Кали-юга

      Штормило.       Где-нибудь в другом месте Гэвин Рид был бы даже рад, шторм он любил.       Если только это не песчаный шторм в бескрайних пустынях Фертонии.       Сейчас визоры показывали исключительно бескрайнюю песчаную бурю. Правда, датчики осязали пространство всего на километр вокруг дежурной «осы», а дальше сигнал умирал — бури Фертонии были еще и магнитные, но песчаный шторм мог раскинуться сразу на весь единственный материк.       «Осу» немилосердно швыряло и трясло, гравикомпенсаторы не справлялись, хотя работали на пределе мощностей, сжигая топливо. Правый обзорный экран рябил помехами, левый ещё держался, но Гэвин был уверен, что это ненадолго. Если он не выберется, то острая монелитовая крошка, заменяющая на Фертонии песок, обточит его «осу» до круглого металлического комочка, как волны обтачивают морскую гальку.       Он бросил флаер вверх — сигнал от спутника потерялся еще пять минут назад, из доступных направлений Гэвин видел только небо и землю, и выбрал небо.       Если бы он взял не легкую «осу», а хотя бы дежурную «колибри», то сейчас поднялся бы в верхние слои стратосферы и пролетел над бурей с минимальным ущербом.       Если бы он перестал разводить на рабочем месте срач и внимательней относился к полетным картам, то взял бы нужную, с сегодняшней сводкой погоды, и не вляпался бы в бурю вообще.       Если бы он на выходных спал, а не задорно ебался, то ни за что бы не перепутал полетные карты.       Слушая, как песок скребет по обшивке, Гэвин поклялся, что исправит все «если бы» в своей жизни. Если выживет.       В клипсе коротко пискнуло предупреждение — дальше набирать высоту нельзя.       Гэвин выровнял «осу» и выругался — сигнала от спутника все еще не было, буря неспешно глодала увязшую добычу, и вырваться из беспощадной хватки можно было только…       Он бегло просмотрел предыдущую сводку данных, полученную после первого прыжка со станции — тогда все датчики еще были целые и спутник исправно вел передачу — и развернул «осу» на сорок градусов левее.       Он собирался найти глаз бури.       Практически вслепую, с расчетами пятиминутной давности, но это был единственный шанс остаться в живых.       На мгновение сквозь сплошные помехи прорвалась трансляция со станции — Андерсон требовал вернуться назад, там буря, Рид, возвра…       Гэвин коротко усмехнулся.       Если бы он, по своему обыкновению, выпил кофе перед вылетом, а не торопился сделать три прыжка до барахлившего постового датчика и столько же обратно, — ругань Андерсона догнала бы его в ангаре, а не после первого прыжка прямо в бушующий шторм.       «Осу» тряхнуло особенно сильно, рядом с правым крылом ударила молния, и электроника не выдержала, отключилась. Визорное стекло шлема сперва потемнело, а потом рядом ударила еще одна молния, осветив кабину и огромный поток бурого песка, который радостно подхватил потерявшую управление машину.       На мгновение Гэвин почувствовал себя крошечной жалкой песчинкой в руках неумолимого бытия, испугался и понял, что совершенно не готов умирать, а потом «осу» со страшной силой швырнуло куда-то влево, вдавило перегрузкой в кресло, и он ослеп.       Чувствуя, как неуправляемая «оса» стремительно падает вниз, и вместе с ней сердце падает в желудок, Гэвин осторожно приоткрыл судорожно зажмуренный глаз.       Его ослепило солнце. Яркое, белое солнце. «Осу» выбросило прямо в глаз бури.       Гэвин завертел головой, увидел в обзорном зеркале стену песка до небес, увидел барханы, в которые падала «оса», увидел столб яркого голубого света чуть левее по курсу, овальный купол какой-то станции, и вжал рычаг резервного генератора до упора в панель.       За спиной страшно взвыло и заскрежетало — кабина разгерметизировалась, автопилот оживать даже не думал, механизм экстренного катапультирования заклинило, и Гэвин переключился на ручное управление, отчаянно мечтая выровнять ставшую неповоротливой машину и хотя бы не носом вписаться в песок.       «Оса» завалилась на бок и тяжело упала на барханы.       

