Девять февралей

I promise to be your rock star but then rock stars don't mean anything anymore

Они выбегают из арки в полупустой переулок — встречный ветер лезвием на вдохе, дома окнами в окна и мутная пелена фонарей — короткая остановка и передышка, пока Суга нетерпеливо озирается. — Ну и где этот ментяра твой? — интересуется Яку, встряхивая рукой, всё ещё звенящей после удара. Суга уже лезет в карман за телефоном, но в звонке отпадает надобность — патрульная полицейская машина тормозит у тротуара на другой стороне дороги, вспоров темноту сине-красными всполохами. — Вон он! — Суга хватает Яку за рукав куртки и кидается к машине. Яку хватать не надо, он шипит и может добежать сам, но просто в голове такая шальная карусель без тормозов, и хватать хочется, и глохнуть от воплей сирен, и смеяться до слёз, пригнувшись под визг недогнавших пуль. Суга залетает в машину первый — в плечо врезается запрыгнувший следом Яку и рывком захлопывает дверь. — Погнали! — командует Суга, валясь на сидение. — Знаешь, Суга, почему я не свихнусь с тобой? Потому что я уже!! — орёт Дайчи с водительского, выкручивает руль и срывает машину с места. Суга откидывает голову и смеётся — шатко и прострелами со свистом, под рёбрами колотит и отдаёт в горящее горло — бросает мельком взгляд на Яку — тот тоже пытается отдышаться и кривовато улыбается под вспышками проскальзывающих за окнами огней — тянется по-хозяйски к панели и врубает музыку. — Ну и какого чёрта у вас произошло? — косится на Сугу Дайчи, выезжая из закоулков. — Да та-а-ак, — Суга быстро листает треки, находит нужный и падает обратно. — Нарвались на разборки с местными. — Что ещё за “местные”, ты сам тут живёшь! Яку! — Дайчи переключается на второго притихшего пассажира. — Ну ты-то куда? Ты ж серьёзный и приличный вроде человек, работник банка! — Работник панка! — Яку перекрикивает рёв гитары и показывает пальцами козу. Суга с хрюком утыкается в него носом — Дайчи со своего места только тяжело вздыхает и выключает мигалку, чтобы не наводить по городу панику. Город такой незначительный сейчас — набор поворотов и подмигивания светофоров, по ту сторону грудной клетки стихает понемногу, а снаружи в рёбра ввинчивается по нарастающей ритм. — Мэнсон-то хоть жив? — Яку указывает на проигрыватель. — А то я ничего о нём не слышал, не знаю… Со школы? Так смешно, как будто мы с ним вместе учились. — Да живой, конечно, чё ему будет. — Мэнсон жив, а рок-н-ролл — мёртв. — Ой не пизди, он жив, пока мы орём под Мэнсона в машине. — Всё кануло в жопу забвения, и мы однажды тоже. — I like a big car cause I'm a big star! — Суга толкает Яку в бок, чтобы тоже подпевал, и тот сдаётся и орёт в унисон. — I make a big rock and roll hits! — Суга удовлетворённо вскидывает руку и роняет голову Яку на плечо, улыбается застывшим стрельнувшим моментом и внезапно спохватывается. — Блин, ребят, у меня ж контрольная завтра, пиздец. — Ну так завтра и напишешь, — не видит проблемы Яку. — Не я буду писать, блять, а дети! — Ну так пусть и пишут завтра. — Я её не приготовил им, мать твою!!! Яку смеётся, отвернувшись и упёршись лбом в стекло. Суга задирает голову к потолку — точечки в бликах от чужих фар и царапина от окна до лампочки — и смеётся тоже, отчаяние и нелепица, я бардак и стихийное бедствие, я хочу откидывающуюся крышу и звёзды прицельно по зрачкам на скорости. Смеётся и Дайчи за рулём — если попытки отыгрывать злого копа и были, то они улетучились бесследно. — Я открою окошко, никто не возражает? — Яку оглядывается на мотающего головой Сугу и тыкает пальцем в водительское сидение. — Дайчи? — Да ради бога. Яку тянет ручку и опускает стекло, пристраивается под хлестнувший по лицу порыв, достаёт из пачки сигарету и картинно закуривает. — А Яку курит, — тут же ябедничает Суга, не скрывая при этом восхищения и гордости. — Ну конечно, — обречённо отзывается Дайчи. — Ну кстати не худшая вещь, которую делали в этой машине. Яку медленно оборачивается — скользнувшая тревога и некомфортное молчание в затяг. Дайчи поясняет: — Он имеет в виду, что один раз тут стошнило Куроо. — Господи, зачем он так сделал? — Думаю, в этом заключалась цель его визита в Сендай, — Суга задирает ногу и пытается забросить её на переднее пустое сидение — нога соскакивает со спинки, и вообще неудобно как-то, но ногу хочется куда-то деть, да и вообще деть куда-то себя, как вариант открыть дверь на ходу и выкатиться под колёса и потешный визг тормозов. Яку поглядывает устало на его потуги и неспешно стряхивает в окно пепел. — Дайчи, я знаю, что Суга ни черта не извинится, поэтому извинюсь я — за наше поведение и вообще за то, что мы ебанутые какие-то. — Ой да брось, Дайчи тоже та ещё двинутая дура, ты не представляешь, какой он дикий бывает, — Суга оставляет свои карабканья и поджимает ногу, упёршись кроссовком в сидение. — А про Савабубу ты знаешь? — Кто такой Савабуба. — Вторая личность Дайчи, которая просыпается творить безобразия. — Он врёт всё, я не знаю никакого Савабубу, — Дайчи оправдывается просто для напоминания, что он всё ещё здесь. — Зато Савабуба знает про тебя всё. А как Дайчи однажды умер? Это вот эти его капитанские приколы, потом стоишь седой всю игру. — А меня однажды вообще подстрелили во время матча, — Яку тоже находит чем похвастаться. — Дайчи, не слушай его, он просто подвернул ногу. — Тебя там не было, вот ты и не знаешь всей правды. — Я бы больше поверил в то, что это Яку кого-то застрелил, — признаётся Дайчи. — Вот-вот. — Лишь бы сделать из меня чудовище какое-то, — разочарованно тянет Яку. — Чудовище, которое нам ещё оставлять у себя на ночь, — беспокоится Суга. — Ну и как, все ценные вещи от меня спрятали? — Нам главное показать тебе, как надо смывать унитаз. — Но я примерно догадываюсь? — Нет, у нас там кнопка слегка припизднутая, чуть-чуть не под тем углом нажмёшь и сорвёшь унитаз. — Может, я лучше в гостинице остановлюсь? — Да не ссы, ты ж нас знаешь, мы интеллигентные люди, Дайчи охраняет закон, а я учу детей. — Ты спрашивал у бармена про наркоту. — Я познаю наркобизнес изнутри, чтобы предостеречь моих учеников. — Твоим ученикам по семь лет. — Чё-чё-чё там про наркоту? — тревожно оживляется Дайчи. — Да Мори-кун шутит, — Суга зажимает Яку рот и валит его на себя — тот падает совсем тряпочный, вымотавшийся и безразличный, проверяет телефон и ритмично дёргает под музыку коленом. — О, Лев спрашивает, всё ли у меня в порядке, — Яку хмыкает в экран, а Суга без стеснений хрюкает от аномального количества сердечек в сообщении. — Напишу “всё хорошо, не беспокойся, меня арестовали”. Суга вспоминает о приличиях и отворачивается, чтобы не подглядывать в переписку, смотрит в окно, где отсветы дрожащими брызгами по стеклу, вереницы вывесок и сливающиеся с небом чёрные крыши, очертания зданий на фоне, до которых за всю жизнь ни разу не было повода добраться, неизученные повороты и нетронутые закоулки, город-загадка и город-иллюзия, родной с ранних лет и совсем иной вне дневного света, и думается о дурацком, думается-пульсирует, пока песня играет по кругу и въедается повторяющимися строчками припева, прилипчивое и дурное “ла-ла-ла-ла” не выветрится из головы сегодня уже точно. Яку вырубается как-то незаметно, устроившись на плече и уютно укрывшись воротником куртки. Суга не шевелится, поглядывает то на него, то на отражение Дайчи в зеркале заднего вида. — Если что, я могу его выкинуть из машины. — Да боже мой, пусть спит, — Дайчи останавливается на перекрёстке и убавляет у музыки громкость. — Что там хоть за разборки были, вы не дрались? — Ну мы начали, — туманно отвечает Суга и расплывается в улыбке, но одумывается, поймав в зеркале строгий взгляд. — Да всё нормально, обычная потасовка на выходе из бара. — Господи, Суга, ты же учитель. — Ой фу, чего началось-то, ты мораль читать мне будешь? — Да нет же, я напоминаю об этом самому себе, чтобы поразиться и хохотнуть. — Ну ты ж в восторге от меня, верно? — Не то слово, — Дайчи усмехается — бессовестно так и странно, упрёком и восхищением одновременно, попытка отругать в очередной раз разбивается о бесконечное обожание, которое всё равно всегда перевесит. Суга улыбается тоже и отводит взгляд в окно. Его “в порядке” такое же с придурью, эйфория на фоне осознания, что все они несутся под откос, и всё это укрывается чувством защищённости, потому что с Дайчи ничего не страшно. Мысли отгоняются, пока не стянулись удавкой на шее — страшно Суге только с самим собой. — …Ну а с другой стороны, какого хера я должен выполнять за человека его же работу? — Яку возмущённо ворочается, взбивает подушку и наконец-то укладывается. — Типа, окей, я лучше сделаю всё сам, чем доверю кому-то другому, но наглеть и пользоваться этим? Вот у тебя не возникает ощущения, что люди вокруг охуели? Ещё и отупели просто катастрофически. — Я работаю в школе, Яку, я живу с этим чувством, — Суга вяло покачивается и заботливо укрывает Яку одеялом. — Наша жизнь — это наш затянувшийся пранк над самими собой. — Ты такой мелкий, пиздец, ты прям целиком уместился в диванчик. — Я не мелкий, я компактный, — огрызается Яку, пинается под одеялом, но не попадает. — Давай разложу его хоть? — предлагает Суга, прыскает и наклоняется к укрытому калачику. — Или а-а-а, ты не хочешь спать один маленький на большом диване, потому что затоскуешь по Льву? — Да пошё-ё-ёл! — устало ноет Яку и отворачивается. — Тебя поцеловать на ночь в лобик? — Да, и в жопу ещё. — Засранец, щас пойдёшь спать в коридоре возле кроссовок. — Спокойной ночи, пиздюлина, спасибо за гостеприимство, — бурчит Яку куда-то в спинку дивана, и интонации выдают явную улыбку. Суга знает, что в этом “спасибо” куда больше, чем просто благодарности за приют и тёплое одеялко. А ещё Суга помнит, как это было в первую встречу — родство душ пронеслось в воздухе и прозвенело колокольчиком, что-то из разряда клише и чуда, но оно не отпускает и не теряется даже сквозь года. — I'd like to la-la-la-la love you! — пропевает Суга заевшую строчку, вяло прокружившись на выходе из комнаты. Яку глухо отзывается кривоватым “ла-ла-ла” мимо нот — Суга улыбается дурным восторгом в потолок и прикрывает дверь, покидая сонную и ворчливую обитель. Суга приходит на кухню и обнаруживает там Дайчи — тот молча оглядывается и ест из сковородки мясо. — У меня лицо горит, — Суга обеспокоенно ощупывает свои щёки и лоб и подставляет лицо Дайчи, чтобы тот потрогал тоже. — Отчего так? — Потому что ты пьяница. — Нет-нет, я бежал по ветру, обдуло харю мне, — Суга тоже лезет в сковородку, хотя есть вроде даже и не хочется, но как-то нравится вот так стоять вдвоём над плитой, вжиматься плечами и чавкать. — Я так не бегал со школы. Дайчи что-то мычит с набитым ртом. Школьное время удивительно вспоминать с тем, кто был там же рядом, кто знает всё, что упомянешь, кто видел и запоминал, разделял и чувствовал. И теперь даже осознать страшно — ты и я, сквозь года, стоим над сковородкой, которую нам потом ещё три дня будет лень помыть. — Яку не лунатит хоть? — интересуется Дайчи, увлечённо жуя. — Знаю только, что он пинается во сне, так что не подходи к нему лучше. — Страшновато засыпать с ним в одном доме. — Кто бы говорил, я никогда не забуду, как ты во сне вдруг поднял руку и пригрозил кому-то пальцем. — Я охраняю порядок даже бессознательно. — Спасибо кстати за сегодня, ты здорово выручил, — Суга стучит пальцами Савамуре по плечу — то ли благодарный жест, то ли нервный тик — целует в щёку и отстраняется, направляясь прочь из кухни. — Ты всё чаще злоупотребляешь моим служебным положением, Суга, — окликает вслед Дайчи — строго как-то и загадочно. — Вечно ждёшь, что