О некрасивых

      В начале каникул мать тащит его в Мунго. Она говорит:       — Если уж ты не можешь быть умным, то хотя бы не будешь страшным.       У нее вообще проблемы с построением длинных предложений, а особенно — с логической связью между его частями. Но другой матери у Маркуса Флинта нет. У него, честно говоря, вообще никого больше нет. Поэтому он любит ее такой, какая она есть.       Мать ведет себя так, будто спала все семь лет, пока он учился в Хогвартсе, а на восьмой, когда его оставили на второй год, чтобы он попытался получить хотя бы три «удовлетворительно» на ЖАБА, как будто прозрела. Проснулась, очнулась от вечной апатии и безразличия, обнаружив, что произвела на свет редкостного, как она сама говорит, тупицу.       Флинт ласково отвечает ей, что у него был отличный пример для подражания, и где-то после двадцатого раза мать перестает называть его тупым. Теперь она говорит «сын, который не может быть умным». Но даже после сотого ответного «он весь в мать, у которой с этим тоже проблемы» фраза все еще держится. Флинта такие вещи не обижают, в конце концов, он семь лет знаком со Снейпом и его привычкой унижать все, что хоть немного умеет думать, но разговаривать с матерью, у которой на лице появляется что-то, кроме апатии, гораздо приятнее.       Флинт не знает, как на качество его жизни могут повлиять ровные зубы. Он некрасивый, и его рожей по-прежнему можно пугать детей, разве что теперь он не выглядит так, будто сожрет их сразу после того, как они умрут от страха, и, в конце концов, лицо почти не принимает участия в двух занятиях, которые нравятся ему больше всего: в сексе и в квиддиче. Только из-за того, что его нельзя назвать красавчиком, он не испытывает трудности ни с тем, ни с другим.       Мать пытается быть… матерью. Не бледной тенью себя, в которую превратилась после смерти отца десять лет назад. Флинт не напоминает ей о том, что ему восемнадцать, и в этом возрасте волшебники, как правило, отделяются от родителей, если их, конечно, не оставляют на второй год в Хогвартсе. Ей приятно заботиться о нем, компенсируя прошедшие годы, приятно приводить дом в порядок и готовить что-то кроме тысячи однообразных блюд из картофеля.       Она покупает ему новую палочку взамен старой, еще отцовской, которая не слушалась его от слова совсем, и учит вместе с ним заклинания, начиная с первого курса. Палочка ощущается непривычно, потому что Флинт предпочитает использовать руки, а не магию, и перестал пытаться колдовать уже на четвертом курсе, делая это только для того, чтобы кое-как сдать экзамены. С новой палочкой и драконом-репетитором в лице матери дела неожиданно идут в гору. Флинт по-прежнему не светоч магической науки, но заклинания уровня того же четвертого курса начинают более-менее получаться у него через месяц. Оказывается, он знает все — и формулу, и движения. Оказывается, колдовать — неожиданно легко и приятно. А может, дело не в палочке, а в том, что кто-то впервые по-настоящему верит в него.       Мерзкая детская обида на мир куда-то девается. Флинт не чувствует себя добрым: знает, что при случае с удовольствием почешет об кого-нибудь кулаки, но все чаще просыпается в спокойном, даже миролюбивом настроении.       Мать говорит, что это называется взрослением, но она сама отгрызет голову кому угодно, кто косо на нее посмотрит, поэтому не является авторитетом в этом вопросе.       Но, в конце концов, они есть друг у друга, и это — главное.

***

      У Оливии Вуд самый классный старик на свете. Он точно займет последнее место в списке лучших отцов Магической Британии, но она сломает нос любому, кто отзовется о нем плохо. Но, честно говоря, прямо сейчас она в шаге от того, чтобы сломать нос именно ему за эту гадкую ухмылочку.       Голова чешется, и с каждой секундой зуд становится невыносимее.       Лучший способ получить что-то от старика — это заключить с ним пари. Он не скряга, конечно, и не особо любит тратить деньги на себя, зато всегда с удовольствием тратит их на семью, но все же ему доставляет удовольствие придавать этому всему развлекательный момент. Старик часто проигрывает, но совершенно не расстраивается, зато приходит в абсолютный восторг, когда ему удается выиграть, даже если на кону всего пара кнатов или освобождение от домашних дел на неделю.       Волосы растут, пока Вуд прожигает взглядом флакон с зельем, который все еще держит в руках. Они достают до ушей, потом, спустя несколько минут, начинают щекотать шею. Они ощутимо тяжелые, и от них почти сразу становится жарко, и Вуд их уже ненавидит, но пари — это святое. Победитель получает все, и если старик хочет, чтобы она стала на одну сотую процента больше похожей на девушку — что ж, так тому и быть.       Вуд не кажется, что длинные волосы — это отличная идея. Она некрасивая, хоть и не видит в этом причин убиваться. Волосы это не исправят, может только, перестанут выглядеть как незнакомое с расческой воронье гнездо, когда отрастут, но Вуд не собирается с ними долго возиться.       Старик ухмыляется шире. Зеркало в их доме есть только в ванной, поэтому сейчас Вуд не может оценить результат, но старик, кажется, в полном восторге. Ему на прошлой неделе исполнилось шестьдесят, он уже больше седой, чем рыжий, а идеи у него такие же дурацкие, как и пять, и десять, и почти восемнадцать лет назад, когда он твердо решил, что им с мамой нужен ребенок, даже такой поздний.       Эта дурацкая идея стоила маме жизни, но, похоже, ни старик, ни мама с колдографии на выщербленной каминной полке об этом ни капли не жалеют, поэтому Вуд тоже не видит смысла жалеть о своем рождении. Другой жизни у нее все равно нет.       Волосы отрастают на полтора фута. Старик варил зелье сам, а он в этом мастер, поэтому можно не бегать с линейкой, чтобы это проверить. Полтора фута так полтора фута. Он машет палочкой, подравнивая их, и где-то дюйм длины исчезает раньше, чем достигает пола. Теперь Вуд некрасивая, но зато с неудобно длинными волосами. И, конечно же, в доме нет ровным счетом ничего, чем можно их собрать. Вуд слабо представляет, как сделать даже банальный хвост, потому что ее волосы всю жизнь были короткими.       Да, старик не тянет на лучшего отца года. Но зато он самый лучший друг. А лучшие друзья, как правило, нужны, чтобы ржать и глумиться над тобой в любой непонятной ситуации, но вытаскивать из любого болота, когда придет время. Другого такого друга у Вуд нет и вряд ли когда-нибудь будет.       Старик говорит:       — Вот, теперь ты похожа на маму.       Вуд фыркает, закатив глаза. Ее мама, судя по колдофото на каминной полке, настоящая красавица, а еще она маленькая, мягкая и очень женственная. Вуд некрасивая, выше всех своих однокурсников, кроме зануды-Уизли, минимум на полголовы, она не набирает вес, даже если ест за троих, и на ее теле нет, наверное, ни одного мягкого места, и ей легче сказать, с каким счетом «Паддлмир Юнайтед» победили в чемпионате Европы в тысяча восемьсот восьмом году, чем подобрать себе одежду.       Но старик будет принимать и любить ее любой. Даже лысой. Как и она его.       В конце концов, они есть друг у друга, и это — главное.