*

      Очнулся Гэвин от того, что чьи-то аккуратные руки обтирали его лицо холодной влажной салфеткой. Голова раскалывалась, в глазах двоилось и никак не получалось рассмотреть того, кто сейчас бережно касался его лица.       — Не двигайтесь, — попросил его мягкий, приятный голос на общей интерлингве. — Я сейчас закончу и отстегну вас.       Гэвин устало закрыл глаза, собираясь с силами, и когда снова их открыл — увидел красивого темноволосого парня с добрыми карими глазами. Парень ободряюще улыбнулся, и, когда Гэвин попытался прохрипеть хоть что-нибудь — догадливо поднес к губам бутылку с водой. Из крышки приглашающе торчала трубочка.       — Меня зовут Коннор, — представился дружелюбный незнакомец и склонил голову набок, демонстрируя диод на виске, попеременно мигающий то желтым, то голубым. — Прислали из «Киберлайф».       И улыбнулся ещё раз, словно сказал забавную шутку, потянулся к эластичным креплениям защиты, приковывающим Гэвина к пилотскому креслу. Магнитные застёжки поддавались весьма неохотно, но благодаря им пилота не размазало по приборной панели во время падения.       Гэвин пил прохладную вкусную воду, пялился на мигающий диод и даже ни о чем не думал. Андроиды уже полвека как признаны разумной формой жизни и успешно интегрированы в общество людей, да и трудно быть ксенофобом, когда каждый врач — это шестирукий стигиец с Веги, а каждый техник — это пластиковое ведро с гайками. Но жестянок Гэвин не любил. Не видел в них жизни, глаза пластиков казались пустыми стекляшками, эмоции — отличной симуляцией, а уж наличие чувств и вовсе отрицал, что бы там не говорили ученые и правительство.       Впрочем, сейчас говниться тоже смысла не было. Гэвин не дурак и отталкивать руку помощи только потому, что она пластиковая, точно не стал бы. Даже, пожалуй, на спасибо постарается наскрести толерантности, когда в голове перестанет так сильно шуметь. К тому же, при взгляде на Коннора, извечная неприязнь вроде бы никуда не девалась, но вместо привычного яростного огня выдавала какое-то невразумительное тление. Вероятно, Гэвин просто действительно сильно приложился головой.       — Я видел, как вы приземлились. — Коннор закончил щелкать замками. — Вы отличный пилот.       — Гэвин, — прохрипел Гэвин, которому после высосанной бутылки стало намного легче. — И никаких «вы», терпеть не могу этот сраный официоз.       — Как скажешь, Гэвин.       Улыбчивый Коннор окинул его изучающим, почти сканирующим взглядом и с сожалением убрал руки. По крайней мере, Гэвину показалось, что в выразительных глазах мелькнуло именно оно, но с уверенностью он бы этого не сказал — голова ещё кружилась, слегка мутило, и противно ныло всё тело.       — Добро пожаловать на «Иерихон».       Название ни о чем не говорило.       — Помоги-ка встать, — попросил Гэвин, и Коннор с какой-то радостной готовностью протянул ему руку. — И расскажи мне про свой «Иерихон» подробнее.       За бортом «осы» было прохладно, несмотря на яркое солнце. Гэвин ежился под порывами холодного ветра, пробирающегося под воротник, морщился, потому что каждое движение отдавалось болью во всем теле и, вроде бы, слушал, что ему рассказывает Коннор, но, когда они неспешно добрались до припаркованного неподалеку глайдера, в голове осталось только одно.       Коннор к нему лип. Ненавязчиво совсем, аккуратно, практически незаметно для обычного человека, но тренированный космодесантом Гэвин механически переставлял ноги, слушал голос, сливающийся с гулом в голове, и постоянно замечал короткие, осторожные прикосновения.       Коннор шел рядом, чуть касаясь плечом. Подхватывал спотыкающегося Гэвина под локоть, пока они шли к допотопному глайдеру класса «богомол». Касался бедра коленом — кабина «богомола» была совсем крошечная, но хоть чуть-чуть отодвинуться андроид даже не подумал. Рассказывал про исследовательскую старую станцию, про аномалию пиреитового излучения, взлетающую в небеса столбом синего странного света, про оранжерею, про что-то ещё — и смотрел внимательно, жадно, на волосы, на губы, в глаза заглядывал любопытно, словно даже взглядом хотел коснуться.       Обычно пристальное внимание Гэвина бесило, не любил он, когда на него пялятся. Когда пялится кто-то пластиковый — особенно. Но сейчас что-то вздрагивало в груди от каждого прикосновения, разливалось теплом, отвлекая от боли и, падая на гостеприимно предоставленную койку в лазарете, Гэвин списал все странные ощущения на сотрясение мозга. Других причин, почему его не передергивало от отвращения, конечно же не было.       Под успокаивающее журчание коннорова голоса уснул он мгновенно.       

