Академия вампиров. Ледяной укус (книга 2)

Когда на следующее утро я отправилась на наше занятие перед уроками, то была, как никогда, довольна жизнью. Тайные вчерашние посиделки прошли просто супер, и я чувствовала гордость за то, что пошла против системы и подтолкнула Дмитрия поехать с Ташей. И самое лучшее, вчера я впервые взяла в руки серебряный кол и доказала, что умею обращаться с ним. Очень довольная собой, я не могла дождаться начала следующего занятия. Быстренько одевшись так, как всегда для этих занятий, я буквально полетела к гимнастическому залу. Однако, сунув голову в ту комнату, где мы упражнялись вчера, обнаружила, что она темна и пуста. Щелкнув выключателем, я внимательно огляделась – на тот случай, если Дмитрий придумал для этого занятия что-нибудь странное, завуалированное. Ничего. Пусто. – Дерьмо, – пробормотала я. – Его здесь нет. Я взвизгнула и подскочила на десять футов. Резко развернулась и наткнулась на взгляд карих прищуренных глаз матери. – Что ты здесь делаешь? Едва слова сорвались с моих губ, ум зарегистрировал, как она одета. Обтягивающая рубашка с короткими рукавами, свободные, затягивающиеся на шнурок штаны, похожие на мои. – Дерьмо, – повторила я. – Попридержи язык! – возмутилась она. – Мало того что ты ведешь себя так, будто ничего не слышала о хороших манерах, еще и выражаешься. – Где Дмитрий? – Страж Беликов в постели. Он вернулся всего пару часов назад и нуждается во сне. Брань чуть снова не сорвалась с моих губ, но я проглотила ее. Конечно, Дмитрий спит. Он возил Ташу в Мизулу днем, в часы работы человеческих магазинов. Технически он не спал всю академическую ночь и, скорее всего, вернулся совсем недавно. Тьфу! Может, я и не стала бы подталкивать его к этой поездке, если бы заранее подумала о таком ее результате. – Ну, надо полагать, занятие отменяется… – торопливо заговорила я. – Успокойся и надень вот это. Она протянула мне что-то вроде боксерских перчаток, но не таких толстых и объемистых. Хотя предназначались они для того же – для защиты рук. – Мы работаем с серебряным колом, – надулась я, натягивая перчатки. – Ну а сегодня займемся этим. Вперед! От всей души жалея, что по дороге от корпуса меня не сбил автобус, я вслед за ней вышла на середину гимнастического зала. Ее вьющиеся волосы были подняты и закреплены заколками – чтобы не мешать, и шея полностью обнажилась. Кожа была покрыта татуировками. Самая верхняя представляла собой извилистую линию: символическое изображение клятвы, даваемой по окончании Академии, и согласия служить. Ниже шли знаки молнии, по одному за каждого убитого стригоя. Точное количество их я сосчитать не могла, но скажу одно – чудо, если на шее моей мамы найдется место еще для одной татуировки. На ее счету немало смертей. Наконец она остановилась, повернулась ко мне и приняла атакующую позу. Ожидая нападения, я быстренько встала в ту же позицию. – Чем мы будем заниматься? – спросила я. – Основы нападения и защиты. Следи за красными линиями. – Это все? Она прыгнула на меня. Я отклонилась – совсем чуть-чуть – и в процессе споткнулась о собственную ногу, но тут же поспешно выровнялась. – Неплохо, – почти саркастически заметила она. – Как ты грубо напомнила мне вчера, я не видела тебя пять лет и понятия не имею, на что ты способна. Она снова атаковала меня, и снова я отклонилась лишь настолько, чтобы она не достала меня. Так пошло и дальше. Практически она не дала мне ни малейшего шанса перейти к нападению. Или, может, у меня не хватало навыков нападать в такой ситуации. Я только и делала, что защищалась – физически, по крайней мере. С чувством зависти я вынуждена была внутренне признать – она хороша. По-настоящему хороша Но говорить ей этого я не собиралась. – Ну так что? – спросила Размер шрифта: 5 Изменить я. – Таков твой способ компенсировать недостаток