Скучаю и люблю

Не всегда получалось заснуть. Дженсен тонул в каком-то вязком полузабытьи, выныривал, задыхаясь и дрожа, и снова оказывался в мороке – сон во сне продолжался, рядом с кроватью оказывался Джаред - ненастоящий, улыбающийся, веселый-довольный, кивал ему и говорил: – Привет, Джен! Как ты тут? Дженсен силился открыть рот, чтобы сказать: «Уходи!» или просто: «Помогите!» - ничего не выходило, он снова лежал чуркой, и мог только взглядом следить за перемещениями не-Джареда. Не-Джаред всегда болтал, впрочем, как и настоящий, но этот, во снах, был злым, правдивым? Он, этот не-Джаред, наверняка смог бы сблизиться с Донной – они очень похоже думали. – Теперь, – говорил не-Джаред, и насмешкой сочился его голос, – ты добился, чего хотел. Узнал все, и, наверное, счастлив? Я вижу, тебе очень хорошо. Дженсен хотел отвернуть голову, закрыть глаза, заткнуть уши, но не мог даже шевельнуться, и в уши лился едкий, холодный голос: – Мамочка забросила тебя, Джен? Так и думал. Как только подписал бумаги, стал не нужен. Давно тебя кормили? Давно ты лежишь в своем дерьме? Мечтаешь сдохнуть? А знаешь, как долго подыхают паралитики, даже если за ними не присматривать, рассказать? Смотришь? Я знаю, что тебе что-то вкалывают, и ты большую часть дня не можешь двигаться, а как только отходишь – снова вкалывают, и это не очень хорошо для твоей печени, Джен. Но ты сам виноват. Ты ведь знал, что она так поступит с тобой. Она побоялась убить тебя сразу, ну как же, в аварии наследник огромного состояния получил не слишком серьезную травму, и вдруг умер? Подозрительно. Но смерть после долгой болезни, на руках безутешной матери – никто не заподозрит ее. Голос бился в голове, то перетекая в голос Донны, резкий, высокий, нетерпимый, то снова приобретая бархатистые, мягкие оттенки неповторимого голоса бывшего возлюбленного, то вдруг превращался в его собственный, отстраненный, и задумчивый: – Мне не жаль тебя, придурок. Что хотел, то и получил, а уж как мамочку свою порадовал, не передать. Все еще мучительно думаешь, почему она так тебя ненавидит? – не-Джаред переместился, встал у задней стенки кровати, и, улыбаясь, смотрел на него: - Нет, она не ненавидит тебя. Просто не любит. Так бывает, и мне кажется, ты знал, что она убьет тебя. Надеялся, что будет быстрее, да? Все мы платим за свои ошибки. Она оказалась трусливее, чем ты рассчитывал, и теперь лежишь тут, в своем дерьме, обездвиженный, одурманенный, и не можешь попросить даже воды. Дженсен вдруг успокоился. Этот не-Джаред, или кто его мучает все время, днем и ночью – прав в одном. Рано или поздно все закончится, и он сам этого хотел. Хотел умереть, почему нет? У любого человека бывают такие мысли, в минуты отчаяния, но это не значит, что каждый готов уйти по-настоящему. Порыв проходит, и живешь дальше, и даже приходишь в ужас оттого, что мог совершить непоправимую глупость. Дженсен оставил свои мучительные попытки сказать что-нибудь вслух, и спросил у не-Джареда мысленно: «За что ты мучаешь меня?» Джаред преобразился мгновенно – только что стоял ухоженный, в светлом, тщательно выглаженном, ни пятнышка ни лишней складочки на брюках, костюме, с зачесанными назад волосами, и вдруг растаял дорогой костюм, в котором Дженсен видел Джареда в последнюю встречу. Джаред стоял у кровати в растянутом зеленом свитере, подаренном Дженсеном давным-давно, с растрепанными волосами, с несчастным и одновременно злым лицом, и говорил совершенно отчетливо, так, что Дженсен почувствовал, что его снова выкидывает из сна: – Ты бросил меня, Джен. Ты даже не захотел слушать. Ненавижу! Дженсен вздрогнул, и проснулся, на этот