дяденька-полицейский приедет и спасёт тебя. — Ну так ведь дяденька-полицейский может и наказать меня, если я заслужил, — Суга отзывается невозмутимо и намекающе, улыбается мимолётно и уходит театрально, чтобы за спиной порычали или многозначительно покашляли. Дайчи злиться умеет, ещё как — но не на Сугу. У Дайчи чаще внутренний крик и влюблённость школьных времён на повторе, а у Суги жизнь на обрывки, времяисчисление из точек “сегодня вечер когда я вроде бы даже счастлив” и затянутых отрезков “дайчи отстань я занят я гуглю как правильно завязывать петлю”. Сегодня же особое сочетание — петля под хохот затянулась сама, но задорно болтается свободным концом на свистящем ветру. Суга пытается улыбнуться — губы жжёт, стягивает отвратительно и до боли, ледяная корка и иглы по уголкам точечно. — Чё у меня с губами? — Суга кривится — больно — отплёвывается от снежинок и поворачивается к Дайчи. Дайчи хмурится, оценивая серьёзность ситуации. — Потрескались. Обветрились, наверное? — Сильно всё плохо? — Ну они покоцанные такие. — Похоже на СПИД? — Господи, Суга. — А на сифилис? — Просто купи гигиеничку и помажь. — А ведь больно из-за них, собаки такие. — Так ты конечно ржёшь постоянно, они у тебя никогда не заживут. Суга резко вырисовывает на лице равнодушие — смотри, как мне невесело — опускает глаза и пинает снег, но как назло наружу лезет зевок, протяжный такой и мучительный, и Суга с ойканьем прикрывает ладонью рот и ноет. — Вот видишь, ты сам себе беда, — вздыхает Дайчи. Точнее и не скажешь — хочется хохотать и кружиться, но только все улыбки сквозь боль и по глазам снежный пух, прохожие в спешке и ни шага в сторону мимо затёртого маршрута, рутина вертит всех скрипучей каруселью с проржавевшими лошадками, и Суга не хотел быть к этому причастен, но вот уже который год наматывает круги безвылазно и по просроченному билету. До магазина тянется накатанная дорожка, а вставать на скользкий путь веселее с кем-то, поэтому Суга хватается за Дайчи — тот улавливает затею тут же и разгоняется в унисон, чтобы неуклюже и в обнимку вкатиться в раздвинувшиеся двери супермаркета. Суга ворчит уже с порога на вопли каких-то детей и на чужие неповоротливые тележки, прерывается и умиляется со шпица, тыкает пальцем в будто плюшевую лапку и снова злится, увидев на обёртке газировки лицо раздражающего его актёра. Дайчи исчезает где-то на полпути, и Суга мысленно с ним прощается, мирится с разлукой и жизнью без него и идёт набирать гадость, встаёт у полок и залипает на состав пироженки, притаптывая и покачиваясь под мотив дурацкой песни, которую радиостанции закрутили до тошноты. Дайчи возвращается из овощного отдела с капустой и с кульком огурцов и смотрит осуждающе на корзину, набитую энергетиками. — Мне ещё делать презентацию пиздюкам, — оправдывается Суга, не сводит с Дайчи решительный взгляд и докидывает в корзину чипсы. Дайчи шмыгает носом обречённо и грустно — где-то здесь так же пролетают и плюхаются его попытки в нравоучения, вот только в своих же словах смысл особо не видится. — А как же здоровый образ жизни? — спрашивает он скорее у себя самого. — Взять тебе тоже? — Да-да, пожалуйста. Суга бросает ещё пачку, а Дайчи устраивает цирк и жонглирует мандаринками — чтобы занять паузу, чтобы Суга завис завороженно и влюблённо, как тогда на школьной экскурсии в музей, когда Дайчи уронил какую-то древнюю очень важную корягу, схватил хрюкнувшего Сугу за руку и помчался прочь из зала, и Суга на бегу растерял все слова и заодно башку, и если позже слова обожания всё-таки нашлись, то вот башка так и не найдена и по сей день. — Творог будешь? — спрашивает вдруг Дайчи, и Суга едва не давится от отвращения. — Мне прилюдно стошнить, чтобы ты наконец перестал спрашивать меня про эту блёвань? — А я вот люблю творог. Чтоб, знаешь, с джемом клубничным ещё. — Я знаю, и только попробуй когда-нибудь есть это при мне. Дайчи веселится — поест и не раз, чтобы Суга прикрывал глаза в предобморочном состоянии и вопил на весь дом, грозясь вызывать полицию, а Дайчи бы сиял и отвечал, что полиция уже прибыла. Они останавливаются у полки с соусами, и Дайчи мрачнеет, пока перед глазами проносятся травмирующие флешбэки. — Помнишь, как у тебя рот горел? — с теплотой спрашивает Суга. — Да, а ты смеялся. — А я предупреждал не кусать мой сатанинский бутерброд. — Я удивляюсь, как ты после этих соусов до сих пор жив. — Сатана бережёт меня, не иначе. Дайчи резко вспоминает, ради чего они пришли в магазин, берёт с полки туалетную бумагу под восхищенное аханье Суги и с важным видом идёт расплачиваться. Суга продолжает говорить про сатанизм на кассе, чем распугивает бабушек и заставляет кассира тревожно нахмуриться. Дайчи складывает купленное в пакеты, улыбается примерным мальчиком и щипает Сугу в плечо, когда тот громко заявляет что-то про жопу, а потом на выходе уговаривает его не воровать ключ от шкафчика и выталкивает на крыльцо, где сам застревает на пару минут, чтобы погладить и почесать за ухом чужого корги. По дороге домой Суга осознаёт, что домой вообще-то и не тянет, душа больше просит шататься бесцельно по паркам, запрыгивать на скамейки и хвататься за руки, пока шея затекает от взгляда на перечерченное ветвями небо. Или свернуть к кафешке на пригорке — они проходят как раз мимо, и у Суги там однажды вырвалось такое до скулежа искреннее “кошмарно тебя люблю, ты в курсе?”, и Дайчи таращился в растерянном ступоре с сосиской в руке, а Суга смотрел не отрываясь, подперев рукой щёку и пытаясь зажевать улыбку, пока внутри цвело и ныло, вспарывало лучами и под кожей рисовало сердечки. — Хочу на свидание, — Суга для серьёзности своего заявления упирает руки в бока. — На выходных? — Нет, прям сейчас. Дайчи останавливается, смотрит недоумевающе, и у Суги в голове отчётливым скрежетом прокатывается этот смешной звук перегружающегося компьютера. — Что, прям с пакетами? — А что такого? Мы один раз и с лыжами попёрлись. В апреле. Обоим вспоминается тут же — весна, пекло, суга, ну почему именно сейчас тебе нужно забирать эти лыжи, аллея в цвету и пение птиц, ну мне надо, дайчи, они уже давно в этой подсобке пылятся, я понесу, и весна-весна-весна заевшей мелодией и цветным калейдоскопом в глазах. — К свиданиям надо готовиться, — Дайчи неуверенно шуршит кульком. — Ты никогда не будешь готов ко мне. — Я имею в виду, надо же выбрать особое место. — Не надо ничего выбирать, просто пошли в кафе, возьмём по коктейлю, я буду громко материться, чтобы мне сделали замечание, а ты будешь говорить, какие у меня красивые глаза. Дайчи задумчиво щурится, прикидывая план в голове. Поглядывает на Сугу в загадочном молчании и ухмыляется — уж поесть и полюбоваться Сугой он всегда рад, он ради этого живёт. Суга улыбается — ай, больно — видя, что его идею одобряют. Рутина затащила на скрипучую карусель всех без разбору — но почему-то рядом с Дайчи кажется, что и скрипит не так уж раздражающе, и лошадка смешная и даже милая, и вообще лошадку можно вырвать из ржавого штыря, скатиться с платформы и умчаться с ворованной железякой, спотыкаясь и хохоча до слёз и икоты. — Давай кто быстрее! — Суга бьёт Дайчи пакетом и бросается по ступенькам вверх. — Суга! — Кто последний — тот лох вонючий! — Ну у нас же свидание! — И оно уже лучшее, согласись! Дайчи не отрицает — смеётся и бежит следом, что-то кричит вдогонку, но Суга не разбирает — ветер в лицо и фонари мажут по краям глаз, шелест мешков и звон банок, на них покосятся как на идиотов, но плевать будет бесконечно, и Дайчи наверняка уронит вешалку или сразу себя, а Суга будет смеяться отвратительно громко над меню, чтобы отсели все чужие, кто посмел занять места за соседними столиками. И вновь смотреть и не отрываться, впиваться в момент и осознавать, что к Дайчи у него — из года в год и неизменно. — А потом я показываю жопу. Дайчи настороженно замирает и перестаёт жевать. — В смысле, не свою, а на слайде. Дайчи понимающе кивает — молчаливая поддержка и хруст хлопьев в тишине кухни. — Почему ты вообще ешь хлопья ночью, это же нелепо, — Суга морщится и зачем-то макает в молоко палец. — А ты зачем жопу показываешь ученикам? — Так не моя же. — Ну а ты специально из всех скульптур выбрал фото вот этой гипсовой жопы? — Там ирония, ты не понимаешь. — Я-то понимаю, но вот поймут ли твои семилетки. — Так и быть, арестуй меня за жопу. — Хватит напрашиваться в тюрьму. — Но так нравится, как с этого бегут мурашки. Дайчи гоняет ложкой хлопья в молочной жиже, а Суга дует на свой какао и думает о том, что у Дайчи есть наручники — без какой-либо цели, просто всегда приятно вспомнить. — Ты кстати готовься, мне потом ещё дидактическую игру на тебе отрабатывать, — грозит Суга попавшимся под руку ножом. — Опять скажешь, что я тупой и не понимаю, чего от меня хочет лягушонок. — Та игра была слишком гениальна, я уже понял свою ошибку. — Ты хоть перестань злиться, когда семилетки не понимают твой сарказм. — Я не намерен терпеть человеческую тупость, Дайчи. — Ты ломаешь детям психику. — Ой а помоги мне ещё придумать стишок про яблочки, а то я попросил Яку, он мне ответил “хуяблочки”, и я не хочу иметь с ним дело сегодня. — Яку-хуяку. Суга прыскает, строго покашливает и смотрит на Дайчи осуждающе. — Я сделаю вид, что не слышал этого. Дайчи беззаботно пожимает плечами и косится на зазвонивший у локтя телефон, медленно кладёт ложку в тарелку и переглядывается с Сугой. Оба нервно сглатывают, глядя на высветившуюся на экране фотографию. — Нечестно, ты даже на меня фотку не поставил! — Да Куроо сам её на себя поставил, а я всё забываю удалить! — Дайчи кривится и нехотя отвечает на звонок. — Алло? Да, слушаю. Что? Ты же понимаешь, что я не в Токио? Нет, Куроо, звони в местную полицию. Сам ты шарашка, я… — Дайчи выслушивает с того конца поток возмущений и дёргает глазом. — Я не оставляю тебя в беде! Я в Сендае, блять, а ты в Токио! Хорошо, пиши жалобу. Нет, я не дам Суге трубку. — Привет им там передавай, — встревает Суга и лыбится. — Они и так с приветом, — отмахивается Дайчи, не желая быть с токийцами дружелюбным. — Да-да, Куроо, я отжираюсь на твоих налогах. В первый раз кстати слышу, что ты их платишь. Я, — Дайчи отрывает телефон от уха и недоумевающе смотрит на экран. — Он бросил трубку. Суга вспоминает, что отвлёкся от какао, и теперь с отвращением тычет краем ложки плавающие в кружке пенки. — Зачем на этот раз вызывали? — У Куроо украли санки. Суга отодвигает кружку и складывает руки, принимая скорбный вид. — Токио такой криминальный. — Он звонил мне, когда у него пропали кроссовки, когда пропал зонтик, брелок от ключей, ободок, носок, Бокуто, — загибает пальцы Дайчи и вздыхает, откинувшись устало на спинку стула. — Знаешь, мне даже иногда жалко, что мы не в Токио, и я не могу реально приехать на эти вызовы. — Уберегла судьба и слава богу, ты видел, что Токио сделал с Асахи? Какой он интеллигентный стал, какой успешный и улыбчивый, а какие омерзительно стильные штаны он помог тебе подобрать во время нашей последней гулянки? — Он носит кашемировый платок. — Я в ужасе, во что столица превратила этого наивного волосатого мальчишку, — Суга встаёт из-за стола и дёргается от прокатившегося озноба. — Блять, холодно дома, срака! — он раздражённо шипит и натягивает капюшон толстовки. — Окна все свистят, а денег нет, сколько можно? Дайчи, чё сидишь, иди воруй! Дайчи что-то хмыкает и кашляет, слегка подавившись, а Суге внезапно невыносимо с этих стен, где по вечерам с углов свешиваются режущие тени, ветра по ту сторону бьются в оледеневшие рамы, а за стеклом рисуются очертания на чёрном — многоэтажное здание с узкими окнами-порезами, какой-то офис связи, Дайчи