материнского внимания? – Это мой способ расшевелить тебя. Ты только и делаешь, что переступаешь с ноги на ногу. Драться будешь? – Она выбросила вперед кулак и ударила меня в предплечье. – Тогда давай драться. Очко. – Очко, – признала я, продолжая придерживаться прежней тактики. – Я не хочу драться. Я просто пытаюсь поговорить с тобой. – Огрызаться на меня на уроке – не называется разговором. Очко. На этот раз я заворчала. Едва начав заниматься с Дмитрием, я жаловалась, что нечестно заставлять меня драться с тем, кто выше на фут. Он заметил, что мне предстоит драться со стригоями, большинство которых выше меня, а старая пословица верна: размер значения не имеет. Иногда я думала, он просто дает мне ложную надежду, но, глядя сейчас на свою мамочку, начала верить ему. Мне как-то никогда не приходилось драться с тем, кто ниже ростом. Я была одной из очень немногих девушек в классе и прониклась убежденностью, что всегда буду ниже и стройнее своих противников. Однако мать была ниже ростом и не имела ничего, кроме жестких, плотных мышц. – У меня цросто такой уникальный стиль общения, вот и все, – сказала я. – Тебя снедает мелочное подростковое заблуждение, что последние семнадцать лет с тобой обходились несправедливо. – Она ударила меня ногой в бедро. – Очко. На самом же деле с тобой обращались не хуже, чем с другими дампирами. Фактически даже лучше. Я могла отослать тебя жить с моими кузинами. Ты хотела бы стать кровавой шлюхой? Именно этого ты хотела? Выражение «кровавая шлюха» всегда заставляет меня вздрагивать. Его обычно применяют к матерям-одиночкам из числа дампиров, которые предпочли не становиться стражами, а растить своих детей. У этих женщин часто случаются кратковременные любовные связи с моройскими мужчинами, за что их все презирают – хотя и понимают, что ничего другого у них быть не может, поскольку женятся моройские мужчины обычно на моройских же женщинах. Само выражение «кровавая шлюха» основано на том факте, что некоторые женщины-дампиры, занимаясь сексом, позволяют мужчинам пить свою кровь. В нашем мире можно пить только человеческую кровь. Когда такое позволяет дампир, это считается грязным и извращенным, в особенности во время секса. Полагаю, на самом деле так поступают лишь немногие женщины-дампиры, но, как часто бывает, выражение совершенно несправедливо применяется ко всем. Когда мы были в бегах, я давала свою кровь Лиссе, и, хотя этого требовала необходимость, клеймо все еще оставалось на мне. – Нет. Конечно, я не хотела бы стать кровавой шлюхой. – Мое дыхание участилось. – И они вовсе не все такие. – Они сами создали себе такую репутацию, – проворчала она. Я увернулась от удара. – Им следовало выполнять свой долг стражей, а не развлекаться и заводить случайные связи с мороями. – Они растят своих детей! – Мне хотелось выкрикнуть эти слова, но жаль было зря расходовать кислород. – То есть делают то, о чем ты понятия не имеешь. Кроме того, чем, собственно, ты отличаешься от них? Что-то я не вижу кольца на твоем пальце. Разве мой папа не был для тебя просто «случайной связью»? Ее лицо окаменело, что говорило о многом, учитывая, что она уже избивала свою дочь. – А вот это, – натянуто сказала она, – из разряда того, о чем ты понятия не имеешь. Очко. Я вздрогнула от удара, но порадовалась тому, что сумела задеть ее за живое. Я действительно понятия не имею, кто мой отец, он турок – вот единственное, что я знаю. Пусть у меня соблазнительная фигура и красивое лицо матери – хотя я не без самодовольства могу утверждать, что сейчас я гораздо красивее, – но у меня смугловатая кожа, темные волосы и глаза. – Как это произошло? – продолжала я. – Тебя направили в Турцию? Ты встретила его на местном базаре? Или случилось что-то более недостойное? Может, ты проштудировала всего Дарвина и отобрала парня, способного