Кали-юга

      Утром они потрахались ещё раз. Чувственно, медленно, неторопливо; Гэвин даже проснуться толком не успел и вынырнул из сонной неги, когда внутри уже уверенно двигались пальцы, подготавливая и растягивая. На шее и ключицах за ночь высыпали следы жгучих поцелуев, и сейчас Коннор касался его кожи нежно и бережно, словно извиняясь, гладил, и почти невесомо трогал губы губами.       Окончательно проснувшийся Гэвин даже хотел попросить его перестать обращаться с ним, здоровым и почти невредимым мужиком так, словно он — хрупкая драгоценность в пластиковых руках, но не успел. Внутри он совершенно целый, и вот там-то Коннор его не щадил. От контраста нежнейших, целомудренных поцелуев и властных, грубоватых движений твердых пальцев внутри в голове вспыхивали звёзды.       Коннор легко перевернул его на живот и опустился сверху. Гэвин отчетливо почувствовал, как тяжелое пластиковое тело медленно придавливало его к постели и одновременно вторгалось внутрь. Выносить эту неторопливую пытку было выше его сил, Гэвин вообще никогда не отличался особой выдержкой, поэтому приподнялся на локтях, прижимаясь плотнее к прохладному пластику и насаживаясь на член.       Коннор вздрогнул всем телом, выдохнул, ухватил его за загривок одной рукой, пихнул обратно на постель и продолжил в том же неспешном ритме. Гэвин протестующе застонал, но своевольничать больше не пытался, отвлекшись — Коннор был прохладным, а выдыхаемый им куда-то в гэвинову шею воздух оказался теплым, приятная щекотка сбегала вниз по позвоночнику и мешалась с вибрацией прижимающегося биопластика.       Коннор широко лизнул свободную ладонь, просунул её Гэвину под живот, обхватил член, твердый палец медленно потирался о самое чувствительное место под уздечкой. Звёзды в голове вспыхнули всеми цветами радуги, Гэвин застонал, сжимаясь всем телом — беспощадное удовольствие скручивало его всего, а чертов Коннор сбился с медленного ритма, толкнулся совсем не нежно, добавляя огонька, именно так, как Гэвин всегда любил. Сквозь подступающие оргазменные спазмы Гэвин еще успел почувствовать, как Коннор прижимает его к постели собой и крепко обнимает обеими руками, а потом на несколько секунд в голове осталось только безжалостное удовольствие, красноватая темнота под зажмуренными веками и твердая, прохладная вибрация, обхватывающая тело.       Когда он смог вдохнуть теплый воздух станции и открыть глаза — Коннор все еще обнимал его белыми пластиковыми руками, и тогда Гэвин понял одну очень важную вещь. Он вернется сюда, чего бы это ему не стоило. Узнает, кому принадлежала станция, где находится, и прилетит в первые же выходные. Но сказал он, конечно же, совсем не то, что подумал.       — Ты же тут с самой Революции торчишь, да? — И облегченно выдохнул, потому что с языка рвалось что-то совсем уж отчаянно-беспомощное. Что-то про «люблю» и «навсегда».       Коннор вздохнул и согласно угукнул, белые пальцы на смуглом гэвиновом плече медленно обрастали скином.       — И тебе не интересно, что там, в большом мире происходит? Ни разу меня не спросил…       — Это бесполезная информация. — Коннор отодвинулся и без его объятий сразу стало неуютно. — Я же всё равно не могу покинуть «Иерихон». И твоя машина сказала мне больше важного и полезного, чем новости политики и культуры.       — А вдруг у вас, пластиков, там опять какой-то переворот, а ты и не знаешь?       — Я бы сейчас всё равно ничем помочь не смог. — Коннор иронично усмехнулся, Гэвин не понял иронии, но переспросить не успел. — К тому же, ты дружелюбен и обращаешься со мной как с равным, значит, андроиды свободны и ладят с людьми. Остальное неважно. Вставай, Гэвин, у тебя двадцать минут на душ и завтрак.       — А потом что?       Гэвин поймал себя на мысли, что не отказался бы ремонтировать «осу» неделю или две. Послать на «Детройт» почтового голубя и никуда не вставать. Никогда.       — А потом случится доминирование высшей формы жизни над слабым человеческим организмом на отдельно взятой станции. — Коннор безжалостно ткнул его в бок твердым пальцем. — Мне нужна еще одна пара рук в ангаре.       — Я могу подумать, что ты хочешь от меня избавиться.       Вставать все-таки пришлось, и Гэвин от души потянулся, чувствуя, как приятно ноет тело.       — Так и есть, — с нечеловеческой честностью отозвался Коннор. — Чем дольше ты находишься рядом, тем сложнее мне тебя отпустить.       — Что?       Поднимающий униформу с пола Гэвин замер, едва не выронив ткань из ослабевших пальцев.       — Ты понравился мне с первого взгляда.       Слова вонзались сразу в сердце, минуя уши и мозг.       — Вот прям сразу как снял с меня шлем? — глупо уточнил Гэвин, пожирая взглядом рельефную лодыжку в поле зрения. Смотреть выше он категорически не желал.       — Как увидел, что твою машину выбросило через торсионное поле. Я быстро преконструирую, упасть и не разбиться ты мог только развернув флаер на пятьдесят четыре градуса вниз, и ты это сделал ещё до того, как я закончил преконструкцию.       Чувствуя, как предательски горят щеки, Гэвин попросту сбежал в душ. Потому что вот так выворачивать душу наизнанку словами он никогда не умел, а отшутиться мог от кого угодно, но не от Коннора. С Коннором он переставал быть собой, низвергался в бездну, спадали маски, рушились годами выстраиваемые стены, слабела защита, и под теплым взглядом карих глаз он стоял обнаженный во всех смыслах. Он даже не знал, что так бывает.       Поэтому, стоя в кабине и чувствуя, как пощипывает кожу потоком ионов, Гэвин малодушно пожелал, чтобы это наконец-то закончилось. Пусть это будут последствия сотрясения, болезнь, наваждение, излучение — что угодно. Только не то самое, щемящее до слез, нежное до дрожи в пальцах, то, от чего сердце начинало так сильно биться в груди, что становилось больно. Любовь — не для Гэвина Рида, старшего патрульного на базе «Новый Детройт», тридцати шести лет от роду. В его жизни было достаточно этой срани, и еще немного он не хочет. Хватит.       Из душа Гэвин вышел посвежевший, полностью вернувший себе самообладание и уверенность. Он улетит с «Иерихона». Найдет информацию об этой забытой станции. И вернется, чтобы рассказать. Всё.       Поэтому Гэвин был спокоен, когда в четыре руки они прикручивали приборную панель «осы» на место. Коннор постоянно задевал его то плечом, то локтем — и внутри ничего не дрожало. Потом Коннор показывал график и воронку пиреитовой аномалии, объяснял траекторию полета, потому что, скорее всего, автопилот выключится, поэтому лети на солнце, Гэвин...       Гэвина до рези в глазах бесило мерцание старого экрана, мягкие интонации бархатного голоса лились в уши, пальцы Коннора крепко сжимали плечо, и выдержка истончалась, ускорялся пульс, сбивалось дыхание. А уж когда возле «осы» Коннор властно развернул его к себе лицом, Гэвин и вовсе обмер, ибо если сейчас его губ коснутся чужие — он пропал окончательно.       Коннор коснулся кончиками пальцев лица, скользнул по заострившимся скулам подушечками, очертил контур губ, провел по шее, чуть задержавшись там, где пульс бился в пальцы.       — Прощай, — шепнул в губы и отодвинулся, убрал руки.       — До встречи, — сипло поправил его Гэвин и на нетвердых ногах нырнул в «осу».       В груди всё ещё не дрожало. И когда он набирал высоту, вжимая педаль в пол до упора — тоже. И даже когда солнце разрослось на оба визорных экрана, и пальцы щелкнули тумблером прыжкового двигателя.       Только зажмурился Гэвин не потому, что беспощадное белое солнце Фертонии грозило выжечь сетчатку. В момент прыжка в груди странно ёкнуло, будто до сих пор между ним и станцией была протянута тонкая, невидимая нить и внезапно она оборвалась, сразу противно закололо, заныло сердце. Гэвин тяжело вдохнул сквозь стиснутые зубы, выдохнул и открыл глаза.       Он ожидал увидеть за хвостом «осы» стену песка, но вокруг простирались барханы от горизонта до горизонта. Гэвин покрутил головой, пытаясь отыскать эту пиреитовую аномалию, без координат «оса» прыгала на короткие расстояния, и вздрогнул, когда ожила клипса в ухе.       — Борт 844, отзовитесь! Борт 844! Рид, мать твою!! — по голосу он узнал Тину Чэнь.       — Рид на связи, — буркнул Гэвин, разворачивая «осу». — Возвращаюсь в «Детройт».       

