О некрасивых

      Лиззи Аддерли, семикурсница с Рейвенкло, относится к «некрасивым». По словам некоторых, у нее слишком тяжелый подбородок, слишком маленькие глаза и маленький нос, слишком маленькая грудь, но при этом она низкая и немного пухленькая. Флинт не находит в ней ни одного «слишком», по крайней мере, прямо сейчас, когда прижимает ее к стене и заглядывает в лицо. Ее светлые голубые глаза лихорадочно блестят, на щеках, обычно бледных, румянец. Само лицо в кои-то веки не закрыто длинными и густыми русыми волосами, за которыми она прячется от мира, и смотреть на него приятно. Она дышит через рот, вернее, пытается, и при этом очень доверчиво обнимает его за шею. Учитывая то, чем они занимаются, прикосновения ее маленьких пухлых рук к затылку кажутся чем-то чрезмерно трогательным. Похоже, это еще одна ее отличительная черта, которой она обзавелась за лето.       Они все разные, и ни одна девушка не похожа на другую. Им всем нравится по-разному. Они все учат Флинта чему-то новому: что минутное тисканье груди мало похоже на прелюдию, что не все девушки получают удовольствие только от того, что в них что-то засунули, и лучше бы не засовывать ничего сразу, с разбега, едва выловив кого-то в коридоре и затащив в ближайший чулан для метел, что начинать всегда нужно осторожно. Что стоит спрашивать о чем-то ртом, а не пытаться угадать мысли по отсутствующему выражению на лице и в итоге сделать хуже. Флинт старательно прислушивается к каждой. Все это не то чтобы цель его жизни, но он занимается с ними сексом ради удовольствия, и ему отчего-то всегда кажется, что лучше, когда это удовольствие взаимное. В конце концов, махать тут нужно той палочкой, которая его практически никогда не подводит. Хотя новая, та, которая волшебная, вроде бы тоже ничего.       Он бережно ставит Аддерли на ноги, придерживает за плечо на случай, если у нее подкашиваются колени, потому что с девушками случается и не такое. Но Аддерли держится, спокойно приводит себя в порядок, с какой-то отстраненной улыбкой наблюдая за тем, как Флинт делает то же самое. Он не особенно заботится о том, как выглядит, но выходить из чулана в людный коридор посреди учебного дня с расстегнутой ширинкой — неприлично даже для него. Хотя мало кто этому удивится.       Аддерли поправляет волосы и манит Флинта пальцем, заставляя наклониться, а после очень многообещающе целует в губы. Она уже третья, третья подряд в этом году, кому нравится так делать. Флинту приходится учиться целоваться, потому что раньше он мало об этом задумывался, но Келли Брукс с шестого курса Хаффлпаффа, которой исполнилось семнадцать в самом начале сентября, была отличным учителем, и сейчас ему, в общем-то, не на что жаловаться.       Они выходят из чулана вместе, потому что какая разница, о чем подумают другие. Аддерли идет в сторону лестниц — у нее сейчас маггловедение, и с Флинтом, которому, вроде как, нужно на ЗОТИ, ей не по пути. Кто-то оглядывается на Аддерли с удивлением, потому что у нее расправлены плечи, и она не жмется к стене, стараясь быть незаметной. А еще она, скорее всего, улыбается. Они все обычно улыбаются.       Скорее всего, через неделю Аддерли осмелеет и начнет встречаться с дрочилой Мейси со своего факультета, который ей, вроде как, нравится. Флинт не ревнует, в конце концов, он ничего никому не обещает, хотя никогда не проводит время с кем-то параллельно. Новые недо-отношения в его жизни начинаются только после того, как заканчиваются старые. Но он чувствует себя странно, когда видит одну из этих девушек счастливой с другим парнем, что происходит практически с каждой рано или поздно. Это чувство какое-то слишком светлое, тонкое и сложное для него. И немного одинокое.       Флинт натыкается взглядом на Вуд, которая сначала смотрит на Аддерли, как и многие другие в коридоре, а потом замечает его, складывает картину вместе с пока еще не закрывшейся дверью чулана и фыркает.       Ее волосы снова в беспорядке.       