устами Казьмина глаголет истина

Саша в него вовсе, как в дурацких романтических комедиях, не влюбляется с первого взгляда. Никогда не верил в подобную чушь. Просто мелкое недоразумение выглядит настолько взъерошенным и паникующим, что невольно тянет помочь. Саша всё равно на этот кастинг надежд особых не возлагает; почему бы хоть доброе дело не сделать, раз всё равно пришёл. — Воротник поправь, — советует он вместо приветствия, слегка тронув недоразумение за плечо. Недоразумение подскакивает от неожиданности, дрожащими пальцами поправляет воротник и поднимает глаза. Светиться вдруг начинает, как ясно солнышко, и вываливает на Сашу тысячу восторгов — в каком он восхищении от сашиного голоса и игры, как он мечтал познакомиться, как Саша хорош в каждой из своих ролей… Сашу, чего греха таить, подкупить подобным несложно. Недоразумение представляется Яриком. Общение завязывается как-то само собой — интересы у них плюс-минус совпадают, вкусы тоже, а разница в шесть лет почти не ощущается, хоть Сашу и тянет иногда обращаться с ним покровительственно, опекающе почти, как с младшим бестолковым братом. Ярик на него смотрит всё теми же восторженно-влюблёнными глазами. Саша пропускает момент, когда начинает смотреть влюблёнными глазами в ответ. Саша упорно разгадать его не может, и это слегка выводит из равновесия. Обожание это, восхищение почти детское — как артистом, как человеком или как потенциальным партнёром? Взгляд влюблённый — в прямом смысле влюблённый или Саша понятия подменяет? Касания иногда слишком откровенные, излишняя тактильность — для него это обычно или только с Сашей? Ярик ясности внести не пытается. Обниматься лезет почти всегда первым, но и из рук первым выворачивается; вкидывает фансервисные шутки, но на девочек на сцене смотрит зачарованно и флиртовать пытается неловко; к Саше постоянно старается поближе сесть и дотронуться, взглядом его ищет, когда не знает, что делать — но насколько это выходит за пределы представления о дружбе у этого странного существа? Саша в какой-то момент, к нему приглядевшись, окончательно для себя решает, что Ярик, наверное, просто по нормальному к себе отношению изголодался, достаточно дерьма повидав. Это в жестах и взглядах его сквозит; в том, как он от слишком громких звуков и резких движений шарахается, испуганно сжимаясь; в том, как он замолкает каждый раз, стоит его перебить или даже просто как-то не так посмотреть; в том, как он вздрагивает и замирает, если голос случайно повысить. Саша окончательно в этом убеждается, когда вдруг замечает, что всё это становится не таким явным, как несколько лет назад. Саша хочет верить, что в этом есть и его заслуга — Саша честно старался себя контролировать, чтобы лишний раз не напугать, и слушать его, насколько возможно, внимательно. Приятно, когда у человека рядом крылья вырастают; приятно, когда зашуганный мальчик смелеет, начиная со своими идеями выступать и в себя верить. Немного грустно, что из-за этого Саши в его жизни становится чуть меньше и появляются другие люди, которых он называет друзьями, но эту грусть Саша сам от себя прячет — она кажется мерзкой и в корне неправильной. Радоваться надо. Не выходит. Саша себя на раздражённом «да нет у тебя друзей» в его сторону ловит раз за разом, мысленно добавляя «хочу быть для тебя чем-то бóльшим». Винит себя потом, конечно. К Яру ещё внимательнее становится, эту вину заглаживая полусознательно. Вновь срывается раз за разом. Вновь позволяет себе на это «чем-то бóльшим» надеяться, знаки выискивая в знакомых серо-синих глазах и мелких жестах. В какой-то момент эти эмоциональные качели и напряжённый график выматывают его настолько, что на очередную присланную ему в два часа ночи шуточку на грани фола он в лоб спрашивает: «Ты влюблён в меня, что ли?». Ярик печатает что-то очень долго. Саша ждёт, раз так сотню пожалев о том, что спросил, и отчаянно