объяснял не раз, но у Суги почему-то вечно вылетает из головы, затенённое и погасшее в ночные часы и слепящее белизной на фоне синевы. Однажды утром — часов пять, шторы перед сном никто не задёрнул — оно показалось Суге парусником. Суга достаёт гигиеничку — таскает её с собой в одном кармане с зажигалкой. — Я будто тёрся ртом об наждачку, — жалуется он, смазывая губы успокаивающим холодком. — Болит? — сочувствующе спрашивает Дайчи. Суга вместо ответа растягивает губы в улыбку — в уголке жжётся незажившая трещинка, и по коже щекоткой ползёт капелька крови. Суга фыркает от нелепости и улыбается шире — извини, я отвратительный и идиот. Выдохни и люби меня. — Ну Су-у-уга, — Дайчи разочарованно хлопает себя по колену. — Разваливаюсь у тебя на глазах, любимый. — Замажься всеми мазями из аптечки и в течение часа рот даже не приоткрывай. — У меня ещё сыпь какая-то на локте, вдруг помру сегодня и зря только сейчас презентацию делаю. Дайчи ловит Сугу за руку и тянет к себе, закатывает на нём рукав и бессмысленно пялится на красные пятна на сгибе локтя. — Зачем чесал? — Потому что чесалось. — Не чеши и не трещи губами, ты ходячее бедствие. — Помнишь, как у меня была крапивница? — Как забыть ту ночь. — Ты так напугался. — Ты был одна сплошная корка. — Хотел показать тебе, каким разным я могу быть. — Это была неделя нашей совместной жизни. — Всего неделя, а ты уже пожалел. — Не дождёшься. Суга медленно выскальзывает из хватки — ловко и беспроблемно, а хочется с надломом и со смешно выскочившим суставом, свихнуться и вывихнуться, пойти трещинами и осыпаться облупившейся краской — берёт со стола позабытую кружку с остывшим какао и застывает взглядом на занавесках. То ли колышутся, то ли обман зрения, как качающиеся и наплывающие друг на друга разводы на обоях в мерзких отблесках от ламп, и вроде ничего не происходит, но это момент-щелчок, момент-гулкий взрыв под диафрагмой, момент-я не против если из-за шторы сейчас покажется дуло винтовки и всё закончит. — Что-то я так задолбался и хочу сдохнуть, — смешок срывается какой-то неловкий и искажённый и пускает в кружке рябь. — Вкусная какавушка кстати, надо будет купить опять. Он отворачивается и отходит к раковине, дёргает кран, чтобы вода хлынула прострелом и шипением, ставит кружку под поток и замирает подвисшей пиксельной моделькой. За спиной как-то потерянно молчат — беспомощная тишина звучит куда громче выстрела. Суга обожает, когда в учительской никого нет. Только тишина и отсветы в окна ползком по цветастым плакатам, книжные шкафы под потолок и заставленные полки, расписание и графики в серо-белых клетках, заметки на стикерах и конфискованный у кого-то из учеников до конца учебного дня сачок. Далёкий гул незатихающих коридоров, эхо чьей-то беготни и визгов — будто его не касается, будто Суга к этим стенам не имеет никакого отношения, будто не для него на столе стоит стопка тетрадей на проверку и не его класс сейчас в спортзале с дикими воплями играет в вышибал. Реальность как непродуманный сон, момент уединения, чтобы попытаться наконец-то понять, что вообще он делает и зачем. Это всё какой-то бред, если вдуматься. Его работа в школе. Его распределение в началку. Его совершенно отбитое желание поступить в педвуз. Затянувшийся пранк, как говорит Яку, когда там уже покажут скрытую камеру, под аплодисменты съёмочной группы подарят букеты и погонят обратно на поле играть в мяч. Идиллия рушится, когда в учительскую заходит Кубота-сенсей — улыбчиво-нервная женщина на грани развода, если судить по её бесконечным разборкам по телефону на переменах, раздражающая своими замечаниями и навязчивая в своих попытках разузнать у молодых незамужних сотрудников, в чём их проблема. Они здесь все такие, если быть честным — отвратительные в уверенности своего превосходства только из-за наличия семьи, в своих сплетнях и жалобах на мужей, в готовности подсесть с мудрым видом и учить жизни, которую, как они уверены, им удалось познать во всех её гранях и хитростях. Суга не помнит, правда, когда хоть у кого-то из них успел прикупить абонемент на вторжение в личную жизнь и ненужные советы. — Приятного аппетита, Сугавара-кун, — Кубота-сенсей подходит ближе и складывает ладони домиком. — Пока ты здесь один, не возражаешь, если мы немножко с тобой поговорим? Ну вот опять, собственно. Суга кивает, конечно же, и с дружелюбным видом закручивает крышку йогурта. Врождённая вежливость, как говорит Дайчи — эти улыбки на автомате и подслащённый голос, солнце с виду такое тёплое, но вместо лучей поблёскивающими шариками растекается нагретая ртуть. Всех ведь не обманешь, мальчик, не все в этом мире такие дураки. Кубота пододвигает за собой стул и садится напротив. Суга выжидающе молчит и злится — только внутренне, конечно — что прервали не только его долгожданное одиночество, но и его обеденный перерыв. — Сегодня на концерте, — Кубота наклоняется чуть ближе, как будто пытается выстроить между ними доверительную беседу, и Суга едва сдерживается, чтобы не закатить устало глаза. — Почему ты не настоял на том, чтобы Хаяши участвовал в сценке вместе с остальными ребятами? Суга вспоминает события пары часов назад. Хаяши — тихий мальчик из его класса, отчего-то не захотел в эту чёртову импровизированную сценку, не захотел быть в центре внимания и нервничать из-за собственной неловкости. Кубота почему-то решила вмешаться, подошла и уговаривала его присоединиться к одноклассникам, но мелкий впился в скамейку в упрямом ступоре, мотая испуганно головой, и успокоился он только тогда, когда Суга с беззаботным видом присел перед ним на корточки и без каких-либо проблем разрешил остаться и наблюдать за дальнейшим выступлением сверстников со стороны. — Потому что он не хотел? — Суга сам поражается очевидности ответа. — Я должен был его силой потащить? А в чём тогда смысл? Я думал, дети должны получать удовольствие от участия в сценках, играх и конкурсах, а не ввязываться в мероприятия по принуждению и зарёванные. — Образование нацелено на выявление у детей лидерских качеств, мы с ранних лет готовим учеников к жизни и работе в социуме, мы приучаем их проявлять инициативу, а не поощряем отсиживание на скамейке, — Кубота вздыхает, выпрямляется и берёт со стола повертеть в руках оставленный кем-то кубик Рубика. — Не думаю, что должна объяснять тебе, отучившемуся четыре года в педвузе, в чём заключается цель школы. Суга молча смотрит, как мелькают между пальцами цвета, как вращаются вокруг оси грани, как собранный одноцветный ряд тут же ломается, потому что получившаяся комбинация не решит головоломку. Суга думает, что кто-то так же вертит и его — какая-то грань почти совпала, какие-то цвета почти выстроились, но целая картина всё ещё похожа на бардак. — В общем, мне кажется, тебе нужно немного изменить свой подход к детям. Суга мысленно усмехается. Ему бы изменить подход к педагогике в целом — уволиться, например, и спасти этим всю образовательную систему. — И что именно я делаю не так? — Общаешься с детьми на равных. — Вы предлагаете мне сюсюкаться с ними? — Это дети, Сугавара, а не дворовая банда, главарём которой ты себя возомнил. Вот же неловко вышло. Суга ведь именно так и обрисовывал свою педагогическую деятельность. Всё рушится, нелепо и беспощадно, ещё и по-свински не дали ему перед этим допить йогурт. — Дети, понимаешь? Разве тебе самому не хочется быть с ними добрее? Не наигранно, а искренне? — А разве не доброту я проявил, когда разрешил Хаяши не участвовать в сценке? — Я сейчас говорю о твоём отношении к детям в целом. Мы инстинктивно меняемся рядом с детьми, разве я не права? — И всё-таки вы говорите о сюсюкании. — Ты всё сводишь к крайностям, Сугавара. — Я стараюсь не применять при детях сарказм и не материться — думаю, это уже победа. — Мне интересно, а как ты будешь вести себя со своими собственными детьми? А вот и любимая песня заиграла. Всегда поражала уверенность людей, что все обязательно заведут семьи и несомненно размножатся. Неприятно, конечно, если Суга успел всем показаться паинькой, будущим примерным семьянином, перед уходом на работу целующим жену в щёку и вечером собирающим с детишками на полу игрушечную железную дорогу. Надо бы как-то подкорректировать сложившийся образ — упомянуть как-нибудь на переменке в оживлённой учительской, что перед работой он целует не жену, а своего парня, и прошлым вечером этот самый парень приковывал его к кровати наручниками, хотя пособирать железную дорогу они тоже совсем не против, надо будет однажды устроить. — И это ученики — твои и под твою ответственность, — Кубота со стуком ставит кубик обратно на стол, будто подытоживая. — Ты не старшеклассник, которого просто попросили присмотреть за классом, пока учитель отлучился. Суга сжимает под столом кулак и переводит взгляд на настенные часы. Хрен с ними с нравоучениями и моралью, но в этот раз разнесли сам его учительский образ. Хочется как-то за себя заступиться, сказать, что вообще-то он хороший учитель, что ученики его любят, что при всей своей двуличности он не ведёт себя с ними как мудак и даже — о боже! — может их чему-то научить. Но голову прошивает сомнением таким гадким — а так ли это? А справляется ли он, а делает ли он в своей профессии хоть что-то полезное и правильное? Какая там любовь — думают ли ученики о нём хоть что-то, или же они просто мирятся с тем, что именно этот человек приходит в класс провести их урок? Кому ты вообще нужен? М, Сугавара-сенсей? Перерыв скоро закончится, и Суга медленно поднимается из-за стола, раскрывает сумку и складывает в неё недопитый йогурт с тетрадкой. Впереди последний на сегодня урок, за который нужно будет как-то попытаться не выпрыгнуть в окно и не воткнуть себе в артерию карандаш. — У меня никогда не будет своих детей, — говорит он, взглядом провожая отчертившую круг секундную стрелку и накидывая на плечо ремешок сумки. — А ради чего ты тогда собрался жить? — спрашивает Кубота, не скрывая насмешки. — Эгоистичное существование ради себя любимого? — Лучше не придумаешь, правда? — Суга ухмыляется ей шальным бесстрашием. — Это ведь то, чего вы себе позволить не можете. Кубота смотрит на него будто после прострела, растерявшаяся от столь открытой дерзости и неуважения. Переломный момент, которого Суга так ждал, вряд ли она теперь когда-нибудь заговорит с ним первая, вряд ли даже взглянет в его сторону. Сейчас это неинтересно, и Суга разворачивается и идёт к выходу. В повисшей тишине можно представить, как Кубота мысленно желает ему запнуться и влететь головой в стену. — Мы ещё не закончили наш разговор, Сугавара, — цедит она ему вслед. — Вы не закончили, — Суга секундно оборачивается, дёргая ручку. — Я — да. Он покидает учительскую с небрежным вжихом раздвижной двери — настроение вместо урока пойти на рельсы и считать облака, пока нарастает приближающийся грохот колёс. Суга выходит из здания школы уже в темноту. Нужно дойти до станции, но не хочется в толпу и в трясущийся вагон, и Суга идёт по одной из этих узких улиц, где дома беспрерывно по обе стороны — не обойти и не вырваться, карты врут и город на самом деле не заканчивается, огромный муравейник с повторяющимся расписанием, запертая клетка с накинутым кем-то извне чёрным платком для иллюзии спячки. На одном из светофоров рядом с Сугой встаёт парень лет шестнадцати с гитарой за спиной. Суга смотрит на очертания чёрного футляра — зависть и тоска одной пронёсшейся мыслью, и взгляд цепляется за чужую ногу, одержимо отбивающую какой-то ритм. Суга учился играть в старшей школе по самоучителям на старой гитаре двоюродной сестры, но ни во что серьёзное это так и не вылилось. Всё время