*

      За почти трое суток отсутствия ничего не изменилось. Гэвина даже не успели объявить погибшим, поисковые работы продолжались, хотя особых надежд на его возвращение никто не возлагал, выжить посреди бури Фертонии на легкой «осе» приравнивалось к чуду.       — Да помогли мне, — отмахивался от расспросов Гэвин. — Выбросило на станцию старую, там переждал и отремонтировался.       — Вообще-то, на Фертонии нет работающих станций, — нахмурился Фаулер и, увидев вытянувшееся гэвиново лицо, подмахнул приказ о принудительном пятидневном карантине и обязательном медицинском обследовании.       Капитан Джеффри Фаулер как в воду глядел. Потому что за эти пять дней Гэвин едва не чокнулся. Доступ в инфранет у него был, и первым же вечером он туда упал, отыскивая «Иерихон». И охуел.       «Иерихон» оказался давно заброшенным убежищем восставших девиантов. Гэвин, холодея, читал статью о Революции, о боях полувековой давности, о том, что из-за пиреитового излучения станцию закрыли, оно негативно сказывалось на электронной начинке пластиков. Контрольным выстрелом в голову были фотографии, спутник регулярно проводил картографирование поверхности Фертонии — и Гэвин приближал их, рассматривая узнаваемые очертания станции, из года в год заносимые песком.       Стёкла овального купола оранжереи давно вылетели, и страшную круглую полянку с надгробиями он заметил случайно, и заметив — пересчитал. Потом пересчитал ещё раз. И ещё.       А потом дрожащими пальцами, промахиваясь по кнопкам, вбил новый запрос.       RK800 Коннор # 313 248 317-59.       И даже не задумался, с чего бы ему запоминать наизусть чей-то серийный номер. Не до этого было.       Коннор был не дежурным андроидом заброшенной станции. Он был ебаным генералом пластиков, в решающий для Революции момент привел помощь разноглазому лидеру и на данный момент считался пропавшим без вести.       Гэвин перечитал сухие строчки несколько раз, выключил персоком, поднялся с больничной койки и бессильно опустился обратно. Он хотел бежать в ангар, упасть в первое попавшееся корыто и прыгнуть по координатам «Иерихона». Хотел набухаться до потери памяти. Хотел сгрести Коннора за ворот комбеза, притянуть к себе поближе и шипеть в идеальное лицо бессильные проклятия.       Раньше срока из больничного карантинного бокса можно было выйти только ногами вперед. Гэвин мерил шагами просторную палату, потом садился, включал персоком и читал одну и ту же статью. По ощущениям, она уже отпечаталась на изнанке век, он помнил ее наизусть, и все равно к равнодушным строчкам тянуло как магнитом.       Спал Гэвин ужасно. Закрывал глаза, долго лежал без сна, проваливался в какое-то душное забытье и в нём чувствовал рядом чье-то присутствие, вздрагивал, тянулся рукой, открывал глаза, понимал, что в боксе он совершенно один, и снова долго лежал без сна. Иногда накатывала паника — казалось, он это всё выдумал, не было никакого Коннора никогда, и Гэвин тянулся рукой к шее, трогал чувствительные отметины. Боль успокаивала.       Утром глаза жгло, будто в них насыпало песка, и Гэвин сам попросил врача выписать ему пилюль от бессонницы. С таблетками спалось тоже плохо, но хоть не просыпался каждый час с сердцем, выпрыгивающим из горла. И не помнил, что ему снилось.       Из карантина Гэвин вышел с рецептом на седативные и снотворное, с заключением врача «к работе годен» и с твердым убеждением, что из песчаного шторма он вернулся не весь. Где-то там в песках осталась как минимум половина Гэвина Рида. Эта половина истлела, сгнила, рассеялась монелитовой пылью и пиреитовым излучением — и фантомно побаливала по вечерам.       В остальном его жизнь вернулась в привычную колею. На столе Гэвина ждал привычный срач, в графике два рабочих дня привычно чередовались выходными — будто и не было ничего, выходящего за рамки серых будней.       — С возвращением, Гэвин, — ободряюще улыбнулась со своего места Тина. Андерсон бросил хмурый взгляд, но пресекать неуставный трындеж не стал. — Так что там за станция, где ты бурю переждал?       — Нет никакой станции. — Гэвин поморщился и невольно потянулся к шее. — Хуй знает, где меня носило почти трое суток.       Тина не заслуживала грубости, но Гэвин и в хорошем расположении духа не отличался дружелюбием, что уж говорить про сейчас. С его шеи сошли засосы, в черном ящике «осы» оказалась девственная чистота, и Гэвин решил, что глупо настаивать на своей версии событий. Ни одного доказательства не было.       Была только память. Гэвин ещё раз обозрел срач на столе, вспомнил обещание, данное самому себе, и решительно скинул в мусорный контейнер ближайшую стопку полетных карт. Плевать, что за координаты там были, и почему он их хранил — с сегодняшнего дня у него началась новая жизнь.       

