Бесчестный рыцарь

      — Что это было такое за ужином? — залетев в спальню, следом за Френ, Найл резко развернул её к себе и едва сдержался, чтобы не ударить по щеке.       — Я просто спросила Леви всё ли нормально с Микасой, как они устроились, — заморгав от раздражения, ответила девушка.       — Какое тебе дело до их семейных взаимоотношений? — спросил он, схватив девушку за область чуть выше локтя.       — Мне больно… Синяк будет…       — Помажешь мазью. Не меняй тему! Чего ты продолжаешь вертеть своим хвостом перед Леви? Прекрати пытаться соблазнить его! Ты не нужна ему!       — Я знаю… — Френ едва сдерживала слёзы от таких едких фраз виконта и не нашла ничего лучше, чем прижаться к его груди, тяжко вздохнув: — Не злись. Прошу тебя. Мне страшно, когда ты злишься!       И это помогло. Рыцарь мгновенно успокоился. Френ постепенно находила в нём слабые места, чтобы подминать ситуацию под себя.       — Не гладь больше никого по руке, иначе я за себя не ручаюсь! — рыкнул Найл с огромным недовольством в голосе. — А теперь ложись спать! — он толкнул её на кровать и ушёл к себе.       Снова ночью будет спокойно. Снова она будет спать в одиночестве. И это прекрасно!       Френ обняла руками вторую подушку, тяжко вздохнув. «Не нужна ему, не нужна ему! Почему от этих слов мне так неприятно и горько?» Ответа не было, поэтому девушка уснула.       — Просыпайся!       Френ скривилась, перевернулась на другой бок и опять уснула, но ненадолго.       — Эй, Френни, ну-ка просыпайся! — Найл затряс её за плечи, переворачивая девушку на спину.       — Не называй меня так. И дай мне поспать ещё пять минуточек, — промямлила Френ.       — Там Леви…       Френ мгновенно вскочила с кровати.       — Так и знал, что он тебе небезразличен. Ай! — виконт скривился, злобно смотря на девушку. Так хотелось влепить ей пощёчину, чтобы она думала, что творит.       Будто она контролировала свои чувства…       — Нет… Слушай, не начинай. Заметь, я тебе никто, поэтому ты не имеешь на меня никаких прав. Поэтому хватит корчить свою физиономию, будто я заставила тебя съесть кислый лимон! — Френ спрыгнула с кровати, скинула ночнушку и влезла в зелёное платье из тонкого переливающегося на свету материала.       — Прости, я был не прав.       «Ты извинился?»       — Так что там с Леви? — спросила Френ, расчёсывая волосы.       — Его нашли в кустах сегодня утром. Он в тяжёлом состоянии. Ханджи говорит, что он может умереть. — Найл тяжело вздохнул. Хочешь не хочешь, а придётся просить Марло взять на себя работу управляющего. Если Леви умрёт, то у Хитч будет свой дом, а у её мужа достойная должность.       — Понятно. — Френ хотелось увидеть Леви, но она держала себя в руках, присела на стульчик рядом с туалетным столиком и начала наводить красоту. Скоро прибежит Ирма и поможет сделать красивую причёску, а потом будет завтрак. — Я хочу на завтрак гренки с чесноком и сыром.       — Хорошо, будут тебе гренки, но разве ты не хочешь сходить к Леви? Проведать его, а потом съездить к Микасе и поддержать её? — Найл с недовольством скрестил руки на груди.       — Пусть сами разбираются со своими проблемами, — недовольно пробормотала Френ, намазывая лицо кремом.       Пришла Ирма, сделала причёску и попрыскала девушку ароматной водой с цветочной композицией.       Вернулся Найл, выгнал Ирму и закрыл дверь на щеколду.       — Я подумал, что глупо тебя удерживать тут силой, поэтому, если ты хочешь уехать к тётке или ещё куда-нибудь, то я отправлю с тобой охрану, чтобы они сопроводили тебя прямо до места назначения.       — Ты выгоняешь меня? — спросила Френ, смотря на себя в зеркало.       — Нет, просто я не смогу существовать с тобой под одной крышей, зная, что неприятен тебе. Зная, что ты со мной лишь из-за чувства долга. Поэтому я пришёл к выводу, что тебя лучше отпустить.       Вот она долгожданная свобода! А Френ действительно некуда идти. К тётушке Молли? Можно, но там Френ будет чувствовать себя бедной родственницей и иждивенкой. К Ив Лоран? И посвятить свою жизнь больным людям? Неплохо, но медицина — не призвание девушки. Поехать в Шервуд? Это может быть опасно для жизни. А кто в здравом уме отдаст свои владения: здрасте, я тут жила лет пять тому назад, не могли бы вы освободить мои земли, доверенные вам самой королевой? Глупо.       До этого побег казался единственным выходом. Море было по колено, а горы по плечу. Сейчас всё слишком изменилось, как только Френ оказалась перед реальным выбором, и вся решимость куда-то делась.       — Ты не неприятен мне. Просто я не могу просто взять и забыть… — Френ поднялась на ноги. — Пожалуйста, дай мне время, чтобы свыкнуться с мыслью, что ты обещал не обидеть меня.       — Хорошо, — виконт тяжело вздохнул. — Как же всё сложно с тобой. — Он подошёл к ней и обнял, она мгновенно вздрогнула. За объятиями для неё всегда следовала боль. Ей было невыносимо страшно, когда её обнимали. Особенно мужчины. Они сильные, могут запросто сломать рёбра, или повалить на пол и избить, или привязать за руки и опять избить.       Френ знала, что каждая плеть бьёт по разному, оставляя на спине своеобразные раны.       — Когда у Бэгги был… праздник… Пришёл его друг и… — Френ сглотнула и заплакала. — Он пришёл и…       — Он сделал тебе больно? Скажи его имя!       — Он сильно… избил меня плетью, оставив рубцы на плечах… Его звали Олфорн…       — Олфорн? Мерзкий скот! — выругался Найл. — Ничего, теперь моя территория почти такая же, как и его. Я ему устрою. Давно хотелось стереть с его лица ухмылку!       — Не убивай его…       — Нет, есть кое-что гораздо хуже смерти, для таких ублюдков, как он… Ладно, пошли завтракать. Мне придётся сегодня самому объезжать владения.       — Я тоже могу объехать, заодно заехать к Микасе.       — Пошли завтракать.       Ханджи тяжело вздохнула, разжевывая ментоловую конфетку. Оперевшись локтями на подоконник, она безразлично смотрела в окно, наблюдая за бутонами цветов.       Леви был без сознания. Она до конца не могла понять, что с ним именно такое и начала лечить сразу от самых распространённых болезней, которые в этих краях обычно вспыхивали в тёплое время года.       Но он не приходил в себя…       Лежал бледный с нездоровым цветом кожи и огромными мешками под глазами.       Дейзи позвала Ханджи к завтраку. Зое пришлось идти, а Микейла, имевшая опыт медсестры, осталась приглядывать за Леви.       Юнона и Жан накрывали стол. Расставляя вазочки с печеньем, креманки с вареньем, сливочный сыр, ветчину и ещё много чего. Были и мёд, и молоко в красивом белом молочнике с золотой окантовкой, и компот в пузатом прозрачном кувшине.       Каждому принесли тарелку с горячим блюдом, а именно — овсянку на молоке и гренки с чесноком и сыром для Френ.       — Ханджи, как Леви? Он пришёл в себя? — спросил Найл.       — Нет. — Зое нахмурилась, перемешивая кусочки персиков в своей тарелке с овсянкой. Есть не особо хотелось, но пришлось съесть пару ложек из вежливости.       Хитч в тайне радовалась, что так всё случилось. Теперь Марло станет вторым главным человеком в таких больших владениях, а там и от кузена можно избавиться. Но Дрейс не была настолько циничной и подлой, чтобы травить кузена. Его смерти она не хотела.       — … не знаю, придёт ли он в себя или нет, — закончила на весьма негативной ноте завтрак Ханджи. — Найл, с твоего позволения я пойду к Леви. Подумаю, какие лекарства бы ему ещё вколоть.       — Иди, — кивнул виконт, и Ханджи удалилась.       Френ старалась не слушать Ханджи, активно трудясь над гренками. Но руки её тряслись. Она успокаивала себя, что не нужна ему, что у него есть Микаса и дочь, хоть и приёмная, но сердце всё равно болезненно сжималось от одной только мысли, что он может умереть.       — Ладно, Марло, Френ, мы едем объезжать владения, а к обеду вернёмся, — сказал Найл, а Юнона убирала тарелки со стола.       Почти весь день — как в тумане. Френ не помнила толком, чем она занималась весь день, не помнила, что ела на обед, а в мыслях назойливо крутился образ мёртвого Леви. Хотелось выть и плакать, но она умело сдерживала все эмоции в своих руках, мечтая поплакать в спальне, как только останется там одна.       Микаса весь день была поглощена заботами о доме, дочери, что не волновалась за мужа, считая, что он в главном доме. Пересидит, подумает о жизни и вернётся. Веста в дела супругов не лезла, кормила Мону и всё.       Леви не приходил в себя. Ни на следующий день, ни через день. Ханджи толком не могла разобраться, что именно с ним, поэтому попросила помощи. На следующий день приехал Йегер с сыном, они начали другое лечение, кололи уколы, ставили капельницы, а Леви сильно осунулся за эти дни и похудел.       Френ не находила себе места. Нарезала по спальне вечером круги, подметая длинным платьем пол. Волосы её были распущены, а на тумбочке стоял стакан с тёплым молоком, которое пить не слишком-то и хотелось.       В спальню дёрнулась ручка, но щеколда была закрыта.       — Открой! — послышался требовательный голос виконта, а дверь ещё несколько раз дёрнулась.       Френ не хотелось сейчас никого видеть.       — Открой или хуже будет!       Френ дрожащими руками щёлкнула щеколдой, и Найл ввалился в спальню, осматривая комнату, будто кто-то там прятался.       — И почему так долго не открывала?       — Прости, пожалуйста, я просто хотела лечь пораньше…       — В одежде?       — Я не успела переодеться и…       — Я же просил не врать мне! — виконт ударил девушку по щеке.       Френ едва не стукнулась виском об угол кровать. Схватившись за щёку, она рухнула на пол, ойкнув от боли.       — Неужели я многого прошу? — Найл переступил через девушку, схватил её за плечи и затряс. — Я же сказал тебе: можешь собрать вещи и валить на все четыре стороны! Чего ты издеваешься надо мной? Я разве плохо к тебе отношусь? — он вытащил из своих брюк кожаный ремень, положил девушку на кровать лицом вниз так, чтобы свисали ноги, задрал юбку и отхлестал ремнём по заднице.       Френ кричала, дёргалась, просила прощения, но виконту было плевать. Он шлёпал её по заднице до тех пор, пока ягодицы не закровоточили и не стали алыми, как помидор.       — Ты чудовище! — пищала Френ, заливаясь слезами и соплями вперемешку. — Я… я сама убью тебя… Козёл!       Последовал самый сильный удар. Найл тяжело дышал и отошёл от девушки, а она подскочила на ноги, держать за задницу, рыдала и оскорбляла.       — Скажи спасибо, что я тебя не отхлестал по твоей наглой двуличной морде, шлюха! — он подбежал к ней и затряс ремнём перед её лицом. — Либо пиздуй отсюда, либо прекрати врать. Змея, блядь.       Найл вырвал щеколду из двери, чувствуя такую злость и агрессию, которую даже на полях сражений не испытывал. Щеколку с куском деревяшки он кинул под ноги Френ и ушёл к Ханджи.       — Ханджи, помажь Френ жопу. Я наказал её.       Ханджи, раскладывая ампулы на столике, удивленно подняла голову на Найл, который весь вспотел.       — «Наказал!» — хихикнула Ханджи. — Ладно-ладно, сейчас иду!       Но когда она увидела задницу Френ, то ей стало не до смеха. Пришлось обработать кровоточащие полосы, помазать их левомеколем и положить девушку на бок.       — Ты просто… Ай, да у меня и слов нет, чтобы описать тебя! — махнула рукой Ханджи.       — Она опять соврала мне. Думает, что мне плевать на всё, что у меня нет ни чувств, ни сердца. Она виновата! — возмущался Найл.       — Ты не имел права поднимать на неё руку! — погрозила пальцем Ханджи. — Она не ровня тебе — хрупкая девушка, а ты сильный рыцарь, ты мужчина в конце концов!       — Раз я мужчина и должен себя вести, как мужчина, то и она должна вести себя, как приличная женщина, а не как шлюха.       Ханджи не стала спорить и пошла к Леви. Он был в тяжелом состоянии, но стабильным. В сознание так и не пришёл, а Йегеры сидели рядом с ним по очереди.       В полдень в главным дом приехала Микаса, чтобы помириться с Леви. Найл был злой, метался по дому, как ошпаренный, орал на прислугу, а когда в дом вошла Аккерман, взбешённый виконт наорал и на неё:       — Он не хочет тебя видеть. Зачем сюда приехала? Езжай домой и заботься о дочери!       Микаса побледнела от такой резкости.       — Чего вылупилась? Не можешь мужа удержать рядом? Что ж ты за жена такая? Снаружи красивая, а внутри холодная, как кусок льда!       — Это Леви такое сказал? — сдерживая слёзы, спросила Микаса.       — Да… Иди отсюда. Сиди в доме и не высовывайся. Леви сам приедет, как посчитает нужным!       Разум Микасы нафантазировал такое, что на голову не наденешь. Девушка вышла из дома, залезла на лошадь и посмотрела на главный дом. Сердце странно защемило, выходит Леви так и не смирился с приёмной дочерью. Не исключено, что хочет сделать ребёнка с какой-нибудь рабыней — обычное дело для управляющих. Девушку передёрнуло от таких мыслей, ударив лошадь по бокам, Микаса понеслась домой. Мона была её отрадой, лучиком света в эти тёмные времена.       Жан, преисполненный странными чувствами, решил съездить к Микасе, услышав мельком её разговор с хозяином, который посеял в её душе сомнения по поводу верности мужа.       Оседлав лошадь самостоятельно, Кирштейн помчался в дом управляющего, всю дорогу собираясь с мыслями. Интересно, он надеялся, что она кинется в его объятия? Что забудет Леви, не поговорив с ним? На что надеялся Жан, мчавшийся к Микасе?       На…       Да он и сам толком не знал на что надеялся.       Дом управляющего, лошадь Микасы; Жан спрыгнул с коня, замешкался, потому что не был уверен, что стоит идти туда. Конечно, он не скажет Микасе, что Леви при смерти, может умереть в любую минуту, возможно, она должна быть рядом с ним, держать его за руку и говорить, что безумно любит его и что он нужен ей.       Всё же Жан набрался смелости и переступил порог дома Аккерманов. Обстановка его мало волновала, а вот сидящая за столом Микаса с кружкой крепкого кофе — вполне.       Веста была в дальней комнате с детьми, поэтому никто не мог помешать им.       — Микаса, я…       — Ты знаешь с кем мне изменяет муж? С этой тварью Френ? Тоже мне, прикидывалась подругой, а сама трахается с моим мужем, шлюха! — было понятно, что в кружке с кофе был ещё и коньяк, потому что Микаса была пьяненькая.       — Нет, ни с Френ… — подойдя ближе к девушке, Жан приподнял её подбородок и впился губами в её губы.       Микаса зарыдала. Она не хотела изменять мужу, но раз он изменяет ей, то почему она не может?       «Ненавижу Леви! Ненавижу его!»       Микаса ответила на поцелуй. Алкоголь ударил в голову, а внизу живота что-то приятно заныло впервые за последнее время. Она чувствовала то, что чувствовала с Леви до беременности. Её тело соскучилось по сладкой тянущей истоме. Будь Микаса трезвой, то никогда бы не изменила мужу, будь он даже последним гулякой.       Жан углублял поцелуй, бесстыдно посадив девушку на стол, забрался ей под юбку, гладил женские прелести через трусики и целовал. Плавно опускался к шее, оставляя там засосы. Она была его. Неважно, будет ли это только на сегодня, либо навсегда, но Жан счастлив ухватив миг счастья в своей жизни, поэтому и помечает Микасу, как может.       Руки Аккерман взлохматили Кирштейна, прижимая к себе. Ноги были раздвинуты, и между ними стоял всё ещё одетый Жан, неторопливо скидывая на пол сначала пиджак, потом белоснежную накрахмаленную рубашку. Микаса пошло присвистнула, увидев, насколько великолепно сложен Жан, провела руками по его груди, а потом и языком. Дворецкий застонал, прикусив губу, выдохнул и начал раздевать Микасу. Та закрыла свой уродливый шрам на животе, хотя он был просто белой полосой и не вызывал отвращения.       — Ты… прекрасна… все твои шрамы прекрасны… — Жан развёл руки Микасы и начал целовать её шрам, зная, как он ей достался.       Аккерман всё ещё стеснялась шрама, ведь муж заметно отводил глаза от шрама, если видел жену голой, а она думала, что Леви считает её уродливой, не думая, что он испытывает в этот момент сильную душевную боль, вспоминая о сыне.       Жан целовал шрам, опускался ниже, целовал бёдра, чувствовал, что вот-вот и взорвётся от нахлынувших на него чувств.       — Не тяни… — прошептала Микаса. Жан расстегнул ширинку, приспустил штаны и резко вошёл в такое желанное тело.       Микаса выгибалась, обхватывала Кирштейна и руками, и ногами, целовала, громко стонала, прижималась к нему всё ближе.       А каждый его толчок отправлял её в рай. Возносил до самых небес, заставляя потерять голову на момент, почувствовать нечто нематериальное.       Боль ушла. Пришло наслаждение. Пусть животное, но Микасе в этот момент было плевать, она почувствовала себя желанной и полноценной, а большего в этот момент было не нужно.       Жан закончил, прижавшись к ней всем телом, боясь выйти. Вдруг, это все его сон? Кирштейн незаметно ущипнул себя за бок, почувствовал боль и обрадовался. Это реальность…       Кирштейн вышел, начал одеваться, Микаса тоже судорожно натягивала на себя юбки, блузку, с ужасом понимая, что произошло.       — Микаса, я так… — Жан хотел поцеловать девушку, но она влепила ему нехилую пощёчину.       — Ты воспользовался мной. Я была пьяна… Уходи! — зарыдала Аккерман усаживаясь на стул. Она изменила Леви…       Осознать это было больно.       Жан ничего не ответил, понимая, что ему просто повезло оказаться в нужное время, в нужном месте. Он молча покинул дом, сел на коня и медленным шагом пустил лошадь в сторону главного дома, размышляя: а как жить дальше без неё? Как забыть её нежное, родное тело, мягкие волосы, жар страсти внутри?       Как теперь полюбить кого-то, кроме Микасы?       Жану стало дурно. Он подумал о том, что нужно будет отправить Равви с запиской, что Леви в тяжелом состоянии, только…       Как Микасе жить на этом свете, зная, что пока она изменяла мужу, он лежал без сознания весь бледный и никогда не изменял ей?