уходило на тренировки, а потом — выпуск и экзамены, мяч подальше в темноту шкафа, туда же юная беззаботность и солнечные дни, которых раньше будто было гораздо больше. — я буду рок-звездой, — заявляет суга, сыграв без ошибок разученный отрывок. — ты будешь учиться в педагогическом, — дайчи развалился на полу среди разбросанных подушек и опрокинутых пивных банок, улыбается и смотрит восхищённо-влюблённо. — вот зачем ты напомнил? — прости. суга с тяжёлым вздохом откидывается на диван. весна за окнами душная, воображаемый венок в волосах как нимб над бардаком мыслей и застывшая на грифе рука, струны под пальцами такие чужие и родными никогда не станут. — в следующей жизни, — усмехается он рвано в потолок и косит взгляд на дайчи, разморённого и ловящего каждое его слово. — я обещаю — я буду твоей рок-звездой. Суга натягивает до носа шарф, злится на себя за драматичность и неприкаянность, от которых никак не излечится, замедляет шаг и на ходу пытается разглядеть в узкой полосе неба звёзды или вихри туманностей, апатия как дым, который не выветривается, она осела в лёгких и отравила вены, и это не “перестань грустить и займи себя делом”, это “выверни самого себя наизнанку и перешей заново, прощайся с крышей и с неё же успей сброситься”. А когда опускает голову — видит остановившуюся у тротуара полицейскую машину. Недосягаемые галактики надёжно спрятались за угольными облаками, зато здесь и перед ним — осторожное напоминание неодиночества и неброшенности в заснеженных улицах зацикленного города-коматозника. Дайчи знает, что Суга выбирает этот маршрут, когда идёт до дома пешком. Хотя Сугу устраивает и вариант, что Дайчи случайно на него наткнулся во время патруля и теперь подбирает посреди улицы, как потеряшку-беспризорника. В какой-то вселенной Суга идёт домой один. Озябшие руки в карманах — там же лежат скомканные перчатки, но всё равно не надевать их из-за какой-то внутренней вредности. Спутанные провода наушников и песня про сказку, в которой никто никого не оставляет. Обветренные губы под кромкой шарфа кривоватой линией. Огни чужих окон и где-то ждёт своё тёмное. Бесцельность пути и бессмысленность каждого шага, дорога домой, потому что вечером положено возвращаться, но больше тянет за город, по неосвещённым тропам в безлюдье к полосе леса до иллюзорного обрыва горизонта. А в этой — ждущая машина и зазывающее мигание фар, запрыгивай скорее, бедовая и бредовая башка, расскажи про всё и на всех пожалуйся, прокляни вслух тех, при ком держался весь день на отшлифованных улыбках. — Ну ты чего застрял? — Дайчи с недоумением приоткрывает дверь и высовывается наружу — прорезь в полумраке, живое и родное вмешивается спасти и выкрасть из вымершей пустоты обступивших многоэтажек. Суга кусает губы — не заживут никогда — и впервые за день улыбается искренне. И дышит, наверное, тоже. — Просто никогда не думал, что буду так рад поймавшей меня полицейской тачке. Ветер с разбега оцарапывает щёки, и Суга прячется от него в машине — хлопнув торопливо дверью, чтобы мгла подменённого города не нагнала и не просочилась. Дым мажет небо белёсыми завитками, дома поредели в загородной полосе и беспорядком разбросаны до потерявшегося в темноте горизонта, в остывшем горле звук рождается сразу с помехами. — Я думаю, у меня биполярка. Дайчи подходит чуть ближе и скрещивает руки — слышно, как на холоде скрипят рукава его куртки. Суга сидит на капоте — не худшее, что делали с этой машиной, опять же — докуривает последнюю сигарету из пачки и взглядом выискивает смысл в раскрывшейся беззвёздной черноте, которую не прячут этажи. — Это тебе в каком-то интернет-тесте выдало? Я ни в коем случае не стебусь, я просто хочу понять, насколько всё серьёзно. — Тесты я другие прохожу, типа “какая ты песня BTS” или “кто ты из чародеек”. — И кто же ты из чародеек? — Хай Лин. — М-м. Суга щурится, чтобы сигнальный свет электровышки расплылся подмигивающим издалека светлячком. Гул самолёта по нарастающей и дрожью по чернильным облакам, пролетает незамеченным и стихает где-то в координатах затерявшегося в последние дни солнца. — Ты в школе часто куришь? — у Дайчи хрипотца осела на голос, и хочется его укутать сразу в десять шарфов. — Мы иногда курим вместе с одной девочкой, она старше меня на год и ведёт английский, но это редкие такие пересечения и возможность немного поворчать, — Суга вертит запястьем, чтобы огонёк сигареты вырисовал перед глазами задорный зигзаг. — Перекур — это как вид коммуникации. Я вот обожаю перекуры с Яку, потому что разговаривается о всяком и кажется, что сейчас про нас будут снимать нуарный фильм. Ещё я как-то курил с Иваизуми, ух, у меня аж мурашки, — Суга с хохотком потирает предплечье. — Без обид, Дайчи, но просто сам понимаешь — Иваизуми. — Да-да, понимаю, — спокойно отзывается Дайчи. — Иваизуми. Суга улыбается — всеобщая и неизбежная влюблённость в Иваизуми как ключ к миру на земле — но легче как-то не становится. Он всю поездку сюда ругался на осточертевших советчиков, чьих советов никто так-то и не просил, и за собственную злобу можно ухватиться, но после раздумий уже и не понимаешь, на что зол и почему никогда не вписываешься. Люди вокруг твердят вроде и правильные вещи, но им назло хочется рябить и искажаться сигналами извне. — Я белая ворона, как мне кажется, — слова даются как-то неуклюже и нелепо со стороны, но лучше так, чем расходиться трещинами под фасадом. — Точнее, белой вороной всегда оказывается кто-то на самом деле лучший, просто не признаваемый остальными, а я как бы ну… Хуёвая ворона, — рука дёргается в неопределённом жесте, и усмешка глушится затяжкой. — Глупости, — Дайчи хмурится и придвигается ближе, вжимаясь плечом. — Люди просто заставили тебя почувствовать себя хуже, чем ты есть, и я хочу с ними подраться. — Всех за меня не побьёшь, мой хороший. — Я могу попытаться. — Ты же полицейский. — Да, который похитил тебя и увёз в сомнительный район. — И вообще драться тогда нужно со мной, — Суга поворачивает голову, склоняет слегка набок и улыбается до щёлочи в уголках губ. — Я сам себе беда, помнишь? Дайчи улыбку не зеркалит, хотя явно хочется, отстраняется от плеча, чтобы встать напротив, сжимает вдруг кулаки и бьёт — по воздуху, один за другим, Сугу не задевая даже невесомо. — Уже дерёшься? — Да, бью твою биполярку, — бурчит в ответ Дайчи, не поднимая взгляд исподлобья и продолжая наносить свои загадочные хуки по невидимой цели. Суга наблюдает за ним в подвисшем трансе, пока царапается своим же вдохом и до ломоты в рёбрах хочет о чём-то прокричать. Они ведь съехались не сразу. Суга из родительского дома рвался в одиночество стен, чтобы в прихожей только его пара обуви и никаких окликов с кухни, чтобы возвращаться всегда с ключом и на уходе выключать за собой свет, не заправлять никогда кровать и открывать нараспашку окно без боязни, что кто-то рядом замёрзнет. А Дайчи стоял перед ним раскалённой влюблённостью и хотел, чтобы вот прямо сейчас — на двоих вечера и просыпаться по одному будильнику, вместе и навсегда, в горе и в радости, с рассветными лучами на обоях и с забившейся раковиной, с хоровыми матами на соседскую дрель и с гирляндой над кроватью круглый год. Суга боялся, что Дайчи не поймёт. Что обидится, развернётся и оставит одного доживать весну на оборвавшихся гудках. Но Дайчи понял, Дайчи улыбался и любил всё так же, и не рухнуло и даже не надломилось, продолжилось в тех же нотах и согревало с той же силой. Первый год универа Суга жил один. Хохот под сериалы и нервные срывы — всё наедине с собой, и с этого не тосковалось и не тянуло на стену, потому что с собой хорошо, с собой привычно и с собой правильно. Но порой вечерами могло накатить. На порыве отправленное сообщение — я заскочу, если ты не против? — спокойное “конечно, жду” в ответ и угроза начать жарить блинчики, наспех наушники в телефон, куртка на плечи и звон ключей в руке, пока обуваешься в кеды, ударом ладони выключить в прихожей свет и нетерпеливо дверь на замок, помчаться по ступенькам вниз и судорожным выдохом в развороченное небо, по мокрым тротуарам с перерывами на светофоры, тенью в капюшоне вдоль сигналящих пробок, вдох-выдох-ледяное, кругляшки огней и разбивающие лужи шелестящие шины. Может быть, это были одни из лучших времён — перебежками сквозь промозглый город и потоки фар, спешить как на маяк в грозу и знать без сомнений, что тебя ждут. Отмотай календари назад и оставь нас там — где штрихи птиц на небе и фонари в парках, октябрь бесцеремонно под пальто и твоя рука самая тёплая, удерживающая под ветрами, пока шаги считают ступени вниз до безлюдной аллеи. — Дайчи, скажи, ты хочешь завести детей? Вопрос дурацкий, но он ворочается в голове не первый день, и какая разница, дурацкий всплыл вопрос или нет, когда всплыла дурацкая луна, когда однажды всплыл дурацкий ты и никак не прибьёшься к родному берегу. Внутри Дайчи что-то умирает — с испугом секундным и порывом оглянуться и убедиться, что обращаются действительно к нему. — Прошу прощения? — Ты просто выглядишь как человек, который однажды хотел бы. — Я только что бил тебя. — Прям как мой папа. — Не бил тебя папа твой. — Неважно, я имею в виду, что ты солидный и строгий, приличный даже, я бы сказал. — Это потому что я читаю по утрам газеты? — Да, и ещё у тебя такая аура, что от тебя хочется прятать дневник. — Ещё я люблю стучать кулаком по столу. — Вот-вот, ты родился сразу батей. — Но всё же детей я заводить не хочу, мне бы вот собаку. — Пообещай только, что она не будет меня кусать. — Она не будет, но за себя не ручаюсь. — Договорились. Дайчи поправляет на Суге шарф — выбившееся из-под воротника куртки гнездо, наспех запиханные концы накрест и клетчатые складки, было плевать, неряшливо ли и продует ли встречным ветром. Суга смотрит отстранённо и мимо, по контуру одинокой девятиэтажки, по маршруту потерянных самолётов и играющего в прятки солнца, подкошенного сезонной простудой. — Я стал злее, и меня это пугает, — Суга опасливо напрягается. — Не заметил? Дайчи пожимает плечами. — Как по мне, так ты всегда был диким. — Нет, понимаешь, есть разница между шебутным дикарством и желанием пожать окружающим горло. Дайчи задумчиво косит взгляд в сторону — у него нет цели осудить или вправить мозги грубыми словами, ему просто хочется понять. — Мне арестовать тебя? — Я бы с радостью арестовался тебе, но у нас пока нет состава преступления. — Чувствовать злость к тем, кто тебе отвратителен и с кем ты не согласен, это… Нормально? Естественно и не делает тебя монстром? Кто вообще сказал, что мы тут все святые ходим? Господи, Суга когда-то подумал, что Савамура — святоша и паинька, типичный сын маминой подруги и правильность в каждом действии. А потом удерживал его за плечи, не давая вырваться и устроить драку, пока в голову стреляло опасной весёлостью и пьянящим восторгом с чужой завораживающей ярости, с которой необъяснимо расцветали мурашки. — Это делает меня таким крысиным, — Суга недоверчиво кривится. — Ну не знаю, крыса — это когда за спиной втихаря делаешь кому-то гадости, а когда ты сдерживаешься и не говоришь в лицо человеку, что хочешь в него стошнить — это вежливость и часть выживания в обществе. — Приходи провести на моём уроке лекцию про социум и этикет. — Ты обещал позвать меня вести у вас классный час про правила дорожного движения, но так и не позвал. — Я хочу быть крысой, которая хитрая и коварная. — Главное, чтобы тебе было хорошо. — Ещё я понял, что незнакомый человек мне скорее не понравится, чем наоборот, — Суга трёт устало переносицу, вымотавшийся своим же начатым разговором. — И если раньше я ещё готов был выслушать любую точку зрения