раз по-настоящему – весь взмокший, дрожащий, слабо удивился – что может чувствовать, видать, его надсмотрщик пьяница Бобби на этот раз пропустил укол, и Дженсен мог даже шевельнуться и сжать и разжать кулаки. Дженсен повернул голову к двери и нахмурился – до него долетал какой-то невнятный шум. Сердце забилось часто-часто, он сглотнул и с тоской посмотрел на графин с водой, у дальней стены, в шкафу. Донна так издевалась над ним, даже в мелочах – ставила воду так, что дотянуться он не мог, как и до судна, но сейчас главным было не это – узнать бы, кто там кричит? Один голос явно принадлежал разъяренной матери – странно, что она здесь. Она приезжала раз в неделю, рано утром в понедельник, окидывала его равнодушным взглядом, оставляла распоряжения вечно пьяному Бобби, параллельно устраивая ему выволочку, и не оставалась дольше, чем на десять минут. На лице ее ясно читалось отвращение и брезгливость, ну еще бы – она так не вписывалась здесь, в вонючем домишке на окраине соседнего городка, вся такая блестящая, молодая, идеальная – а в заросшем похудевшем бродяге на грязной постели трудно было узнать прежнего Дженсена. Что ее привело? И кто с ней спорит? Второй голос Дженсен не узнавал, и даже когда распахнулась дверь и голоса стали слышнее, он не узнал его. Зато узнал сразу того, кто стоял на пороге комнаты. Он даже не удивился, что Джаред был точно таким, как в его сне – в последнем сне. Стоял, нервно мял рукой край ворота зеленого свитера, что-то силился сказать, но, как и Дженсен в своем сне – почему-то не мог, не получалось. Дженсен увидел себя его глазами, и пожалел, что не умер, ну почему он не умер раньше? Отвернулся поскорее, не в силах видеть Джареда, как он смотрит, и одновременно разрываясь от желания смотреть-смотреть-смотреть, на такого любимого, все равно любимого, упиваться его видом, какой он живой, красивый, совсем рядом – настоящий. Не из снов. Голоса незнакомца и матери стали снова тише – кажется, Джаред-не-из-снов захлопнул дверь. Следующим, что помнил Дженсен – были руки. Он лежал зажмурившись, сцепив зубы, сдерживая рыдания, нет, сука, он не будет плакать, не будет, ни за что, нет, слезы катились сами, а Джаред раздевал его, ощупывал, бормотал сорванным шепотом: – Тихо, успокойся, все хорошо, все уже хорошо, я все знаю, тшшш, не плачь, слышишь меня? Все закончилось. Дженсен удивлялся – он же не плачет? Или Джаред себя уговаривает? И еще удивлялся тому, что чувствует касания – нежные, осторожные, не так его ворочал пропавший куда-то Бобби, а Джаред все говорил, такой же болтливый, как из его снов: – Я сейчас все сделаю, потерпи немножко. Я отнесу тебя в ванную комнату. О, я знаю, как ты не любишь нежности, но сейчас позволь мне поухаживать, потом скажешь, какой я козел, и урод, ладно? Вот и все, вот мы и пришли… Аккуратно… А теперь вода. Ты можешь и дальше не открывать глаза, просто кивни, не горячая? Так хорошо? Внезапно в ванную комнату ворвалась Донна, растерявшая все свою надменную властность, женщина истерически визжала: – … не достанется, даже не рассчитывай на это, ублюдок! Все его деньги теперь принадлежат мне! Дженсен вздрогнул, открыл глаза и увидел Джареда – тот нависал над ним, держа в одной руке лейку душа, и будто ждал его взгляда, не обращая внимания на Донну. Та еще что-то кричала, ее пытался оттащить кто-то, Дженсен видел боковым зрением, но сам был тоже весь поглощен Джаредом. Джаред скинул свитер, и Дженсен жадно рассматривал его, не мог оторваться, скрутило все внутри от внезапного приступа невыносимой тоски. Как же он жил без этого? И как дальше теперь… Донна продолжала орать, Джаред сказал