*

      Проснулся Гэвин ощущая себя относительно бодрым, как для человека, уронившего вчера «осу» в пески. То ли подействовали выданные Коннором пилюли, которые перед сном он сгреб в горсть и закинул в рот, запив кисловатой жидкостью из предложенного стаканчика, то ли Гэвин Рид вчера исчерпал запас удачи за всю оставшуюся жизнь, умудрившись свалиться с небес и даже особо не поцарапаться.       Гэвин дернулся, пытаясь встать, и понял, что погорячился, считая себя целым и невредимым. Болело всё.       Он едва сдержался, чтобы не застонать вслух на весь лазарет, покривился, кое-как принимая сидячее положение и попытался хоть как-то размять сведенные болезненной судорогой плечи.       — Я могу помочь, — раздался приятный мягкий голос откуда-то сзади, и Гэвин от неожиданности дернулся, едва не свалившись с узкой койки.       — Господи Иисусе, Коннор, — выдохнул он, пытаясь отдышаться и разжать пальцы, судорожно стиснувшие рукоять бластера; бывший космодесантник не расстается с оружием даже во время сна на больничной койке. — Кто же со спины подкрадывается!       — Извини, — повинился Коннор. — Я не хотел тебя пугать.       — И ты что, — Гэвин даже повернулся всем корпусом, игнорируя острые иголочки боли в позвоночнике. — Караулил меня всю ночь?       — Нет. — Коннор доброжелательно улыбнулся уголками губ, и лицо его стало таким светлым от этой легкой полуулыбки, что Гэвин расслабился, забыл про бластер и даже почти улыбнулся в ответ. — Камеры реагируют на движение, а «Иерихон» — это я. Так ты позволишь помочь?       Гэвин согласился на предложенную помощь, даже не узнав в чем она, собственно, состоит, и, задумавшись о том, что странные реакции на дежурного андроида забытой всеми богами станции все еще остаются, в итоге пришел к выводу, что головой он приложился сильнее, чем ему казалось.       А потом все мысли вообще растворились, потому что ладони ему на плечи Коннор положил каким-то резким, нетерпеливым движением, и пальцы у него оказались прохладные и сильные.       Забывшись, Гэвин едва слышно застонал — на коже уже расцвели роскошные разноцветные синяки там, где ремни безопасности обхватывали тело, но руки Коннора разминали затекшие, одеревеневшие мышцы так бережно, что боль мешалась с удовольствием. И когда пластиковая ладонь взъерошила волосы на затылке — уже совершенно не массажным движением — Гэвин понял две вещи.       Во-первых, у него стояло до боли.       Во-вторых — происходила какая-то ебаная чертовщина.       Но прежде, чем он решился хоть как-то облечь расплывчатое понятие чертовщины в более ясные и понятные выражения — Коннор с явной неохотой убрал руки и кивнул в сторону темного матового стекла ионной кабины.       — Душ там, — сообщил он, явно считав гэвиново состояние своими сканерами. — И еще я притащил твою машину в ангар.       Упоминание «осы» включило наконец рациональную часть мозга, и странный прилипчивый андроид, и собственные реакции на него сразу стали не самым важным.       — Так, — сказал Гэвин совершенно другим, бодрым голосом. — Мне нужен не душ, а связь со спутником и карта с координатами. За мной прилетят…       Он осекся, потому что Коннор смотрел на него с затаенной жалостью, чуть склонив голову на бок.       — Пиреитовая аномалия, — напомнил он. — Связи нет, Гэвин. Совсем.       Гэвин нервно взлохматил волосы, почесал затылок и решил, что душ, пожалуй-таки будет первым в списке дел. А потом он займется «осой» — раз помощь не вызвать, то собственным спасением следовало озаботиться самому.       