и в случае несогласия оспорить её, то сейчас я просто не хочу знать ничье мнение, мне плевать, я заранее не согласен, мне противно, мне смешно, я просто хочу, чтобы все заткнулись. Суга умолкает сам, губа дёргается и прикусывается машинально. Дайчи проводит по ней пальцем, осторожным касанием по шершавой и истерзанной ветрами, выпяченной по-детски и с обидой на себя самого. — Что думаешь обо мне, Дайчи? Только не говори, что разочарован — ожидаемо, но сломает меня тотально. Дайчи усмехается — хрипло и успокаивающе, искры подкожно и неизбежное тепло. — Ты белая крыска, которую я спрячу от всех и буду носить за пазухой, пока ты там греешься и на всех грызёшься. Сугу обычно легко не смутишь — но сейчас щёки вспыхивают моментально, хочется обессиленно скулить, скользнуть под чужую куртку и остаться там до тёплых времён. Дайчи не дожидается ответа, наклоняется и целует в обветренные губы — вместо слов и надрывных жестов. Суга не шевелится — оледенение мимолётное и потухшие взлётные полосы — и закрывает глаза, пока момент бьётся сквозь грудную клетку, пока остывает и тут же оттаивает под отголоски разбитой на фонари шумящей трассы. Отстраняется первый, отводит взгляд и затягивается в последний раз, пока не дотлела до конца. — Давай сегодня пересмотрим последнюю серию Ковбоя Бибопа, — Суга докуривает и отбрасывает окурок, подносит к виску сложенные пистолетом пальцы, дёргает рукой как при выстреле и улыбается. — Бэм! Дайчи смотрит на него пристальным сочувствием — тоска нелепая и скулёж, я хочу тебя спасти, но ты же сам даже не пытаешься — приобнимает и тянет резко на себя, чтобы уронил голову на плечо и грел нос, уткнувшись куда-то в изгиб шеи. В этих раздробленных секундах почти отпускает — и растворяется в остатках дыма под растерявшим все сигналы небом. Когда Суга возвращается домой, Дайчи уже спит. Тишина встречает на пороге почти осязаемая, настораживающая и готовая пристыдить за каждый неосторожный шорох, и Суга даже передумывает громко на весь дом кричать что-то про охуевших велосипедистов — ну серьёзно, какие велосипеды в снег, Дайчи, для чего им зима? Он проходит в комнату — дремлющая обитель из полумрака и мирного сопения из-под наброшенного пледа — подкрадывается и забирается на кровать, подползает и наваливается со спины, опутав руками. Дайчи сонно оборачивается, осматривает Сугу вполглаза и давит зевок. — Устал я чего-то, — объясняет он охрипшим после сна голосом — странный, как будто кто-то заставляет его оправдываться. — Сегодня бабку пришлось снимать с дерева. И нет, я не оговорился. Суга тревожно молчит. Хочется расспросить подробнее, но Дайчи слишком вымотался для болтовни. — Пугает меня иногда наш город. — Не бойся, я ж тебя всё равно защищу, — Дайчи елозит щекой по подушке и тянет руку зарыться пальцами в пепел волос. — Как с Шимизу посидели? Суга укладывает на Дайчи голову и задумчиво мычит. Киёко решила встретиться как-то внезапно. Хотя и нет ничего необычного в том, чтобы друзья созвонились и договорились посидеть в баре после рабочего дня, но у Суги какой-то идиотский ступор после её свадьбы, и первые минуты встречи от неловкости он не сразу нашёлся, как повести разговор. — Да нормально, — Суга пожимает плечами. — Начали уютно и культурно, а потом понесло. Мы даже ржали громче дозволенного. — Ты по-другому не умеешь. Хорошо всё у неё? А чёрт её поймёт. Она вроде в порядке — глаза горят и смех звонкий, всё так же любит чёрный юмор и мять в руках салфетку во время разговора. Сломанной не кажется — и после учёбы впустую, с дипломом в стол и под новой фамилией — а что-то всё равно неправильно, как искажённый отзвук или скользнувшая тень без источника. Вроде и все детали на месте, но собрались будто не в ту картинку. — Выглядит так, что да? Не знаю, честно, мне всё ещё не по себе. Как будто какой-то прикол, в который я изначально не въехал, а он ещё и затянулся. Суга не понимает нормальность. А у Киёко как раз всё нормально, рутина не удавкой, а привычным ходом вещей, та же скрипучая карусель и те же ржавые лошадки, но она будто бы и не против. Суга теряется, когда нормальность делает людей счастливыми. Не завидует, не насмехается. Просто недоумевает. — Ты был в неё влюблён? Суга молчит, ведёт пальцем по контуру узора на пледе, смотрит отрешённо на очертания заваленного одеждой стула, усмехается и сам едва не тонет под гладью покачивающейся темноты. Боже мой, Дайчи. Боже ж ты мой. — Спи давай, — Суга приподнимается на локте и целует Дайчи в щёку. — В школе я был влюблён только в тебя. Дайчи отзывается растерянным ворчанием, запутавшись в пледе и в чувствах. Суга улыбается на его возню, растрёпывает ему макушку и получше укутывает, слезает с кровати и тихо уходит, набрасывая на темноту тонкую полоску света. Тишина расползается гулкими волнами по обтёртым бликами стенам. Суга достаёт на ходу сигарету, уходит на кухню и прикрывает дверь, чтобы не тревожить — ни дымом, ни своим надрывным спутанным. Когда звонит мать, Суга как раз в классе вырезает из картона разноцветные фишки для викторины — за вечер так и не успел подготовиться, потому что больше нравилось валяться неподвижным телом перед ноутбуком и смотреть прохождение Undertale, и приходится теперь навёрстывать за обеденный перерыв. Суга слушает в трубке её голос — дребезги помех и спокойствие на грани — и сам на удивление спокоен тоже, потолок не падает и коридорный шум не стягивается в вакуум, просто как-то кривовато выходит кружок, будто рука в последний момент дёрнулась немного нервно. — Ладно, я… — Суга спотыкается о хрип, прокашливается и выравнивает вдох. — Я отпрошусь и подойду туда. Ну да, мне минут десять добежать. Вряд ли он куда-то денется, да. Подождёт, я думаю, хах, — очередной кружок нечаянно перерезается пополам, и Суга откладывает ножницы на стол. Он прерывает вызов на ходу, пока идёт до кабинета директора — отпрашиваться неловко, голос исказится на фальшивых интонациях и улыбка будет виноватая. Но улыбки Сугу всегда выручают, хотя ему больше кажется, что вместо рта на лице у него порез с подшитыми краями. Сугу отпускают без каких-либо сложностей, смотрят встревоженно-сочувствующе и осторожно кивают. По ощущениям на него налипла какая-то дрянь, от стен тошнит и по лестничным пролётам хочется пустить пожар, пока Суга сбегает по ступенькам вниз, листает повороты и оказывается наконец-то на школьном крыльце. До парка он добирается в каком-то дурацком мареве, которое пытается отогнать раздражённым фырканьем, пока стоит на светофоре и перебегает дорогу, ещё издалека увидев машину скорой, заехавшую прямо в аллею. Суга идёт к машине быстрым шагом, хотя хочется развернуться и умчаться прочь, спрятавшись где-нибудь от звонков и новостей, нервным движением ныряет руками в карманы и бросает взгляд на скамейку — хочется бегло, но глаза застывают сами на вытянувшемся вдоль спинки теле, накрытом до ботинок чёрным мешком. Из ступора выдёргивает подошедший врач скорой помощи — сегодня у него день, когда спасти просто не получилось. — Вы Сугавара Коуши? — Да, это мой, — Суга мажет по воздуху рукой в сторону скамейки и невольно морщится. — Я его сын. Мама уже едет, попросила меня подойти, чтобы тут побыл пока кто-то не из чужих. Мать рассказала коротко по телефону о случившемся, но Суга всё равно слушает беглый отчёт врача, и интересно по сути лишь одно — ну и что ты тут забыл, пап? Просто шёл куда-то и срезал через парк? Или же пришёл сюда специально, сердито курил и злобно кривился на дурацких визгливых детей, нарушающих спасительную тишину? — Он почувствовал себя плохо и присел на скамейку, а потом это случилось, — до Суги не сразу доходит, что его вроде как пытаются подбодрить. — Он просто присел на скамейку в парке, как будто бы отдохнуть. Суга растерянно кивает врачу и выдаёт подобие благодарной улыбки, отходит в сторону, чтобы не смотреть-не смотреть-не смотреть-нахуй ты это делаешь прекрати отвернись, выдёргивает из пачки сигарету и мучает зажигалку замёрзшими непослушными пальцами, пока не дощёлкивается до чёртового огонька, закуривает и игнорирует подъехавшую полицию, игнорирует вообще всё, даже свесившуюся со скамейки руку в зеленоватой куртке. Какая же долбаная семейка, ей-богу — разводы и смерти в ней случаются с одинаковым уровнем шумихи и маразма. Суга иногда оборачивается между затяжками — тело осматривают, до уха долетают медицинские термины и протокольные формулировки, молодая практикантка записывает данные под раздражённые рявканья следователя или хуй пойми кого, и Суга с отвращением отворачивается, ему так плевать на них всех, так нелепо и мерзко от неправильности творящегося, и наружу рвётся какой-то больной хохоток, который Суга всеми силами сдерживает — отец и так отличился, померев средь бела дня в людном месте, не хватало ещё продолжать этот сюрреализм своей незапланированной истерикой. Суга оборачивается снова, когда слышит за спиной шаги — медленно и нехотя, не удивлённый нисколько, но ощутивший хоть какое-то облегчение. — Привет, — Дайчи встаёт так, чтобы загораживать скамейку. — Ты как? Суга выдыхает в сторону дым и отводит взгляд за пределы парковой полосы — дома будто ряд костяшек домино, серое на фоне серого, цвета выжали вместе с силами осознать реальность происходящего. Дайчи наверняка получил смс от Суги и сообщение от неотложки о мёртвом мужчине в парке одновременно. Наверняка тяжело и протяжно выдохнул, прежде чем выехать из участка на вызов, осознавал с минуту и спрятал в ладонях лицо. — Ебанно как-то, — севшим голосом отзывается Суга. — С уроков прям сорвали? — Ага, мама на перемене позвонила, — Суга докуривает и отбрасывает окурок в урну, с раздражением подмечая, как болезненно дрогнула рука. — Она обещала подъехать позже, ей же ещё добраться надо с другого конца города, а кроме меня больше некому здесь тусить. — Ты ж вроде говорил, что у него семья новая, почему с ними не связались? — Да хуй там, он же их тоже бросил, — Суга запинается о собственный смешок. — Ничего, вылезет ещё этот табор, когда наследство надо будет делить. Если оно у него есть вообще, господи. Суга сам не знает, когда рванёт и сколько ещё можно продержаться на искусственной и нездоровой беззаботности. Будто они тут просто случайно столкнулись, будто задержались от скуки и буднично беседуют, будто за их спинами не оформляют тело. — Пойдём в машину, — Дайчи осторожно берёт Сугу под локоть. — Протокол надо составить. Суга послушно разворачивается и слегка отстраняется, чтобы они вдвоём не вызывали вопросов у посторонних, молча идёт к машине и садится возле водительского, натягивает рукава на костяшки и монотонно отвечает на вопросы Дайчи, которому с этих необходимых формальностей наверняка тоже сейчас тошно, проверяет по телефону время звонка от матери, тоже требуемое для дачи показаний, бросает усталое “в душе не ебу” на вопрос о местонахождении новой и уже также бывшей семьи отца и почти не глядя расписывается под начирканным под его диктовку текстом. Суга невольно засматривается, как к скамейке медленно подъезжает чёрная машина, чтобы в неё занесли умершего, как кучкуются с мрачным видом врачи и полицейские, как налетевший ветер поддевает край накинутого мешка и на мгновение приоткрывает посеревшее застывшее лицо. — Суга, — Дайчи разворачивает его за плечо к себе. — Не смотри туда. — Нахера вообще полицию пригонять? Он чё тут, со спецэффектами помирал и при загадочных обстоятельствах? — У нас труп посреди парка, Суга, ясное дело приедет полиция. — Реаниматологи сказали, что у него отошёл тромб или типа того. — Это ещё должно подтвердить вскрытие, — Дайчи осекается и с треском сжимает