тихо, глядя только на Дженсена: – Я рад, что у тебя, наконец-то, ничего нет. Мне представился шанс доказать тебе, что мне нужен ты сам, а не твои проклятые деньги. Донна замолчала, Дженсен слышал только ее тяжелое дыхание. Ему было страшно поверить, но еще страшнее – не поверить Джареду. – Прекрасно, – совершенно спокойно сказала Донна, - вот и посмотрим, как быстро твой мальчик наиграется с тобой. Есть особый вид извращенцев, сынок – они любят таких убогих, как ты. Удобно трахать, удобно играть, но рано или поздно он избавится от тебя, и я думаю, это произойдет скоро. Или тебе самому надоест роль живой игрушки. Больной, нищий, к тому же намного старше. Сколько у вас разница? Десять лет? Донна знала его слабые места, била прицельно и жестоко. Дженсен аж глаза прикрыл, от боли, и не увидел, как взвился Джаред, услышал лишь его полный сдерживаемого бешенства голос: – Уходите. Или я вас ударю. Плевать, заплачу штраф, или даже сяду – я сделаю это. Донна через минуту сказала холодно: – Хорошо, мальчишка. Поговорим позже. Дженсен не помнил, как и когда она ушла, сил не было, и желания двигаться, жить, делать что-то – тоже не было – проклятая ведьма, которая по недоразумению, по какому-то чудовищному стечению обстоятельств называлась его матерью – была права. Старый, нищий, больной. Через два месяца ему будет тридцать восемь, Джареду еще не исполнилось и тридцати. Джаред полный сил красивый молодой мужчина, зачем ему калека? Зачем… Даже если здоровым и богатым был не нужен. Джаред мыл его, говорил-бормотал что-то успокаивающее, потом завернул в большое мохнатое полотенце, и понес на руках куда-то – а Дженсен все вспоминал звонок на мобильный, с неопределившегося номера, и ту злосчастную гостиницу, где он нашел Джареда – не одного. Джаред так и отнес его в машину – в одном полотенце. Впереди бежал, распахивал двери тот второй, Джаред называл его Ронни – он же и за руль сел. Джаред все не выпускал его из рук, устроил на заднем сидении так, что голова Дженсена оказалась на его коленях, и все говорил, говорил, но Дженсен не слышал, он занят был очень серьезным делом. Он пытался изо всех сил – не развалиться на части, сжался в комок, и закрыл глаза. Заезженной пластинкой вертелись в голове обрывочные фразы из последнего выступления матери - он избавится от тебя, рано или поздно. Так зачем тянуть, мучиться, вернись к ней, вернись к этой суке, пусть она закончит свое дело. Есть особый вид извращенцев… Есть, есть – Дженсен сам извращенец, ему понравился когда-то совсем юный мальчишка, сколько ему было тогда? Пятнадцать? Шестнадцать? Хорошо, если не четырнадцать, неважно, что ровесников своих Джаред был выше на голову и всегда казался старше своего возраста. Все равно неправильно, неправильно же? И теперь приходится расплачиваться. Таких убогих, как ты удобно трахать. Она хотела сказать – обездвиженных? Она ведь постаралась ухудшить твое положение. Или ей нравилось, когда ты полностью обездвижен. Да… В эту игру можно играть вечно, и вы играли, по очереди, но откуда она знает об этом? Догадывается? Джаред любит, и ты любишь, вы оба… любили. Джаред, словно ему что-то мешало, ерзал, пытался привлечь его внимание, наклонялся низко к его лицу, но Дженсен прятался в коконе, никак не реагируя на него. Он вспоминал. Пришел в себя окончательно Дженсен через несколько дней, и осознал – что сидит в беседке, в инвалидном кресле, укутанный в плед, в саду растут тени, и мягкий ветерок свежеет, становится прохладным, вечерним, рядом сидит на складном стуле Джаред, что-то увлеченно настукивает по клавишам ноутбука и все еще говорит – его голос, Дженсен помнил, звучал