Царевич, Волк и цветущий папоротник

Я пригож, на речи ласков, Все дела мне по плечу. Я живу в волшебных сказках, По-другому не хочу. Там мне верой-правдой служат Сивка-Бурка, Серый Волк, И в плену злодеев тужит Раскрасавиц целый полк. Из беды их страсть умеюч Вызволять Иван-Царевич. (Из инета)       Из Тридевятого царства привез Царь подарок сыну.       — Бать, это что? — спросил, едва не заикаясь, Царевич.       — Как что? — удивился Царь, дыша винными парами. — Ты же просил собачку? Вот, держи!       Царевич посмотрел на «собачку» — почти два метра ростом, лапищи толщиной с хорошее бревно, кубики пресса под серой шерстью, уши торчком и якорная цепь на шее. Типа ошейник. «Собачка» оскалилась. Царевич сглотнул.       — Я его в картишки выиграл, ха! — приосанился Царь. — Волчище какой, глянь-ка! Будет тебе и друг, и брат, и питомец. Дарю!       И ушел, выписывая петли, а Царевич несмело махнул рукой в сторону своих покоев.       — Ты говорить-то умеешь, Волчище? — спросил он, неслышно ступая в сафьяновых сапожках по коврам.       Волчище повернул тяжелую башку на мощной шее и посмотрел странно. Будто Царевич ему уже был и друг, и брат, и питомец. И невеста.       — Я много чего могу, — проговорил он, и от этого утробного рыка Царевич ослаб в коленках.       Царевич, так-то, был натурой нежной и впечатлительной. Вынянченный сестрами, он любил, когда его баловали, расчесывали длинные, цвета ячменного колоса, волосы, приносили с кухни свежие ватрушки с молоком и играли в лото. Точнее, проигрывали ему в лото. Его можно было легко спутать с Царевной, стоило взглянуть на вздернутый маленький носик, длинные-длинные ресницы и капризно изогнутую верхнюю губу. Царевич, как и Царевны, также любил богатырей, заглядывался на батиных воевод и вздыхал по Илюше, любо Муромце, когда тот заезжал гостевать.       Волчище приглянулся всем с первых дней. Хоть и грозно выглядел, но охотно помогал по хозяйству. Колол дрова, чистил печь, таскал воду из колодца, следил за скотиной, даже взбивал кухарке яйца. Куриные, разумеется, но кухарке, на пироги, и такие они сдобные и румяные выходили, что все облизывались и просили добавки. Батя даже расщедрился, заказав Волчаре новый ошейник с именной бляхой.       — Как я? Хорош? — поиграл мускулами перед зеркалом тот, и Царевич облизнулся украдкой.       — Агась, — только и сказал, пялясь на широченную спину и наводящие на грех ямочки на пояснице.       Волчище же из одежды только льняные портки-то и носил, да и те подворачивал до колен, и носил задом наперед, поскольку тесемочки удачно завязывались над хвостом.       — Волчище, а ты всегда таким был? — спросил Царевич, трогая пальцем раздувшийся бицепс.       — Меня в детстве колдовка одна заворожила, — сказал тот. — С тех пор хожу по свету такой образиной.       — А человеком стать не хочешь? Можем спросить у ведьмы, что на лесной опушке живет. Она тот еще древень, все знает.       Волчище тряхнул башкой, слизнул с носа мошку и согласился.       Идти к ведьме решили завтра пешком, благо недалеко было. Царевичу также удалось уговорить остаться Волчищу в его покоях на ночевку — мало ли, вдруг ведьма завтра расколдует, а он так и не налюбовался на него в таком обличье? Усевшись на кровати в одной сорочке, Царевич вручил Волчаре гребень и потянулся к блюду, на котором лежали булки с изюмом.       — А как ты в Тридевятое попал? — поинтересовался он, запихивая в рот половину одной из них.       — Бежал с Кощеевых именин, — сказал Волчище, расчесывая его рассыпавшиеся по плечам волосы. — А меня охотники на краю леса — цап, и все, сеть накинули и во дворец приволокли. Если б не хмельной был, разодрал бы всех. А так еле на лапах держался, знатно мы тогда с Кощеюшкой наклюкались.       — Я слышал, что он нелюдим.       — Был. Пока Ванюшку не встретил. Тот его быстро с рук есть научил.       Царевич откинул голову, разомлев и забыв про булку в руке.       — Друг его? — спросил, зевая.       — Друг. Я как-то случайно водички попить ночью на кухню зашел и видел, как они «дружили».       Царевич распахнул ясны очи:       — Да неужто?..       — А чему ты удивляешься? Кощей мужчина видный, на него многие заглядывались. Я давно подозревал, что он не по царевнам. Ну какой нормальный мужик будет забирать девушек на растерзание и даже в губы их не целовать перед этим? Скука! Хотя я его понимаю — Ванюшка хорош, кровь с молоком!       — А я? — обиделся Царевич.       — А ты — булочка с изюмом! — зубы клацнули, и булка исчезла из его руки. — Давай спать. Поздно уже.       Всю ночь Царевич ворочался — снилось горячее и постыдно голое, хвостатое и неправильное, и он тискал подушку, сопел и смотрел, как в темноте время от времени загораются алые точки зрачков. Утром он, невыспавшийся, натянул одежду, наскоро позавтракал и вышел за ворота в новых красных сапожках.       — Четкая обувка, — подмигнул Волчище.       — Ничего, скоро и у тебя такие будут, — пообещал Царевич.       На опушке обреталась перекособоченная изба с прибитой к двери табличкой: «Заговоры, отвороты-повороты-привороты, венцы безбрачия, проклятия белые-черные, скорая помощь отчаявшимся и спившимся». Царевич, постучав, шагнул в пахнущую сухими травами полутьму.       — Есть кто дома? — звонко спросил он, и навстречу скакнула старушка в серьгах-рубинах.       — Есть, милая, проходи, — заскрипела она. — Присаживайся, поведай, чего душенька твоя желает! Добра молодца али…       — Это не мне надо, — прервал ее Царевич. — Ему вот.       Старушка, щурясь подслеповато, осмотрела Волчищу, потом пощупала, где дотянулась, и проговорила:       — Эва как зарос!       — Я же волк, — произнес тот. — Мне положено.       — Садитесь, милки, щас мы вас яблочком обкатаем, воском выльем…       Старушенция сделала, как и обещала. Капала свечой в воду над башкой Волчищи, катала по его спине яблоко, отхлестала пучком полыни и вынесла вердикт:       — Ворожбу можно снять, если съесть до первых петухов цветок папоротника, который цветет только в ночь на Ивана Купалу. Как раз через недельку, милочки!       — О как, — произнес Волчище.       Ведьма доходчиво объяснила, в какой части леса лучше всего искать самые цветливые папоротники, сгребла горсть монет и выставила их за дверь.       — Что ж — подождем, — вздохнул Царевич, и они ждали, явившись спустя неделю в лес за час до полуночи. Уселись на камни и уставились на папоротниковые заросли, в которых мелькали голубые искры светлячков. Вдалеке ухал филин. Волчище втянул воздух носом, выдохнул.       — Наконец-то человеком стану, — сказал он.       — Ты же останешься при дворе? — спросил Царевич осторожно.       — Конечно, а куда мне идти? Кому я нужен? Так-то, если посудить, ко мне, кроме тебя, никто так хорошо не относился. Либо боялись, гнали вилами, либо насмехались.       — Зачем так? Ты же вон какой… большой. Зря ты себя не любишь. У тебя вон ручищи, спина…       Царевич, понимая, что сдает себя с потрохами, замолчал, а Волчище вдруг подсел ближе и приобнял за плечи.       — Ты правда так считаешь?       — Ну конечно! Ты самый красивый волк, которого я видел! И шерсть тебе идет! И уши! И… хвост…       Мокрый горячий язык мазнул за ухом. Потом лицо, шею, ключицу. Царевич ойкнул и завалился назад, на мягкий мох, а мягкий нос уже влажно сопел в пупок.       — Волчище! Ты спятил?..       Портки слетели как по мановению волшебного посоха, следом полетели чудесные новые сапожки. Охнув, Царевич понял, что лежит на замечательном мягоньком мхе животом, а задницу его вздергивают вверх огромные лапы. Язык прошелся широко между разведенных ягодиц, и он обмяк.       — Матушки! Себе под хвостом ты так же… аааах!.. лижешь?       — Себе я не лижу. Да и другим никогда. Тебе только… — оторвавшись на мгновение, сказал Волчище. — Эх, золотко, почему ты мне раньше не сказал, что тебе нравлюсь, столько времени потеряли!       Царевич заскулил дворняжкой куда-то в мох. В заду начинало хлюпать от слюны, коленки подрагивали, и Волчище, решив, что смазка прошла удачно, подтянул его за бедра ближе.       — Он у тебя тоже шерстяной? — не мог не поинтересоваться Царевич.       — А вот сейчас узнаешь.       — Маааатушки!..       Лапы легли на спину, Волчище въехал внутрь его расслабленного тела легко и сразу — умело расслабил же, гад. Двинул бедрами на пробу, приловчился и дал жару такого, что перестал ухать даже извечный филин. Царевич охал, ахал, мычал нечто восторженно-оскорбительное, пытался плюхнуться обратно наземь, но лапы удерживали его поперек живота и ставили немного погодя на колени. Разворачивали на спину, сажали на себя сверху, и тогда Царевич, поражаясь своей разнузданности, скакал не в Тридевятое царство, но по ощущениям куда-то между. Рубаха сползла до пояса, поэтому язык Волчары быстро нашел себе занятие, играясь с набухшими розовыми сосками.       — Воооолчище мой! — стонал на выдохе Царевич и кусал малиновые губы.       Никто из них так и не надумал прерваться, когда вокруг распустились золотым пышные цветы, а воздух наполнился медом. Цвели папоротники, как и говорила ведьма, ярко и красиво, но недолго, увядая спустя четверть часа. В эту четверть часа Царевич хватался за широченные крепкие плечи и подмахивал, как сумасшедший. И только лежа на огромном и горячем Волчище, он вдруг одумался:       — Цветы!..       — Ну их, — лапа опустилась на его голую ягодицу. — До следующего года подожду, эка невидаль…       — Подождем, — поправил его Царевич.       Ему представилось, как замечательно будет есть вместе ватрушки, запивая молоком, и играть в лото. Весь год. Поерзал, устраиваясь поудобнее, и коснулся теплого носа губами. Хороший, все-таки, привез батя подарок.