авторучку. — Прости. Суга пожимает плечом — человек умер, тут уж мы никак не проигнорируем очевидное. Будет вскрытие, будут похороны, будет некролог в газете, будет пустой взгляд в потолок во втором часу ночи, пока душная бессонница изъедает сомнениями и раздумьями, была ли возможность закончить всё не так. — Надеюсь, я никогда не умру на улице, такой цирк, — Суга отворачивается от окна, чтобы не смотреть на погрузку, и отвлекается на вид из лобового. — О, мамуля идёт. Слава богу, мне не придётся ехать в морг. — Ты домой сейчас? — Да, я отпросился на сегодня. — Ты доберёшься до дома один? — Нет, я брошусь под машину и организую вам ещё трупец для движухи. — Суга. — Никакого вам обеденного перерыва сегодня, будете пахать. — Суга. — Да я в порядке, правда, — Суга выжимает полуулыбку и открывает дверцу. — Не разводи на службе сопли, Савамура, будь профессионалом. Дайчи не хочет быть профессионалом, по нему видно — ему бы вырваться из машины, схватить за руку и увести прочь с этого места, но у него дежурство и обязанности, он отпускает Сугу с обещающим “я позвоню тебе” и провожает пристальным взглядом, раз не может лично. Суга выходит из машины и идёт навстречу матери — та в ужасе прикрывает рукой рот, оглядываясь по сторонам, ловит Сугу за плечи, чтобы успокоить и успокоиться. Немое глаза в глаза, чтобы и обменяться скорбью, и скривиться в досаде от того, сколько ненужного внимания привлекла их семейка. Она стоит почти вплотную и наверняка учует запах сигарет — Суга не помнит, в курсе ли она вообще, что он курит. — Так себе туса, да? — спрашивает он вместо приветствия. — Прости, что пришлось напрячь тебя, — Сугавара-сан выглядит виноватой и машинально поправляет сыну воротник. — Дальше я сама. — Как-то печально это всё, ещё и шумиха эта у всех на виду. — Ты обратно на работу? — Нет-нет, я домой, я в порядке и иду домой. Сугавара-сан сжимает на прощание его руку и смотрит с сожалением, хватается как-то потерянно за ремешок сумки и отходит к врачам, чтобы представиться и поехать сопровождать тело бывшего мужа. Суга не может точно уловить, делает ли она это по доброте душевной или чтобы всем потом тыкать в нос своим благородством, но в любом случае её не осуждает, оглядывается напоследок на неё и на патрульную машину, ёжится от холода и спешно уходит. Когда ключ поворачивается в скважине, Суга понимает, что толком не помнит, как сюда пришёл — путь до дома, растянутый на обрывки сменяющих друг друга песен в плейлисте, кажется отпечатком забывшегося ускользнувшего сна, шаткой попыткой добраться по коридору до спальни в дурном пьяном мареве. Он проходит в комнату, садится за стол и достаёт телефон. Открывает список контактов, листает до номера отца, смотрит на незапоминающийся набор цифр и нажимает на “удалить” — жить без этих звонков-прострелов станет гораздо легче. Заходит в твиттер, листает неспешно ленту и ни во что особо не вчитывается — отголоски чужих мнений, споров и чьих-то ругательств на систему токийского метро и на каст очередного диснеевского фильма проносятся по глазам россыпью белого шума. Откладывает телефон и достаёт из ящика папку с цветным картоном и ножницы — с этими чёртовыми уроками пришлось запастись и не таким хламом — разваливается на стуле и с отрешённой машинальностью принимается вырезать кружки. Почти одинаковые по размеру и кривоватые по краям — они осыпаются из-под лезвий на грудь, скатываются на колени и на пол, бессмысленный кружкопад в бессмысленной тишине пустой бессмысленной квартиры. Когда звонят в дверь, Суга вздрагивает и выныривает из дурацкого транса, сдёргивает ножницы с онемевших от вырезания пальцев и стряхивает с себя кружки, встаёт со стула и плетётся в прихожую на зов хриплой трели дверного звонка. Дайчи возникает на пороге как подзатыльник от реальности — мир не отключился на паузу и не растворился в монохромной палитре, но иногда он оставляет взамен того самого, с кем можно спрятаться и переждать. — Привет ещё раз, — Дайчи вешает на крючок куртку, разворачивается и смотрит на представшую перед ним тень с опущенной головой. — Ну что, как ты? Ты поел хоть? Суга теребит торчащий из-под кофты манжет рубашки, поднимает взгляд, а вот себя не получается — тело будто срывается с нитей, ватное и беспомощное падает вперёд в тут же подхватившие его руки, повисает и тянет вниз, чтобы Дайчи опустился вместе с ним на пол, не выпуская его из объятий. — Я не понимаю, что я по поводу всего этого чувствую, — на одной ноте произносит Суга, уставившись в дверной косяк. Дайчи перехватывает его крепче, осторожный на грани и вслушивающийся, будто пытается разминировать бомбу. Суга обвивает его в ответ, прижимается и глушит подрёберное тиканье, подбитый и рухнувший, застывший и поджидающий своё назревающее и готовое рвануть. — Просто выговорись, чтобы полегчало, — советует Дайчи. — Мне плевать на него было, понимаешь? — Суга не спасает голос от подступившей дрожи, жмётся в отчаянии щекой к щеке и впивается пальцами, будто отцепят силой и отшвырнут. — Но, ясное дело, не до такой степени, чтобы смотреть на него мёртвого и не хотеть выть. Сугу не шокировал вид трупа и не подкосило болезненное напоминание неминуемой смертности — из колеи выбила внезапность, нелепость и привлечение посторонних, а позже нахлынуло осознание навсегда упущенной возможности хоть раз поговорить по-человечески. — Мы встретились с ним случайно года полтора назад, получается, я стоял курил, он подошёл и хотел поговорить, — Суга втягивает шумно воздух, потому что его вдруг не хватает, незримая водная гладь битой мозаикой подкатывает к горлу, вот-вот подскочит и накроет по самую макушку. — Понятия не имею, о чём, но выглядел он херово. Я отказал, естественно, но вот хуй теперь его знает, может, и надо было его выслушать, дать ему шанс исправиться и потом снова всё изговнить? Я догадываюсь, насколько хуёво ему жилось последние годы, но он же сам виноват, что остался один, он же только и может, что портить людям жизнь, он столько говна сделал нам с мамой, столько наговорил мне хуеты, — Суга вздрагивает от громкого всхлипа, и Дайчи прижимает его к себе ещё сильнее. — Но он же семья, блять, и я не могу, мне так ещё ебуче его жалко? Почему я такой еблан? — Родство не подразумевает всепрощение, — Дайчи пытается успокоить пробившийся надрывный плач осторожными укачиваниями. — То, что вы родственники, не позволяет по умолчанию быть твоему отцу безнаказанным ублюдком. Но и не заставляй себя ненавидеть его, если это выше твоих сил. Просто чувствуй то, что чувствуешь. Суга шмыгает носом и задирает голову, жмурится до гула в висках, чтобы выжать пелену и медленно вдохнуть, моргает в потолок и кусает искривлённые губы, ловит себя сам и удерживает, пока по лицу противно скатывается куда-то к уху и на шею. — Мама обожала называть его мудаком. А ещё во время ссор она часто говорила, что я на него похож, — Суга укладывается снова на Дайчи, повисает обессиленно и мажет безразличным взглядом по бледной полоске потёртых обоев. — И самое ублюдское, что я с ней согласен? Я сам знаю, в чём наше с ним сходство, мы два уёбка двуличных, мы эгоисты конченные, нам, сукам, противопоказано заводить семьи и привязывать к себе людей, — очередной раздробленный выдох, который Суга пытается заглушить в подставленном плече. — Пиздец, я близок к тому, чтобы начать его оправдывать. Мне кажется, я и закончу так же, как он. — Ну-ка прекрати давай, — Дайчи неслабо его встряхивает, пытаясь привести в чувства. — Ты не мудак, не эгоист и не уёбок. — Сомнительно. — И ты не умрёшь в одиночестве. — Какая же ебанная зима, Дайчи, как же я за неё устал. Дайчи прижимает к себе явно с готовностью срастись, и у Суги к нему тянется и ноется, а ещё зачем-то представляется, что Дайчи могло бы здесь и не быть, его могло бы не быть в его жизни вообще никогда, и эта мысль такая неправильная и жуткая, сквозняком прокатывается по затылку и прогоняется прочь. Февраль только начинается, а уже кажется бесконечным, весна застряла за углом и не торопится, задержалась на перекуре и поглядывает на часы, чтобы одуматься в последний момент и рвануть через перекрёсток, оглянуться на визг тормозов и отлететь от удара машины. Дайчи неуверенно шевелится — начинаются какие-то ёрзанья и суетливые попытки вытянуть ногу. — Что, жопа затекла? — Ну я просто… — Терпи и жди, пока я вырублюсь, чтобы потом отнести меня на ручках до кроватки. Лёгкий смешок у самого уха и заботливо гладящая по волосам ладонь — Дайчи без слов обещает оставаться рядом столько, сколько понадобится. А Суге понадобится всегда — собственный эгоизм отдаёт горькой насмешкой и тошнотой, но из-за усталости приступ самоненависти пока откладывается на более поздние часы. — Сугавара-сенсей, а Аоки-кун ест герань! — Так, и что нужно сказать Аоки-куну? — Приятного аппетита! — Молодец. Суга прикрывает рукой зевок. Хочется сесть за стол, но тогда он рискует заснуть, едва подперев голову, и бесят до омерзения эти нестыковки — пошатываться без сил у доски посреди урока, но совсем не хотеть спать ночью и прожигать воспалёнными глазами потолок. — Сугавара-сенсей, а к чему снятся ласточки? — К чему-то хорошему, я уверен. — Сугавара-сенсей, а что сегодня снилось вам? — Провода в снегу. — Просто провода и просто в снегу? — Да, просто качались на ветру, скрипели и гудели в один тон с метелью. — Это очень тоскливый сон, Сугавара-сенсей. — Это очень тоскливая зима, моя хорошая. Суга не знает до сих пор, нравится ли ему преподавать — неловкая дилемма, когда позади педвуз, а под носом младшеклассники за партами. С подростками было бы куда сложнее, Суге вообще кажется, что старшеклассники не признали бы его тут же, не слушались бы и отвергали всем своим бунтарским существом. Яку как-то сказал, что Суге в роли учителя нравится только ощущение власти, и вроде бы и что за вздор, но ведь и не поспоришь — Суге нравится управлять детьми, он будто и не старался особо, как-то сходу расположивший к себе улыбками и голосом, но не позволяющий при этом распоясаться, весь такой пряничный с виду, но прячущий за спиной кнут, и то ли он сразу попал в идеальный баланс, то ли просто лживый насквозь и стоит позорной педагогической ошибкой посреди залитого полуденным светом класса. Суга не знает. Не знает-не знает-не знает ни-чер-та и задолбался от всей души болтаться в собственной неопределённости. Сам себе чужой в закутках своих же раздумий и вымотавшийся в попытках понять, какого вообще в итоге от жизни надо и куда наконец-то уже себя деть, чтобы не казаться инородным и заброшенным по ошибке туда, где ему не место совершенно. Но сейчас в классе хотя бы спокойно. Суга дал ученикам задание нарисовать иллюстрации к прочитанному рассказу — творческая возня им нравится, рисуют даже те, кто рисовать вроде не умеет и не особо любит, и Суга в этой обстановке ловит почти идиллию, почти доволен собой и почти не хочет скинуть с подоконника цветочные горшки и показать детям смешное сальто в сугроб с третьего этажа. За одной из парт идёт бурное обсуждение чьего-то рисунка, и до Суги сперва долетают только какие-то обрывки фраз, едва различимые в общем гуле голосов, громкость которого Суга старается контролировать, чтобы урок не превратился в одичавший базар. — Так это оба мальчики, что ли? — восклицает на весь кабинет один из учеников. — И за ручки держатся? Фу! — вторит ему второй голос. Выкрики сопровождаются гаденькими смешками и протяжным фуканьем, пока сам автор рисунка мямлит и пытается объяснить, что на самом деле нарисовал он мальчика и девочку, просто переборщил у девочки с шириной плеч и с причёской, и Сугу почти тошнит. — Нет ничего плохого в