передать твоему потомству гены воина? В смысле, мне известно, я у тебя появилась только потому, что того требовал долг. Полагаю, ты приложила все усилия, намереваясь вручить стражам лучший экземпляр, на который была способна. – Розмари, – предостерегающе сказала она сквозь стиснутые зубы, – хотя бы раз в жизни, заткнись. – Почему? Разве я порочу твою драгоценную репутацию? Сама сказала мне: ты ничем не отличаешься от других дампиров. Ты просто поимела его и… Недаром говорят: «Гордыня до добра не доводит». Я была настолько захвачена собственной победоносной дерзостью, что перестала следить за своими ногами и оказалась слишком близко к красной линии. Переступить через нее означало лишнее очко не в мою пользу, поэтому я постаралась не сделать этого и одновременно продолжала увертываться от матери. К несчастью, удалось лишь одно. Ее кулак обрушился на меня быстро и сильно – и, самое главное, чуть выше того уровня, который, согласно правилам тренировочных боев, считается допустимым. Он врезался мне в лицо с силой небольшого катка, и я упала навзничь, больно ударившись о пол сначала спиной, а потом головой. И меня выбросило за линию. Проклятье! Боль расколола затылок, из глаз посыпались искры. Мать мгновенно склонилась надо мной. – Роза? Роза? Ты в порядке? Ее голос звучал хрипло и яростно. Мир вокруг поплыл. Потом появились какие-то люди, и я оказалась в академической больнице. Там мне посветили в глаза и начали задавать совершенно идиотские вопросы. – Как тебя зовут? – Что? Я сощурилась от яркого света. – Назови свое имя. Я узнала доктора Олендзки. – Вы знаете мое имя. – Я хочу, чтобы ты произнесла его. – Роза. Роза Хэзевей. – Ты помнишь, когда твой день рождения? – Конечно. Почему вы задаете такие тупые вопросы? Вы потеряли мою историю болезни? Доктор Олендзки раздраженно вздохнула и отошла, унеся с собой режущий глаза яркий свет. – Думаю, с ней все нормально, – сказала она кому-то. – Я хочу подержать ее здесь до конца школьного Дня, желая убедиться, что сотрясения мозга нет. Весь день я то спала, то просыпалась. Доктор Олендзки продолжала приставать ко мне со своими тестами. Еще она дала мне пузырь со льдом и велела прикладывать к лицу. Когда уроки в Академии закончились, она сочла возможным отпустить меня. – Клянусь, Роза, на тебя, наверное, нужно завести карточку постоянного пациента. – Она еле заметно улыбнулась. – Если не считать тех, у кого проблемы с аллергией и астмой, по-моему, нет ни одного студента, которого я видела бы здесь так часто за столь короткое время. – Спасибо, – ответила я, хотя вовсе не желала удостоиться такой чести. – Значит, никакого сотрясения? Она покачалатоловой. – Нет. Хотя какое-то время ты будешь испытывать боль. Я дам тебе лекарство. – Улыбка погасла, и внезапно доктор явно занервничала. – Честно говоря, Роза, больше всего пострадало… ну твое лицо. Я соскочила с постели. – Что значит «больше всего пострадало твое лицо»? Доктор Олендзки сделала жест в сторону зеркала над раковиной на другом конце комнаты. Я подбежала к нему и посмотрела на свое отражение. – Черт побери! Багрово-красные пятна покрывали левую верхнюю часть лица, в особенности около глаза. Я в отчаянии повернулась к доктору. – Это же пройдет, правда? Если я буду прикладывать лед? Она покачала головой. – Лед может помочь… но, боюсь, вокруг глаза образуется приличный синяк. Хуже всего он будет выглядеть завтра утром, но окончательно рассосется через неделю или около того. Я покинула больницу с головокружением, не имеющим никакого отношения к травме головы. Рассосется через неделю или около того? Как доктор Олендзки могла так легко говорить об этом? Не понимала, что ли? На Рождество и большую часть пребывания на лыжной базе я буду выглядеть словно мутант. Синяк. Поганый, страшный синяк. И кто мне все это устроил? Собственная мать.