руку на его плече чуть дольше нужного.        — Вроде все, — он говорит. — Завтра придется поменять, иначе присохнет, и тогда будет еще хуже.       Знаю, хочет сказать Джотаро. Это уже становится рутиной — не самой приятной, такой, которая заканчивается пустой усталостью и минутным пониманием за общим перекуром, пока все равно никто не видит. Но что-то в этом есть. Так можно не нервничать — что бы ни случилось днем, вечером Какёин обязательно построит недовольную рожу, но поможет обработать повреждения, а если надо, сгоняет в аптеку или за сигаретами (Иерофант, будучи стендом дальнего действия, временами оказывался безумно полезным не только в бою).       Джотаро хочет быть благодарным или, хотя бы, не таким раздраженным, но в итоге он приходит к выводу, что никто никому ничего не должен, и о помощи он не просил. Вместо благодарности он говорит:        — Я курить, — но говорит слишком рвано, что выдает его боль, что выдает его слабость. Когда он поднимается с кровати, его плечи мгновенно сковывает странное оцепенение, и он не утруждает себя тем, чтобы просунуть руки в рукава своего плаща — просто набрасывает на плечи. Чуть медленнее, чем он бы хотел, он направляется на балкон, попутно проверяя зажигалку и сигареты в кармане. Хоть бы не сломались.       Какёин остаётся в комнате и со вздохом падает на кровать, раскинув руки в стороны. Пока не ясно, чью именно, но это не важно. Он сам не получил серьёзных ранений за этот день, и оттого еще более стыдно, как если бы он не имел права чувствовать себя уставшим. Он кладет ладонь на лицо. Почему все должно быть таким сложным?       Когда Джотаро собирается зажечь вторую сигарету, дверь за его спиной хлопает.        — Не возражаешь?       Сил или желания отвечать нет, так что Джотаро просто немного отходит в сторону, отмечая про себя, насколько старше выглядит Какёин, когда он снимает свой плащ и закатывает рукава рубашки до локтя. Как офисный работник или типа того. Дурацкая ассоциация.       Джотаро молча предлагает ему сигарету, и Какёин кивает — да, давай...        — Я побежал тебя искать, как только мы поняли, что мистеру Джостару больше ничего не угрожает, — выдыхает он, опираясь локтями о перила балкона. Вечерний ветер треплет его длинную прядь. — Польнарефф остался с ним, я все-таки лучше знал, куда направился Иерофант…       Джотаро кивает. Против них двоих у Дана не было никаких шансов с самого начала.        — …Он визжал так громко, что я услышал за пару кварталов, — с ухмылкой заканчивает свою мысль Нориаки, и Джотаро понимает, что так он пытается ответить на добрые слова, услышанные в свой адрес немногим раньше. — Я, конечно, знал, что Star Platinum силен, но…       Джотаро понимает, что он хотел сказать, но вместо нормального ответа в нем теплится желание недовольно буркнуть что-то в ответ или выместить на нем фрустрацию сегодняшнего дня. Задеть хотел. Даже если это не так на самом деле, Джотаро плевать. Давай, заставь меня чувствовать себя еще хуже по поводу того единственного случая, в котором ты сам был виноват. Ладно, хорошо, не виноват, но… Ой, блять, так только хуже.        — Ты же говорил, что не куришь, — замечает Джотаро, но не так, как в прошлые разы. С иронией, что ли. Это уже не сойдет за попытку задеть, слишком уж часто в последнее время Какёин слышал нечто подобное. Наверное, просто слова, чтобы что-то сказать. Может, выбесить. Эта бесконечная боль реально раздражает, превращая истощенную недосыпанием, страхом и неопределенностью нервную систему в пороховую бочку, готовую взорваться от любого неосторожного слова.       Что-то не то. Страх?        — Что не так? — вместо ответа выдает Нориаки. Наверное, не это нужно спрашивать у друга, которого впервые в жизни избили, пока он ничего не мог сделать, но он просто не может с собой ничего поделать. До того, как он сам справляется с раздражением, все равно никому нет дела. Бессилие?        — Забей, — выдыхает Джотаро с новой порцией дыма и пытается облокотиться о местные перила. Ему это удается, но скривленное лицо дает понять, что даже это ему больно. Чего уж там, даже дышать ему больно, и любое движение делает только хуже. Самое мерзкое — это только начало. Опыт подсказывает, что завтра станет еще хуже.        — Это из-за Дана, да? — продолжает Какёин, внезапно понимая, насколько навязчиво продолжает лезть, куда не просят.       Вдох. Новое облако дыма.        — Я ничего не мог сделать.       Джотаро больше ничего не говорит, но больше и не нужно — и так слишком понятно, что именно он хочет сказать.       Нориаки думает: это же просто легкая цель. Конечно, легче отыграться на ком-то, кто не причинит тебе настоящего вреда. Но все равно: это не отменяет злость.       Но все равно: лучше испытывать гнев, чем страх.       Здесь жарко и душно. Жарко и душно во всех местах, где они останавливаются, но проходит все больше и больше времени, а ничего не меняется, и это давит, черт возьми, так давит, вместе с этой разницей во времени, что разрушает и без того иллюзорную надежду выспаться.       После полуночи тварей становится больше — слетаются на любой, даже самый слабый, свет — Нориаки нервно прихлопывает одного такого кровопийцу, нахально усевшегося на открытую кожу руки. Нехорошо. Теперь будет хотеться чесаться постоянно. Потрясающее ощущение тревоги, спущенной с цепи.        — Да. Но...       Какёин правда пытается сказать, что он ни в чем не виноват. Правда пытается сказать, что со всеми случается. Но при этом знает, прекрасно знает. С Джотаро не случается.        — Не напрягайся, — выдыхает он, и хочется его прервать, ведь хотелось бы напрячься, но остаётся просто выдыхать дым в тропическую ночь. Он дурак, он такой дурак, на плечо которого хочется прилечь, как будто они снова в машине, и вот так своим присутствием напомнить, что ему не стоит брать все на себя. Какой же он все-таки.       Какёин выдыхает в остывший ночной воздух. Не надо за него говорить. Этого было бы достаточно.        — Джотаро, — устало, но безапелляционно произносит Какёин.       Джотаро смотрит на него.        — Ты ничего не мог сделать, понял?       Напряжение виснет в воздухе почти мгновенно.        — Меня избили за то, что я сделал по его воле, — нахмурившись, медленно произносит Джотаро. Словно хочет точнее донести свои переживания. Словно его уже не понимают. Ах, да.        — Наверняка непривычно, учитывая, что до драки со мной тебя никто не мог и коснуться.        — Это другое.        — В чем разница?        — Блять, — Джотаро вздыхает, — вот тебе не сиделось на месте?        — Нет.        — В чем разница, — ядовито переспрашивает он, но в его голосе не слышен вопрос. Будто задеть хочет. Надавить. Такое случается с крутыми ребятами, что только узнают свое настоящее место.        — Мне на тебя не плевать, — буднично пожимает плечами Какёин, выдыхая дым снова.       Джотаро мнется на месте, словно хочет уйти и забыть это все, но дышать ему все еще тяжело, и резко двигаться все еще тяжело, и это, наверное, давит, но сочувствовать просто невозможно. Кто виноват в том, что раньше он подобное не знал? Кто виноват в том, что раньше он просто не видел достойных противников? Кто виноват в том, что раньше он ни на кого не должен был полагаться?       Он все-таки поворачивается к Нориаки спиной.        — Мне тоже.       Он пытается дернуть за дверную ручку, но Какёин его обрывает:        — Я прекрасно знаю, что такое — когда ты сильнее, а сделать ничего не можешь.       Джотаро застывает на месте.        — Иди.       Он ничего не говорит и просто уходит, и Какёин позволяет себе уронить внезапно потяжелевшую голову на сложенные руки. Он не это хотел сказать. Он не хотел задеть. Не хотел, не хотел, не хотел.       Окурок летит на землю, хотя за это безумно стыдно. Было бы. Сейчас плевать.       Когда он возвращается в номер, Джотаро свернулся клубком на кровати, на которой совсем недавно лежал он сам, повернувшись спиной к кровати, на которой будет спать сам Нориаки, и отчего-то на сердце становится невыносимо. Ему больно, а он даже не поддержал. Ему больно, а он даже не проявил участия.       