Флинт пропускает ее вперед. Они идут не вместе, им просто в одну сторону, на один урок, к странному профессору Люпину, который пропадал уже дважды, в сентябре и октябре, и его заменяли другие профессора. Люпин выглядит так, будто его можно сломать двумя пальцами, но рассказывает живо и интересно, и на его уроках даже не тянет спать. Флинт даже не надеется догнать программу седьмого курса, но Люпин, похоже, просто не знает, насколько он тупой, и терпеливо, без устали, объясняет что-то каждый раз. Объясняет так понятно, что где-то половину материала Флинт понимает без труда, а про оставшееся спрашивает у зануды-Уизли, который пользуется любым моментом, чтобы показать свою эрудированность. Даже перед тупыми слизеринцами. Но Уизли в этом году еще и староста школы, возможно, он уверен, что таким образом выполняет какую-то великую миссию.       У Уизли тоже здорово получается объяснять, особенно когда он увлекается, и из его голоса уходит вся снисходительность. Он достаточно занудный, чтобы стать профессором в Хогвартсе когда-нибудь, но в Хогвартсе мало платят, а Уизли из той семьи, в которой не стыдно хотеть большего, поэтому он собирается пойти работать в министерство.       — Почему Аддерли? — неожиданно спрашивает Вуд, чуть задержавшись, чтобы поравняться с Флинтом.       К седьмому, а для Флинта — и восьмому — курсу такое понятие, как межфакультетская вражда, исчезает полностью, потому что за столько лет они успевают сказать друг другу все гадости, которые только можно придумать, и уже на четвертый год сложно найти что-то, что по-настоящему заденет. Гриффиндорцы слегка раздражают сами по себе, но люди вообще слегка раздражающие, и Флинт уже привык.       Вуд тоже раздражает за компанию с остальными, но, может, чуть меньше других, потому что любит квиддич всей душой. И нужно быть слепым и совсем уж тупым, чтобы не признавать, что играет она действительно круто.       — А почему нет? — отвечает Флинт вопросом на вопрос.       Насколько он знает, Вуд не из тех, кто судит других по внешности, и от нее просто невозможно услышать что-то вроде «ну, она же страшная». И нужно быть откровенно тупой, чтобы сказать такое Флинту. Вуд, конечно, не образец благоразумия, особенно с тем количеством ударов по голове, которые она получает каждый год, потому что такого сильного вратаря нужно выводить из игры с самого начала любыми способами, но один конец метлы от другого она точно отличит без труда. Как и то, что и кому стоит говорить.       — Она очень милая, — пожимает плечами Вуд. Ее слова могут не значить ничего, а могут и говорить «она слишком милая для тебя».       — Возможно, — тоже пожимает плечами Флинт. С Вуд он бы разве что согласился обсудить последний матч в лиге, но никак не девушку, с которой спит. Он их вообще ни с кем не обсуждает — это слишком личное. Разве что если кто-то с факультета, жутко краснея и стесняясь, подходит спросить совета, он может рассказать о чем-то, без имен и откровенных подробностей. Они, мелкие слизеринцы, от пятого курса и младше, вообще повадились приходить за советами, как будто возможность остаться на второй год — это привилегия для самых мудрых и получают ее только такие же Избранные, как Поттер. Раздражают.       Но Аддерли, возможно, и правда очень милая. И Флинт, возможно, привык к ней чуть больше, чем привыкал к остальным раньше. И, возможно, ему даже будет чуть более одиноко без нее.       Вуд явно хочет что-то добавить, когда останавливается у дверей кабинета, и Флинт выжидающе смотрит на ее лицо, но она отвлекается, заметив что-то в конце коридора, и улыбается. Улыбка делает с ее лицом… что-то. Как и волосы, даже когда они пребывают в таком кошмарном нечесаном состоянии. Флинт застывает на месте до тех пор, пока едва не получает открывшейся дверью по лицу, успев отшатнуться только в последний момент.       Он думает об этой улыбке весь оставшийся день. А потом и на следующий. И еще на следующий.       И, когда Аддерли все-таки начинает встречаться с дрочилой Мейси, это его ни капли не задевает.