том, чтобы мальчик держал за руку другого мальчика, — говорит он с видом проповедника, пока воображение самому себе дорисовало нимб, белые одеяния и прижавшихся по бокам тёплых овечек. — Как и в том, чтобы девочка держала за руку другую девочку. И не слушайте никого, кто будет говорить вам иначе. Класс настороженно стихает — ученики переглядываются и о чём-то перешёптываются, но возразить учителю не решаются. Тишина вяжется из одинокого скрипа фломастера по бумаге, щёлканья колпачка и заглушённого ладонью кашля. Суга думает, что он еблан — это сейчас дети молчат, а дома с них посыплются вопросы, долбанное “а вот Сугавара-сенсей сказал сегодня” прозвучит сегодня не раз и не в одном доме, и у Суги и так хватает нелепых разбирательств с родителями, но ему как будто мало. Вроде не произошло ничего трагичного, но Суга уже вырисовывает себе сценарий — как родительский комитет требует его уволить, как он становится героем интернетных срачей, как Кубота-сенсей бегает по школе собирает подписи для петиции, чтобы Сугу сожгли на костре в школьном дворе. Но ученикам как будто бы уже и плевать — они о чём-то шебуршат на своей волне, пока Суга представляет свой позор и свою казнь, детям беззаботно и хорошо, детям нет дела до Суги и его ожидания пуль, детям нет дела до жестокого мира, который ждёт не дождётся надломить каждого из них, стереть поскорее улыбки и веру в прекрасное далёкое. Всё в порядке. Это как врать Дайчи, что ты только что проснулся и встал попить водички, а не пролежал бессонные три часа и от отчаяния пустился шататься по квартире неприкаянным призраком. Это весело, но Суга не помнит, когда в последний раз засыпал не под утро, чудом урвав пару часов до будильника. Дня четыре вроде точно, но Суга не уверен, эти растянутые ночи и обрывки снов слились в одно бредовое недосуществование, переходное недосостояние между пережитым выматывающим днём и таким же новым. Всё в порядке — говорил он Яку, когда накурился какой-то гремучей дряни и пытался выплюнуть в кусты собственный желудок. Всё в порядке — говорил он матери после похорон, пряча за спиной сведённую судорогой руку — нервы или просто причуда организма, он сам так и не понял. Всё в порядке — говорил он Дайчи, когда тот сканировал его недоверчивым взглядом на кухне в четвёртом часу ночи, пытаясь понять, почему эта стоящая перед ним улыбающаяся зараза не может заснуть и почему она постоянно врёт. Боже, какие же они шумные. Не в криках дело — так-то они слушаются и в классе на голове не ходят, но от них звуков море, щёлканье механического карандаша, скрежет стула об пол, чей-то повторяющийся кашель, звуков ураган, кто-то мычит вполголоса мелодию аниме-опенинга, хлопки ладоней по коленям, кто-то назло или просто из идиотизма стучит по парте линейкой, звуков жужжащий рой красных взбесившихся мошек, алая рябь помех дёрганными штрихами царапает зрачки, и они над чем-то смеются, смеются дурацким смехом и наверняка над чем-то глупым, дети всегда смеются над глупым, дети не понимают шуток, сарказма и желания сдохнуть как первую мысль после сна. Заткнитесьзаткнитесьзаткнитесьзаткнитесьзаткнитесь Суга перехватывает свою же руку, сжимает на сгибе локтя — вдох-выдох, с ума не сходи — и берёт со стола маркер. — Итак, закругляемся потихоньку с нашим рисованием, — улыбается он классу — очарование ядовитое, ангелочки стреляются в висок — и идеально ровным почерком выводит на доске иероглифы. — Готовые рисунки вывесим на доске, чтобы каждый рассказал, почему проиллюстрировал именно эту сцену. Ученики кричат наперебой и торопливо шуршат альбомными листами, гул раскатами по рядам — фоновый отзвук, не более — у кого-то карандаш скрипит в точилке, кто-то роняет на пол пенал, содержимое рассыпается со звяканьем-бряканьем и укатывается в стороны, что-то точно потеряется и бесследно укатится под шкаф. Красный рой остаточно мельтешит на выводимых линиях — Суга смаргивает назойливый шум и продолжает урок. — Дайчи, как меня вообще пустили работать в школу? Я же ебанутый. Дайчи резко шелестит газетой — господи, он правда читает газеты — и Суга ждёт его ответа, разглядывая на потолке тени от угловатой люстры, забившись между спинкой дивана и вжавшимся в него бедром. — Ну тебе же выдавали справку от психиатра, значит, всё с тобой в порядке. — А вдруг мой больной мозг всех обманул и лишь притворился нормальным. Дайчи перелистывает страницу, и откинувшийся разворот газеты опускается Суге на лицо — тот молчит и не шевелится, смотрит на высвеченные пропечатанные символы, накрытый и спрятанный, завалявшийся у Дайчи под боком и даже здесь не нашедший свой покой. Вечер перед очередной бессонницей, передумается обо всём и потолок изучится наизусть, дни тащатся через силу и само время в коме, весна топчется где-то неразличимо далеко у непривычного двадцать девятого числа, затягивает концы шарфа как-то чересчур сильно, мутнеет радужкой и срывается на хрипы. Суга резко садится и скрещивает ноги — Дайчи подтягивает газету к себе и ворочается, освобождая ему больше места между собой и диванной спинкой. — Это всё какая-то срань, — заявляет Суга, пялится в одну точку где-то на высоте подбитого плинтуса и теребит ткань пижамных штанов. Дайчи с мрачным видом складывает газету — шелест и хруст, молчание какое-то напряжённое, такая тишина перерезает связки, чтобы даже не пытался прорваться крик. — Что мне сделать? — спрашивает Дайчи вдруг с каким-то тоскливым отчаянием. — Посоветовать тебе уволиться и послушать, как я иду нахуй? Отменить твой чёртов целевой? Сжечь вашу школу? Что мне сделать, Суга, вот серьёзно? Суга ошарашенно молчит, словив какой-то пронизывающий неуют в этих стенах, на этом диване, под этим суровым и выжидающим взглядом. Дайчи сердится, и от этого ледяного и рубящего в его голосе по спине ползёт мерзкий холодок. — Ты не должен ничего делать… — Но и сидеть и просто смотреть, как ты мучаешься, я тоже не могу. — Ты и так дохера для меня делаешь. — Но всё-таки недостаточно. Теперь ясно, почему Дайчи отмалчивался весь вечер — обманчивый штиль, который вспороло цунами, и рябь на воде можно было заметить и раньше, но вот только последние недели, слившиеся в один искажённый день, мир замыкался только на собственных штормах. — Просто… Блять, — Суга морщится от усталости — волна идёт, выкручивайся теперь на последних секундах. — Я не на своём месте, понимаешь? И при этом я не знаю, где моё место и есть ли оно вообще. Ты не понимаешь, конечно же. — Ну так ясен хуй! — Дайчи резко поднимается с подушки, всплеснув руками, и дёргается в сторону Суги. — Куда мне тебя понять, я ж слишком обычный для тебя, слишком скучный и бытовушный, нихуя не рок-н-ролльный, блять. Суга понимает, что вообще-то зря он так резко подскочил. Комната расходится штрихами, мигающие и скачущие, сморгнуть не получается — под веками всполохи ввинчивающиеся и отпечатком очертания комнаты, которая делает кувырок. — Что ты вообще… — Суга болезненно сглатывает и сжимает на колене онемевшие пальцы. — Но я всё равно хочу быть с тобой, прикинь? Такая вот хохма мироздания, что меня от тебя не отцепить! Не знаю, как объяснить даже, но я как бы не могу представить без тебя свою жизнь? Надо ж так вляпаться, да? Суга медленно отворачивается — комната тащится за зрачком грудой обломанных углов и покосившимся потолком. У Дайчи бывают вспышки гнева, уж Суге ли не знать, но ещё хуже, когда Дайчи злость копит — и сейчас она прорывает, несётся выгнувшимся гребнем, накроет и швырнёт об скалистый берег, не дав даже толком успеть захлебнуться. — Я могу не чувствовать чего-то из того, что чувствуешь ты, — Дайчи вздыхает вымученно и сам тоже отводит взгляд. — Но это не значит, что я не захочу понять, не захочу услышать и не попытаюсь тебя растормошить. Мимолётно проскакивает мысль — Дайчи ведь мог бы его ударить. Или придушить прям на этом диване, Суга знает, господи, какая у Дайчи хватка, как он может вжимать и удерживать одной рукой, в нём силы столько, что она порой становится разрушительной, но никогда эта опасность не будет направлена на Сугу, и знание этого по-нездоровому так завораживает и восхищает. — И я никогда не скажу тебе “ну знаешь ли, всем херово, ты не один такой”, потому что мне плевать на других, когда передо мной вот именно ты такой вот с проблемами, и я не буду тыкать в кого-то там, типа “сравни, кому-то ещё хуже”, нет, блять, я не хочу сравнивать, я хочу вывернуть этот ебучий мир наизнанку, чтобы именно тебе перестало быть херово. Суга шмыгает носом — меньше всего сейчас хочется расклеиться на сопли — наклоняет слегка вперёд голову, тяжёлую и прошитую пульсирующей болью от виска до виска, держится и сидит прямо из последних сил, хотя очень хочется рухнуть на подушку, зажмуриться и отвернуться от света, он отвратительно жёлтый и прожигающий будто до затылка и насквозь. — И да, я, скорее всего, смешон, нелеп и по уровню эмоциональной поддержки я что-то типа табуретки, на которую встают вешаться, но табуретка сама не уйдёт, чтоб ты знал, если ты хочешь избавиться от табуретки, то неси её сам на помойку и… — Дайчи прерывает свою речь, уставившись с таким видом, будто у Суги рядом с его дурной башкой выросла ещё одна. — Суга? Суга опять шмыгает и подносит к носу руку, мажет беглым взглядом по пальцам и замирает, увидев кровь. Ах да, Суга теперь вспоминает — недосыпы, мысли ржавым сверлом беспрерывно, голова кружится ещё с утра и вообще ему откровенно хреново, в планах было прийти домой и тут же отрубиться, но что-то пошло не так, и вот он опять пугает Дайчи своими замашками и угрозами помереть прямо у него на руках. — Я прилягу пока, ты продолжай, — бормочет Суга, медленно заваливаясь вбок. — Ну-ка сядь! — Дайчи ловит его за плечи и тянет обратно на себя, усаживает прямо и придерживает за подбородок. — Не запрокидывай башку, хочешь кровь глотать? Суга испуганно мотает головой — как будто она без этого мало кружится — и поджимает замёрзшие колени. — Сиди смирно и никуда не дёргайся, — Дайчи грозит Суге пальцем — палец двоится и вообще как-то глупо веселит — слезает с дивана и уходит на кухню, где громыхает металлической аптечкой. Суга настороженно смотрит вниз — узорчик на пижаме подрагивает и кажется объёмным — щурится от всё ещё раздражающего света и обводит пальцем кровавые пятна на штанине и рукаве. Дайчи возвращается, садится рядом и подхватывает под спину покачивающееся тело. — Довёл меня, бляха, — огрызается Суга, но позволяет себя придерживать и смиренно терпит прижатый к переносице завёрнутый в полотенце лёд. Дайчи молчит как-то растерянно и будто виновато, приподнимает полотенце, проверяя нос, и поглаживает Сугу по плечу — успокаивающе и будто извиняясь. В доме тихо — ни стуков за стенкой, ни топота на лестничной площадке, только под окнами надрывается чья-то машина, сигналит монотонным кряканьем на весь двор и резко затихает, где-то поезда наматывают свой последний круг, весна ждёт на рельсах в тени, в неосвещённой бреши между фонарями переминается с ноги на ногу и сжимает в обледенелых пальцах ветвь сакуры, которая никогда не зацветёт. — Какую же херь ты несёшь, Дайчи, боже мой, — Суга жмурится под холодным компрессом, дёргает головой и косит возмущённый взгляд. — Это ты-то скучный? Это ты-то табуретка? Дайчи, да я с тебя уношусь каждый день, как с наркоты. — Фу. — Я часто делаю сравнения с наркотой вовсе не потому, что прячу какой-нибудь пакетик у нас дома. — Ещё бы ты чё-то прятал в доме полицейского, охреневший. — Никак нет, я бы поделился с тобой обязательно. — Да сиди ты прямо, господи. — Сиди прямо сам и слушай меня немедленно, — Суга отпихивает руку Дайчи, отодвигая от себя