Братья не предают

Шёл мелкий дождь. Зима, как и всегда в этом штате, была тёплой и бесснежной. Дана Скалли полной грудью вдохнула терпкий солёный воздух, перехватила зонт в левую руку и плотнее запахнула куртку на груди, всё-таки декабрьский ветер с залива не отличался особым дружелюбием даже в Калифорнии. Вчера они похоронили Эмили. Малдер сразу вернулся в Вашингтон, а Скалли решила задержаться в Сан-Диего ещё на пару дней. Сделала вид, что поддалась на уговоры матери. На самом деле она с удивительной ясностью осознала, что хочет ещё немного побыть в доме брата. Потому что детская на втором этаже больше не была пустой. Новорожденный Мэттью моментально переключил на себя внимание всех присутствующих в доме. Тара почти не выпускала сына из рук, и в её глазах Дана читала восторженное удивление, словно та не понимала: как такое чудо могло случиться именно с ней? Билл держался по-военному прямо и строго, но и в его глазах Дана видела отражение того же восторга. И любовь. Море любви. Её старший брат стал отцом. Он сможет научить своего мальчика разводить огонь в походе, стрелять из ружья, определять стороны света по мху на стволах деревьев. Поможет смастерить первого бумажного змея, чтобы потом вместе запустить его на заднем дворе. Научит бриться. Расскажет, как ухаживать за девочками… И никогда не войдёт в его комнату без стука. Никогда. Дана улыбнулась, вспомнив, как они с Чарли ворвались в комнату Билла, когда тот стоял на одном колене перед стулом, на спинку которого был намотан сиреневый шарф. Точно такой носила Мэри Прюэтт — девочка, которую Билл безответно любил с третьего класса, и теперь, будучи совсем взрослым, как-никак тринадцать лет, он, наконец, решился пригласить её на Рождественские танцы. Момент репетиции этого приглашения они с Чарли и застали. Билл тогда стал пунцовым, как стеклянные шары, которыми они украшали ёлку. Он вскочил на ноги, накричал, а потом вытолкал их за дверь. А они всего-то хотели показать ему письмо для Санты, что сочиняли весь день. Что она тогда просила? Ракушку? Да, точно — ракушку с голосом моря. Чтоб на её зов приплывали волшебные киты… Билл бы не понял. Он всегда был тем ещё занудой. А вот Чарли всегда понимал. Дождь закончился. Дана закрыла зонт, напоследок окинула взглядом порт, серебряную воду залива, дрожащую линию горизонта, и пошла обратно на базу. Этот вечер будет таким же, как два последних. Она сядет на диван и будет укачивать Мэттью, будет прижиматься губами к его голове, покрытой рыжеватым пушком и пахнущей молоком и почему-то ванилью, снова будет рассказывать, как ему повезло родиться Скалли. Ведь его папа, хоть и зануда, но самый лучший старший брат. Тара будет слушать её истории с неизменным восторгом, словно в первый раз. Мама украдкой смахнёт слезу, когда Дана вспомнит Мисси или папу, а Билл принесёт плед и укутает её ноги. Вот её семья. Вот её сила. Они и Малдер. Та материя, что когда-нибудь затянет зияющую брешь в её груди. Дана вошла в дом. — Ты вовремя, — сказал Билл, закрыв за ней дверь, — как раз к ужину. Он забрал у неё зонт, подождал, пока она разденется, а потом протянул небольшую коробку с красным бантом. — Ты так и не развернула подарок Чарли. Прости, я и сам про него забыл, только сегодня обнаружил на полке. Дана осторожно потянула за концы ленты, а потом улыбнулась и беспощадно разорвала обёртку. В коробке лежала морская раковина. Рядом — фотография Чарли, который дул в эту самую раковину: в его рыжих кудрях запутались солнечные блики, а в глазах скакали бесенята. Тот Чарли, которого Дана помнила, которого любила и по которому иногда очень скучала. На обороте была надпись: «Волшебный кит тебя непременно услышит, сестрёнка. С Рождеством! Твой Ч.» — И зачем тебе нужна эта ерунда? — пожал плечами Билл. Всё-таки, он редкостный зануда. По дому плыл потрясающий запах свежего яблочного пирога и, кажется, глинтвейна. Мама накрывала на стол, Тара показывала Мэттью шарики на ёлке… Дана снова вдохнула полной грудью. Да, она справится.