Когда Какёин присаживается рядом, честно собираясь извиниться и, быть может, выслушать все, что Джотаро захочет или не захочет сказать, он тут же теряется. Джотаро даже не шевелится, пусть даже точно не спит, и в груди колет новым приступом злости — серьёзно? Но злость быстро проходит — некогда, не сейчас, не до того…       Джотаро больше никак не реагирует, и Нориаки поднимается, чтобы уйти от него, сесть на кровать напротив, может, даже спать попытаться — безуспешно, разумеется, это и так понятно.       Это ощущение невыносимо. Это тяжело. Вина и сочувствие причиняют боль сильнее, чем любые физические повреждения, хотя не то чтобы Нориаки было, с чем сравнивать. Справедливости ради, Джотаро сейчас в гораздо большей опасности, чем он сам, всегда в гораздо большей опасности, чем он сам.       Чем-то напоминает их первый вечер в Гонконге. Все та же вина, боль и четкое осознание, кто именно — настоящий виновник всех их несчастий. И все равно — злость. И все равно — досада. И все равно — недосказанность.       Нориаки не глуп. Тревожен, но не глуп. Он прекрасно понимает, что скоро все станет лучше, и никто не умрет, и Джотаро поправится — как минимум, до сегодняшнего дня все шло даже и неплохо, можно было хотя бы исключить риск заражения от раны, которую он умудрился получить в предыдущем сражении.       Он это все прекрасно понимает.       Но все равно злится на Джотаро. За что именно, он и сам не может понять. Осторожно выключив свет, Какёин садится на своей кровати, собираясь лечь окончательно. Не ложится. Так и сидит, не отпуская Иерофанта, который продолжает слабо светиться в темноте, обвившись вокруг него.       Это приносит успокоение. Всегда приносило. Что-то, что никогда не исчезнет, что бы в его жизни не происходило.       Когда время, по ощущениям, становится совсем безбожным, и силуэты вещей в номере опять расплываются в угрожающих очертаниях, Нориаки поднимается. Дыхание Джотаро на кровати напротив стало тяжелее, еще вымученнее, чем было до этого. Сочувствие накрывает с головой: теперь от всепоглощающей вины нет и малейшего спасения. Завтра станет только хуже. Боже, завтра он будет еще злее и недовольнее, чем сегодня, отправляясь спать. Это невыносимо, это так больно.       Прости, Джотаро, думает Нориаки, обессиленно падая на колени возле его кровати. Это ты сегодня всех спас. Это ты опять рисковал собой.       Как же он, блять, ненавидит все это.       Сначала тонкое щупальце Иерофанта, а затем и дрожащая ладонь самого Нориаки осторожно накрывает позвоночник Джотаро между его лопаток. Захотелось. Захотелось сделать хоть какой-то жест, который облегчит его страдания и утихомирит сходящее с ума сердце.       Его дыхание становится тише, как бывает у самого Нориаки, когда после кошмара он начинает видеть спокойный сон.       Дио смеется над ним, всегда смеется в такие моменты, и не ясно, от чего становится более тошно: от ощущения его присутствия или от осознания, что это, скорее всего, Нориаки сходит с ума.       Ему страшно. Ему стыдно. Ему так плохо, что, возможно, никакая боль, испытанная раньше, не сравнится с этим адом, заботливо подкинутым среди дороги.       Это кажется сюрреалистичным бредом, когда Нориаки пытается об этом задуматься, но, возможно, это и становится последней каплей, и дышать становится труднее. Не так, как бывает трудно во время безосновательного страха, не так, как бывает, когда он пытается придумать очередной план, который должен будет всех спасти и подарить хотя бы временную победу и передышку.       Прости.       Кажется бредом, но оттого и больнее: в городе Карачи, что в Пакистане, что-то пошло не так, и Нориаки рыдает, не то от злости, не то от обиды, не то от бессилия. Ненависть струится по его венам — не важно, к чему именно — и он глушит всхлипы, уткнувшись носом в свободную часть матраса.       Он не верит своей интуиции. Не дурак, знает, что нельзя верить интуиции, когда имеешь склонность думать о вещах слишком много. Но заткнуть ее слишком сложно, а временами и вовсе невозможно. И это осознание — ложное, конечно, ложное — выбивает последнее дыхание из легких, как хороший удар под ребра:       Кто-то не переживет это путешествие.