Пташка

Изумрудноглазые птицы раскинули крылья, красуясь друг перед другом. Каждая сидит на золотой ветви, щедро осыпанной ягодами-самоцветами. Вместе они образуют массивную оправу, в которой плещется ртутное зеркальное море. С его дна за миром живых внимательно наблюдают каре-зелёные глаза, горящие каким-то нездоровым блеском. Они единственное, что на бледном лице выглядит хоть сколько-нибудь живым. Хуайсан любит это зеркало — оно напоминает её саму. Такая же птичка в золотой клети. Сколько не бейся — свободы не получишь, лишь изломаешь хрупкие полые косточки и осядешь комком гниющей трухи на дно. До безвозвратно поломанной игрушки никому не будет дела. Потому что на жердочке уже сидит точно такая же. Глупее и покорнее предыдущей. Сможет ли она осознать себя и присоединиться к сестре по несчастью в мусорной куче, где чуть позже ещё окажутся сотни и сотни других пташек? Главе Цинхэ Не выяснять это было не с руки. Времени так мало, так мало… На полупрозрачные, в синеватых прожилках, веки плотным слоем ложатся бархатные тёмно-зелёные тени, делая взгляд глубже. Растолчённые в мелкую пудру слюда и золото по мановению умелой руки расчерчивают сияющие дорожки от внешних уголков глаз до линии роста волос на висках. Так похоже на медленно стекающие слёзы, когда лежишь на измятых ночным кошмаром простынях… Только эти, не настоящие слёзы, может себе позволить Хуайсан. Она плаксиво кричит на людях «Я ничего не знаю! Совсем ничего! Прошу, не спрашивайте меня!» от обиды, испуга, волнения — но это просто слова, поданные особой интонацией. Может показаться, что светлые щеки вот-вот заблестят от солёных дорожек, но женщина ни разу не заплакала с тех пор, как похоронила старшего брата. В те ужасные дни траура, когда старейшины чертили печати на стенах, свозили новых мертвецов в родовой некрополь, Хуайсан, наедине со своим горем, омывала слезами каменный саркофаг и лежащее в нём тело Чифэн Цзюня. Ба Ся недовольно вибрирующая и облепленная бумажками с заклинаниями, стремилась освободиться из оков магии и бряцала, бряцала, бряцала! Девушка, с извращённым болезненным удовольствием, срывая горло, подвывала металлическому визгу. Награждая кровавыми царапинами руки, пытавшиеся ухватить за ворот несвежего ханьфу и оттащить от мертвого главы Не, она провожала всех безумным смехом, пока чистая мелодия «Покой», не отправила её в страну сновидений на сутки. Это была правильная мелодия. Льющаяся серебряным ручейком, дарующая прохладу воспалённому разуму, она привела в себя медленно впадающую в безумие наследницу Нечистой Юдоли. Так почему, от точно также сыгранного «Покоя», брат валился на каменный пол со страшными судорогами? Хуайсан тихо зашипела — кисть, окунутая в расплавленное золото помады, вышла за край тонковатых губ, портя всю работу, проделанную до. Нельзя отвлекаться, а то… Из тёмного угла выступила невысокая фигура. Отблеск свечей, расставленных по бокам от туалетного столика, блуждал по золотому буфу, сосредотачиваясь на пионе, вышитом на груди. — Мой господин? — Хуайсан, уловив движение позади, испуганно вздрогнула и прижала к груди узкие ладони. Вся левая рука была унизана золотыми перстнями, на правой красовалось четыре. Большой палец оставался пустым — она отдала себя Гуанъяо девять лет назад. Главное, не двигаться и не позволять страху просачиваться сквозь поры. Кожа щедро умащена маслами, на лице — прекрасная живая маска из рисовой пудры — маскировка достаточная, чтобы сбить с толку. С каждым годом изворачиваться приходится всё сильнее, больше времени уходит на подготовку к встречам, а сегодня она и вовсе не уложилась в отведённое время. Из правого рукава показались свёрнутые до поры убивать струны. Металлические нити тускло блеснули в полутьме, и сидящая у зеркала женщина затаила дыхание. В ушах громко зашумело сердце. Не успела… Холодное прикосновение к обнажённой коже шеи заставило крупно вздрогнуть. Испуганный вскрик заглушил тихий щелчок застёжки и мелодичный перезвон мельчайших звеньев, образовавших вместе роскошное, в несколько десятков рядов, золотое ожерелье. — Чем я так напугал уважаемую младшую сестру? — тёплое дыхание коснулось шеи, согревая металл и пошедшую мурашками кожу. — С… своим роскошным подарком, почтенный старший брат, — справившись с голосом, ответила Хуайсан, касаясь золотых нитей, обвивающих шею. — Даже не знаю, зачем… Такую красоту не надеть на Совет кланов… Зеленоватые глаза из зеркала осуждают вошедшего, а тот смеётся, распахивая на груди сидящей ханьфу. Тонкий шёлк съезжает вниз и застревает на согнутых локтях. — Бесстыдница! — довольно урчит мужчина, не видя под верхней одеждой хыдзы. Небольшие светлые (но на фоне алебастровой белизны груди, золотистые) ладони опустились на маленькие груди. Прикосновение обжигает, плавит кости. Слабое золотое ядро сжимается, словно не желая контакта именно с этими руками. В груди печёт и играя с голосом, Хуайсан выдаёт стон боли за стон страсти. Длинные пальцы осторожно приласкали светло-коричневые соски, ласково прикоснулись к выпирающим рёбрам. Невинные ласки вызвали шумный вздох, сорвавшийся с золотистых губ. Пальцы, переместившись на узкий подбородок, ласково, но с затаённой силой, надавили, заставляя повернуть голову и отдать губы на растерзание. Альков наполнился влажными звуками поцелуев, тихими стонами и низким рычанием. Тёмно-зелёная ткань, обнимавшая Хуайсан и служившая хоть какой-то защитой, стекла на пол, оставляя её обнажённой под голодным взглядом Гуанъяо. Знал бы он, как сильно сейчас напоминает госпоже Не своего покойного отца. Цзинь Гуаншань, будучи известным ценителем прекрасного пола, на свадьбе Цзысюаня обмолвился, что из девы Не в будущем не получится знатной красавицы. Так, на любителя. А раздевающе смотреть из-за кубка, тем не менее, продолжал. — Ах, опять придётся объяснять слугам, отчего вся косметика оказалась на полу! — Пожаловалась Хуайсан, наблюдая за тем, как почти всё стоящее на туалетном столике, оказалось сброшенным вниз. Повезло лишь коробочке с пудрой, чудом уместившейся на самом краю столика. Проказливо улыбнувшись, женщина уселась на лакированную поверхность и нескромно распахнула бёдра, маня тонким пальчиком любовника. Тихонько хихикнув, она завершила начатое Гуанъяо — смахнула прочь пудреницу. — Иди же ко мне, старший брат! — Маска веселья моментально трансформировалась в обиду: подрагивающие губы, блестящие от непролитых слёз глаза, скрываемые часто-часто хлопающими ресницами. — Ну же! Мне холодно! Моё ханьфу та-ак далеко… Яо, отзеркалив улыбку любовницы, распахнул золотое буфу. Две гадюки сплелись меж собой в танце ненависти и приторной страсти, навеянной ядом взаимного обмана.