*

      Новая жизнь была несладкой настолько, что если бы кто-нибудь достал вибронож и сказал: «Протягивай руку, дружище, у тебя будет пять секунд, чтобы заглянуть в карие глаза одного андроида, который то ли жив, то ли мёртв» — и Гэвин бы без колебания закатал рукав.       Он знал, что со временем чувства притупляются, меркнут. Пока что приходилось жить с ощущением, что притупился и померк сам Гэвин. Хоть немного ощущать себя живым получалось только дома, в уютной постели. Там он расслаблялся, закрывал глаза — и видел как наяву перед собой точеное лицо, усыпанное родинками. Он запомнил все до одной эмоции на этом лице. Коннор снился каждую ночь.       Иногда это было почти терпимо. Он видел ясные карие глаза, вспыхивающие озорными искорками. Видел красивые, изящные руки, держащие мультитул, пульт диагноста, его, гэвиновы, запястья. Видел широкую, светлую улыбку — от этой улыбки та потерянная, мертвая часть Гэвина Рида агонизировала, корчилась и болела невыполнимым желанием.       Как же Гэвин хотел к нему. Он засыпал — и хотел к нему. Он просыпался иногда от того, что хотел к нему. Увидеть. Прикоснуться. Сказать то, что не смог тогда. Постараться не умереть от того, как Коннор посмотрит в ответ.       Иногда воображение было особенно жестоким, и Гэвину снилось то, чего не было. Изящная белая ступня в гэвиновых узловатых пальцах. Гладкость и прохлада подрагивающего пластика под языком. Нечеловечески твердая плоть где-то глубоко в собственной глотке. Тугое вибрирующее кольцо мышц вокруг члена.       Гэвин просыпался. Член стоял колом, до боли. Он дрочил до разноцветных галактик перед глазами. Здесь никто не мог подслушать, поэтому с губ тихими стонами срывалось всё то, что копилось внутри. «Коннор». И «блядь». И «люблю».       На работе как-то получалось абстрагироваться. Гэвин не ловил флэшбэки, пилотируя «осу», не боялся прыгать по Фертонии и все так же шпынял техников-андроидов по поводу и без. Игнорировал жадные обсуждения, долетающие до ушей — был патрульный и вышел весь, не в себе теперь. Брал дополнительные смены. И всё яснее понимал, что дальше так жить нельзя.       Гэвин больше не осуждал старого алкаша Андерсона. Он ему завидовал. У самого Гэвина забыться в пьяном угаре не получалось. Он пил не пьянея, потом спал и видел самые реалистичные сны, от которых наутро нутро дрожью пробирало. В этих снах Коннор брал его, выдыхал на ухо «люблю» и «жду», и Гэвин просыпался, всё ещё чувствуя на плечах бережные руки. И собственные, отчаянно мокрые щеки.       Помнится, потом он сидел, уставившись на собственный бластер и не мог вспомнить, сдал он боевую батарею или нет. Выщелкнуть магазин и проверить сил не было. Нажать на гашетку — были. Гэвин нажал.       — Что-то ты совсем расклеился. — Тина шутливо ткнула его локтем под бок, и Гэвин вынырнул из воспоминаний, поморщился. — Возле космопорта открыли новый бордель, и там такие мальчики! Впереди три выходных, слетай, развейся! И не тормози, завтра опять шторм обещают!       Гэвин кивнул и слетал. Только не в бордель, а к развалинам «Иерихона». Песчаные шторма Фертонии жадно глодали останки станции, и с каждым годом от неё оставалось всё меньше. Сейчас Гэвин даже не смог бы найти оранжерею среди песка и торчащих из-под него, изъеденных ветром и временем, опор. Бесцельно побродив среди барханов, Гэвин уселся прямо в песок и покосился на бластер. Боевая батарея была на месте. От тоски хотелось выть прямо в выцветшее слепое небо.       На «Новый Детройт» Гэвин вернулся какой-то обессиленный и опустошенный. Отмахнулся от Тины и завалился спать, чтобы утром, посмотрев на собственное отражение в зеркале — изможденное, осунувшееся, больное, — дойти до края отчаяния и поставить точку.       В ангаре было тихо, только песок шуршал по внешней оболочке ангарного купола. Техник Саймон приветственно кивнул, а потом изумленно вскинул брови, когда Гэвин упал в кресло ближайшей машины — по иронии судьбы, это снова была «оса» — и пристегнулся. Саймон даже успел что-то крикнуть со своего места, но Гэвин не слушал, он захлопнул дверцу, завел флаер рабочим ключом и прыгнул прямо из закрытого ангара, наплевав на технику безопасности.       Он собирался найти глаз бури еще раз.