*

      «Иерихон» был действительно старой станцией. После душа соображалка и внимательность включились едва не на полную мощность, и, следуя за Коннором по узким коридорам, Гэвин подмечал мелочи, обращать внимание на которые вчера попросту сил не было.       Потертые, местами потрескавшиеся матовые панели. Тусклое освещение. Самодельный пищевой синтезатор. Карта местности, продемонстрированная противно мерцающим главным экраном, тоже устарела — на ней не было ни космопорта, ни транспортного хаба «Новый Детройт», ни прорытого канала возле куполов крыла внешней разведки… Да и никаких куполов тоже не было. Только пески Фертонии на весь материк и жирная точечка «Иерихона». Гэвин попытался прикинуть, сколько лет назад поверхность планеты выглядела именно так, заодно вспомнился «богомол», на котором его привезли на станцию, а ведь «богомолы» уже полвека как выведены из обихода!       По всему выходило, что когда станция работала — самого Гэвина еще на свете не было.       Ремонтный ангар тоже не радовал. Медленные манипуляторы, старый подъемник, убогий диагност. Единственный плюс — всё работало без нареканий, за состоянием машин явно следили, и шансы на успешную починку «осы» и возвращение домой увеличивались на глазах.       На то, что его найдет спасательная команда, Гэвин не особо надеялся. На «Детройте» сохранились координаты его прыжка, и он был уверен, что по ним обязательно вылетят, но растянувшаяся на весь материк буря могла выбросить флаер где угодно, а прочесывать всю Фертонию ради одного тупого патрульного не станут. И если этот «Иерихон» экранирован аномалией от связи, то оставалось надеяться только на собственные руки и помощь слишком дружелюбного пластика.       На крайний случай, можно было взять «богомол» и свалить из слепой зоны спутника.       — Вот бы еще эта буря ебучая рассеялась уже, — пробормотал Гэвин себе под нос, снимая с разбитой «осы» аккумуляторы.       — Какая буря?       Гэвин говорил тихо, но Коннор его услышал. Словно ловил каждый звук чуткой аудиосистемой. Словно ждал, что к нему обратятся. Словно был готов мгновенно отозваться, словно хотел отозваться.       Гэвин понял, что опять задумался о странных вещах и молча пялился на андроида.       — Которая вокруг твоего «Иерихона», — пояснил он, отмерев, и показал рукой что имеет в виду, изобразив стену песка от барханов до неба.       — Это не буря, — покачал головой Коннор. — Это всегда так было. Излучение аномалии притягивает песок по краю торсионного поля.       — Я хоть улететь-то отсюда смогу?       Гэвин криво ухмыльнулся, представив себе перспективу провести остаток своей жизни вот в этой развалюхе. Компания андроида была ебучей вишенкой на торте.       Коннор неопределенно повел плечом.       — Из тех, кто улетел, никто не возвращался, — ответил он после недолгой паузы. И замолчал так, будто хотел сказать что-то еще, но сдержался в последний момент.       Гэвин пристально посмотрел на него, но Коннор молча раскладывал инструменты по стенду.       — А много их было-то?       — Два человека, — лаконично ответил Коннор. — За последние пятьдесят лет.       В голове у Гэвина мгновенно стало пусто. Он еще посверлил взглядом слишком спокойного Коннора, пытаясь подумать хоть о чем-нибудь и сдержать рвущееся с языка «да ну нахуй!», выражающее весь спектр ощущаемых эмоций. И, так и не придумав ничего путного, выдохнул, плюнул, и полез снимать с «осы» уцелевшие пластины обшивки.       Они провозились до позднего вечера. Собственно, Гэвин просто потерял ощущение времени, ковыряясь в потрохах разбитого флаера, и опомнился только когда Коннор коснулся его плеча, привлекая внимание.       — Поздно уже, Гэвин, — сказал он, задерживая на плече кончики пальцев. — Давай завтра продолжим?       Гэвин выпрямился, посмотрел на недоразобранную «осу». И кивнул, только сейчас ощутив усталость во всём теле, вздохнул, потер переносицу, измазавшись в технической смазке.       Коннор усмехнулся коротко, стер с его лица липкий след, и Гэвин постарался удержать невозмутимое выражение лица. Странные ощущения относительно андроида начинали формироваться в конкретные желания, и он изо всех сил старался выкинуть эту хрень из головы, потому что привычной неприязнью там никак не пахло.       Однако мысли упорно возвращались. Ворочаясь с боку на бок на узкой жесткой койке — господи, как вообще тут спать можно, давно же придумали удобные ортопедические постели, — Гэвин понял, что не думать о белом медведе у него ни за что не получится, и сдался.       Ему всегда нравились такие парни. Высокие, темноволосые и темноглазые, с дружелюбной улыбкой и приятным, щекочущим нервы ощущением внутренней, скрытой, опасной силы. И если бы Коннор не был пластиковым, то…       Бельё стало откровенно жать. Почему он вообще решил, что объектом желания обязательно должен быть человек?       Это было похоже на огромную сделку с совестью, но Гэвину было уже плевать. Мимолетно пожалев, что не подрочил с утра в душе, он сунул руку в трусы и понял, что зря пожалел. Под мысли о Конноре дрочилось просто упоительно хорошо, усталость и тупая ноющая боль в теле растворилась в мягком накатывающем удовольствии. Гэвин как наяву видел густые брови вразлет, выразительные карие глаза с длинными, густыми ресницами, мягкий изгиб губ, родинки на щеке и на лбу. Видел, как он касается жесткой ладонью бархатного на вид скина, и чертов Коннор трется щекой о его ладонь.       Стало так горячо, что Гэвин забылся в приятных ощущениях и не сразу понял, чьё имя он тут только что чувственно стонал на выдохе. Опомнившись, зажал себе рот свободной рукой — не хватало еще, чтобы этот Коннор услышал, как его зовут, и пришел.       А ведь он, блядь, и увидеть мог. Гэвин вспомнил про камеры, реагирующие на движение, взмок от макушки до пяток и кончил.       Во встроенной тумбе нашлись салфетки, и, приводя себя в порядок, Гэвин пытался отогнать мысли о том, как дверь с тихим шелестом открывается вот прямо сейчас.       Щеки непривычно горели. Коннор, конечно же, не пришел. Засыпая, Гэвин об этом сожалел.