полотенце, прикрывает глаза и с глубоким вдохом собирается с мыслями. — Так и есть, ты не сравниваешь меня с другими, не убавляешь серьёзность моих проблем на фоне проблем других и не выставляешь тем самым моё нытьё хуетой — я, наверное, даже никогда не говорил тебе за это спасибо, хотя это спасало не один мой паршивый день. Я знаю, что все терпят, и я тоже должен терпеть, мы нихера не в сказку попали, но ты никогда не говорил мне это чёртово “терпи”. Когда я жаловался тебе, что подыхаю в универе, ты не говорил мне “не ной и учись, ты сам это выбрал”, ты говорил “давай представим, как твой универ разносит метеоритом”. Когда я мусолю бесконечно, что мне херово на работе и что всё это зря, ты не пожимаешь плечами, мол, “ну а что ещё тебе остаётся делать?”, нет, ты зовёшь меня выругаться, подбадриваешь чуть ли не кричалками, вспоминая капитанское прошлое, и действительно заставляешь каким-то волшебным образом верить, что всё со временем наладится. Дайчи напряжённо сопит — разговор явно повернулся не по его сценарию — и теперь со сложным лицом выдёргивает из ватного цилиндра кусочки. Суга же думает, что проебался просто неслыханно. Хотя и не скажешь, что он Дайчи как-то забросил или недодавал любви и обожания, но что-то явно он в своё время ему не разъяснил, раз сейчас Дайчи с какого-то хера считает себя табуреткой и ждёт своей очереди на помойку — господи, и что ещё он успел себе надумать? Что Суга до сих пор с ним только из-за удобства и привычки? Какой же беспросветный пиздец. — И ещё момент, который ты наверняка до сих пор не прочухал, — Суга морщит нос, в который Дайчи старательно всовывает скрученные ватки. — У меня никогда не было потребности жить с кем-то. Типа, знаешь, у людей прям трагедия, если они приходят домой, а их там никто не встречает, они с этого одиночества на стенку лезут. И вот ты в курсе вообще, почему я съехался с тобой? — Вдвоём удобнее платить за квартиру? — Я сейчас прокушу тебе нос, — Суга пропускает мимо ушей вырвавшийся смешок — нервы у человека сдают, не иначе. — У меня не было личностного кризиса из-за того, что я прихожу в пустую квартиру, не было необходимости в наличии кого-то рядом со мной. Я просто однажды вечером сидел за столом и писал конспект, обернулся на диван и подумал, что хочу, чтобы на этом диване сидел ты. Чтобы на кухне именно ты гремел чашками. Чтобы в замке поворачивался ключ, и я точно знал, что это ты. Чтобы ты в комнате смешно ругался на телевизор из-за выпуска новостей, пока я разуваюсь в коридоре и думаю о том, что как же, блять, хорошо, что это именно ты. Дайчи теперь уже сидит с бессовестно покрасневшими кончиками ушей. Суга с раздражённым фырканьем выдёргивает из ноздрей ватки — не хочется выглядеть нелепо и потешно, когда он тут вещает на серьёзные темы. — Без такого тебя у меня — я бы сдох просто, — он кладёт голову Дайчи на плечо — одна из самых правильных вещей в его жизни — просовывает руку под локоть и вроде успокаивается, голову всё ещё покачивает, как поддетую ветром кувшинку. — Прости, что я такая заноза. Дайчи цокает языком и щипает Сугу за нос, оглаживает растрепавшиеся волосы и целует в макушку. В другой ситуации Суга бы упинался, извернулся бы и даже укусил, будто по глупости пойманная дикая зверушка, но сейчас он затихает, и их момент на двоих — как шёпотом в пожаре, будто фоном потолок по швам и горящими балками на склонённые друг к другу фигуры, а у них тишина на полутонах и слова на выдохе, пластырь на порезы и исцеление в дыму, корабли прямиком из шторма — пусть и с обломанными мачтами, но к родным берегам с рассветным солнцем. — Так ты всё-таки прячешь где-то наркоту? Суга хрюкает Дайчи в плечо и воет. — Только если какая-нибудь смесь для суицидника, которая вырубит меня на неделю минимум. Дайчи грустно смотрит на упавшие в его ладонь окровавленные комочки ваты — Суга с презрительным фырканьем смахивает их на пол и накрывает освободившуюся ладонь своей. — Мы будем сегодня спать спокойно, — обещает Дайчи, сжимая пойманную руку. — И даже дерзко проспим будильник. Суга уже видит, как это будет — маты через всю квартиру и прыжки в одной штанине в поисках носка — вцепляется сильнее в руку Дайчи, хватка отчаянная на сгибе локтя и впечатывающийся в ладонь пульс сквозь рукав, осязаемая тишина покрывалом на плечи под звучащие секунды — фантомное тиканье, щелчки зажигалки и падающая на стеклянный пол вырванная чека — обратный отсчёт в замкнутой бесконечности с едва различимой целью в расступившихся снегопадах. Через неделю заканчивается зима. — А вы когда-нибудь обводили мелком труп? — А труп может сам по себе поднять руку или дёрнуть ногой? — Трупное окоченение! — Тру-пы, тру-пы, тру-пы! Дайчи геройски не выдаёт ужас и косится на Сугу в молчаливом ожидании помощи. Суга любуется своими учениками с непривычной гордостью, восседая восхищённо и якобы непричастно за учительским столом и позволяя Дайчи урвать свой долгожданный момент славы. — Вернёмся лучше к правилам дорожного движения, пожалуй, — Суга обменивается с Дайчи доверительными взглядами — могущественная парочка во всей своей красе, а именно два придурка пытаются сойти за приличных людей и не опозориться. Суга считает, что это всё-таки очень удобно — встречаться с полицейским и быть хитрожопым. Не пришлось ломать голову над темой для классного часа, как и не пришлось бегать искать впопыхах “интересного человека для увлекательной беседы”. Конечно, можно было бы экстренно вызвать из Токио Яку, но Яку унёсся бы рассказывать детям о финансовых махинациях, об экономическом кризисе и коррупции, после чего сел бы прям на стол и скорбно закурил, так что с тяжёлым и сожалеющим вздохом идею пришлось всё-таки отбросить. Да и вообще забавно представлять классу Савамуру как строгого охраняющего закон дяденьку — хотя ещё утром этот дяденька сорвал дома их отбитый унитаз и орал в панике на смывной бочок, потому что вода громыхала и никак не прекращала литься. Руку тянет всё это время отмалчивающийся Хаяши-чан, и Суга с радостью разрешает задать ему вопрос. — А у вас есть большая длинная палка? Суга со своего места мог услышать, как Дайчи нервно сглотнул, перекидывает ногу на ногу и тактично покашливает, расцветая любопытством и весельем. — “Жезл” ты имеешь в виду? — уточняет он с ангельской улыбкой. Хаяши-чан довольно кивает. Суга одобрительно кивает и поворачивается к Дайчи — смотрит во все глаза с лучистой невинностью. — Ну что ж, инспектор Савамура, покажете нам свой большой жезл? Дайчи смотрит на Сугу с застывшей смесью эмоций — вроде и умерло что-то внутри, а вроде и сам сейчас готов убить. У Суги же в голове разлетаются лепестки роз и играют саксофоны. — Оставил в машине, к сожалению, — с натянутой вежливой улыбкой отвечает Дайчи, вызвав в классе хоровое разочарованное мычание. — Но зато при мне наручники, которые я с радостью продемонстрирую. Что Дайчи и делает — под бурные овации детей ловит в браслет наручников запястье Суги и с победным видом защёлкивает замок. — Ахах! — Суга задорно встряхивает скованной рукой, удерживает дёрнувшуюся по краям улыбку и оглядывается на учеников. — Вот ведь, какая хохма, ребята, — он наигранно отсмеивается и взглядом обещает Дайчи сегодня вечером много кусаться. Они так и проводят остаток классного часа — прикованные друг к другу и перекидывающиеся переглядками каждый раз, когда очередная идиотская оговорка или намекающая шуточка спихивает их обоих в ад. Дайчи не снимает с Суги наручники даже после звонка, прощается с классом и выходит в коридор, и Суге остаётся только изобразить жертву несправедливого ареста, негодующе ахнуть и выскользнуть за дверь. Суга выводит Дайчи из школы через один из чёрных ходов, мимо пустого лестничного пролёта и приставленных к стене граблей. Дайчи Сугу всё-таки освобождает, перешагивает ступеньку и раскидывает руки, потягиваясь, проверяет по телефону время и поправляет фуражку, на секунду резнув контуром профиля солнечный отсвет и обрамляясь подобием ореола. Суга приваливается боком к дверному косяку, оставшись вросшимся в порог, смотрит с расслабленной полуулыбкой — как же ты хорош в форме, как же ты просто хорош — молчит и слушает редкие птичьи переливы под размеренное капанье с крыши. Весна только разгоняется, снега за зиму выпало аномально много, будто солнца не хватит его растопить, а теперь сугробы расползаются ручьями, темнеют и искрятся напоследок, как россыпь мельчайших стёкол. Мимолётно кажется, что всё до одури как-то хорошо — пронёсшийся момент, как невырвавшийся всхлип, как натянутый луч перед зрачками разрывается вспышкой в уголке глаза и через мгновение тает — но как же хочется удержать. — Знаешь, я всё пытаюсь найти плюс в том, что вожусь с малолетками. — Ну-ка. — Может, подростки приходят уже чем-то поломанные, а здесь я ещё могу что-то из них слепить изначальное? — Суга пожимает плечом и косит в сторону задумчивый взгляд. — Типа, понимаю, я дохера из себя возомнил, но всё-таки должно же во мне быть что-то ещё помимо сарказма и желчи? Да-да-да, мне во всём, что я делаю, надо видеть великую миссию, иначе я буду чувствовать себя бессмысленным. — Я так тебя люблю. Суга теряется на вдохе, жалея, что не взял с собой сигареты. Он облизывает уже зажившие губы и оглядывается по сторонам — вокруг ни души, но здесь здание углом, и они под прицелом ряда окон, поэтому Суга хватает Дайчи за плечи и затаскивает внутрь, пряча от случайных подсматривающих и целуя в тесном пространстве между дверью и прорезью в безлюдный двор — весна ещё не отогрелась и не расцвела, но в голову уже бьёт, март с годами не меняется, и это спасает просто неслыханно. — Тут камер хоть нет? — Суга задирает голову и опасливо озирается. — Ой и хер с ним, — отмахивается он и притягивает Дайчи обратно. — Моя школа и мои правила. — Зато пусть видят, что у тебя связи с полицией. — Очень тесные связи. — Я был крут на классном часу? — Ты арестовал меня при моих учениках. — И они все аплодировали. Расставаться не хочется — хочется остаться сплетённым хулиганством в распалённой весне, дождаться цветов и разбросанных по небу крикливых птичьих стай, встретить на ступеньках закат и не помнить о простудах, о бессонных ночах и о звонках, после которых удаляются номера. И необязательно пережить трагедию, чтобы оправданно чувствовать себя разбитым, — можно всего лишь не хотеть случаться с самим собой, устать просыпаться и курить просто от скуки, запереться в добровольной коме и как по волшебству с приходом весны вдыхать по новой и легче. Дайчи всё-таки приходится отпустить — Суга нехотя отстраняется и снова встаёт в проёме, провожая и потирая плечи, бездумно выпершийся без куртки, хотя март ещё дышится ледяным и никого не щадит. — Иди давай грейся скорее, — прогоняет его Дайчи, отходя от крыльца. — Иду-иду. — Заеду забрать тебя с кейпопного твоего, так что жди. — Хватит так называть корейский, ты ещё при моём преподе это скажи. — Профессор кейпопных наук. — Ты расист и оскорбляешь мои увлечения, я позвоню в полицию. — Звони, — Дайчи разводит руками и бессовестно улыбается. — Я кстати поставил на тебя твою фотку. Суга греет руки в карманах и усмехается, откинув голову. Ожившие облака несутся на ветру, синева сквозь розоватое, серую изношенную картонку наконец-то сменили на пастельные штрихи и акварельные разводы, и Дайчи уходит, чтобы встретиться вечером, чтобы забрать после языковых курсов и увезти из кольца многоэтажек за город, где чёрные зигзаги реки у подножья холмов, исполосованных железнодорожными путями. Где новое небо не спрятано и рисует облаками миражи — и у самого горизонта даже после заката остаётся нерастаявшая светлая полоса.