все это время – все эти дни. Словно не давая Дженсену отключиться совсем, провалиться в свои мысли, голос немного охрип, но Джаред упрямо болтал: –… он отвечает, что погода на побережье отличная, кругом соблазнительные мулатки, и одна даже очень ничего. Вот мудак, он уже назначил ей свидание, Джен, как думаешь, стоит нам поехать? Тебе нужно окрепнуть, и наверное не повредит южное солнце, и море, и конечно, мы спросим дока, можно ли, и если ты захочешь – поедем? Дженсен заторможенно оглянулся, спрашивая себя – где он был все это время? Как пропустил такой большой кусок времени, и Джаред кажется таким уставшим, и измученным, и смотрит на него с такой жалкой надеждой, когда он брился, интересно? Затопили с головой – жалость, любовь, понимание – какой был дурак, что позволил своей неуверенности, своему страху – зайти так далеко, главное – как он измучил Джареда. И когда все началось? С того звонка недоброжелателя, или раньше? И понимал уже, раньше, раньше, когда Джим на последней вечеринке стоял близко к его Джареду, они касались друг друга плечами, бедрами, и Джим улыбался Джареду – его Джареду, улыбался так, будто не прочь был затащить его в кровать, и еще раньше, когда Джаред задержался на работе, и еще, до этого – когда в кафе к Джареду клеилась молодая быстроглазая официантка, явно подрабатывающая студентка – и Джаред ласково улыбался ей, и оставил большие чаевые, и еще сотни, сотни раз, сотни кирпичей в стене по имени ревность, сотни признаний других людей, не буквальных, но что стоят слова? Достаточно взглядов, и улыбок, и заигрываний, явных и невольных, чтобы его, Дженсена, жизнь, незаметно превратилась в ад. Он сам выстроил этот ад, сам добровольно спустился в него, и все еще там, когда Джаред – тут, и борется за него – за них. Дженсен откашлялся, и сказал сиплым от долгого молчания голосом: – Да. Да, поедем. Да, я не буду больше сомневаться в тебе. Да, я верю, что ты не хотел сделать мне больно, я знаю теперь, что там, в гостинице – ничего не было, это была попытка – неудачная, влюбленного в тебя мальчика, он не первый и не последний. Да, я согласен на операцию, как только мне станет лучше. Да, я верю, что встану на ноги – потому что ты рядом со мной. Да – я верю, что у нас все будет хорошо. Джаред услышал его «да» правильно – на все неотвеченные вопросы, на самые главные его вопросы – Дженсен понял это по тому, как Джаред весь засветился от счастья. Дженсену снова стало на мгновенье очень стыдно – за себя – и больно за Джареда, и он сказал негромко: – Прости меня. Ноутбук полетел на пол, когда Джаред, совсем забыв о нем, рванулся к Дженсену – наклонился к нему, заглядывая близко в глаза, не веря еще, и понимая – да, да, достучался – прошептал: – Ничего, нормально, – наклонился еще ниже, поцеловал осторожно в губы, и повторил: – Ничего. Все будет хорошо. Дженсен высвободил руки из под пледа, погладил Джареда по щеке, и стесненно повторил: – Прости. Джаред вдруг сложился, упал на колени, обнял его за ноги, уронил голову на них и пробормотал – Дженсен еле разобрал от волнения: – Как я скучал по тебе, Дженсен. Люблю… Дженсен гладил его по голове, перебирал волосы, гладил Джареда по вздрагивающим от сдерживаемых рыданий плечам, пытаясь успокоить, и не замечал, что плачет сам, нет, он не плачет, просто отчего-то вдруг все размазалось, поплыло вокруг, но это ничего, так бывает, когда резко возвращаешься к реальности – в мир, выныриваешь из реки, выползаешь из болота, выдираешься из кошмара, в который сам себя загнал, надо просто пережить, и помочь пережить момент слабости Джареду. «Я тоже очень скучал. И тоже люблю тебя».