надеясь, что, может, человек там пишет и стирает, решиться пытается, и вдруг всё у них может быть… если не хорошо — не в этой стране — так хоть взаимно. Пожалуйста? Вселенная, пожалуйста?.. Получает в конце концов возмущённую простыню, начинающуюся с «Саш, ты чё, не путай фансервис с реальностью!» и заканчивающуюся «ободряющим» «в общем, нет, не переживай, я не из этих». Саша ему пишет «ахах, шучу просто» с кривляющимся смайликом (в ответ прилетает сердечко) и обречённо жмурится. Хочется убедить себя, что Яр просто признавать это не хочет или сашиной реакции боится, только… только вот Яр ему не врёт. Никогда. И возмущение выглядит действительно искренним. Что ж, ладно, «не из этих». Не первое и не последнее разочарование в жизни. Дружбу-то с этим чучелом инопланетным у него никто не отнимает? Саша, в конце концов, себя убеждает, что дружба его Ярику правда нужна; больше нужна, чем его глупая влюблённость. Нужна — когда он после концертов своих бессовестно-волшебных шатается и беспомощно ищет опору в сашиных руках, когда он пытается очередную идею в слова облечь и на Сашу оглядывается в поисках помощи, когда «Сашка, мы обязаны это спеть дуэтом!» и «тут такая, короче, мысль…», когда он стримить начинает и тупит отчаянно. На этом последнем Саша не удерживается от ребячества и начинает стримить его самого, периодически изображая техподдержку. В чате так внезапной развлекаловке и порции фансервиса умиляются, что Саша вдруг, расслабившись, решает: «А почему бы и нет?». Жалеет о просьбе спросить у Ярика про ориентацию он почти сразу, но отступать уже некуда. Ищет в откровенно задолбавшемся «да натурал я» признаки неискренности; вслух брякает «а чего он засмеялся после этого?», с головой себя выдавая. Оба чата в полном восторге. Ярик ему «Саш, чё за херня?» пишет, едва стрим завершив. Саша невесело в ответ смеётся: «ахах, ты же любишь фансервис». Ярик, кажется, принимает это за призыв к действию (или за вызов?) и «сервисить фаном» начинает особенно отчаянно. Саша ломается где-то на этапе бредовой идеи поиграть в «Симс» и попытке Ярика его волосы со лба отвести — осторожное прикосновение к лицу прошивает током. Саша себе клянётся прекратить всё это, разбежаться, отдалиться, насколько возможно; Саша себе (и зрителям, которые эту долбанутую (мело)драму смотрят) клянётся на порог его больше не пускать и самому у него не останавливаться. Саша сдаётся почти сразу. К взбалмошности Ярика поблизости привык слишком, зависимость заработал; к тому же, ему слишком быстро становится тревожно — «а вдруг случилось что, а меня нет рядом?» Рядом быть хочется всё так же отчаянно. Верить хочется всё так же отчаянно. Когда Ярик в Бездне своей первой на него смотрит отчаянно и с доверчивой какой-то надеждой, явно за даламарским оскалом только Сашу видя. Когда Ярик с ним «More than words» поёт, на «крепче держи меня и не отпускай» напирая — или это Саше кажется только? Когда Ярик на «Пентаёлке» щеки его касается пугающе нежно… Когда Ярик где-то в перерыве между двумя «Иисусами» радостно заявляет, что на БЭКе будет его девушка, у Саши немного разбивается мир. Саша, Иуду играя, на несколько долгих секунд перед поцелуем в щёку замирает с шальной мыслью — а почему бы всё к чёрту не послать, поцеловать единственный раз в губы — и пропади всё пропадом, плевать, что потом будет, как-нибудь выкрутится — или нет, но, уж наверное, не пожалеет… У Ярика плечи под его руками вздрагивают едва заметно — кажется, Саша их сжал слишком сильно. Мозг проясняется; порыва своего становится стыдно. Выдумал тоже. Не имеет он права так с Яриком поступать. Хуже предательства было бы. Саша осторожно губами колючей щеки касается. Для предательства, кажется, слишком нежно; Ярик вздыхает судорожно в его руках. Саша до вечера надеется, что никто ничего не заметил, пока ему не прилетает в час ночи взбудораженное: «Мне показалось, что ты меня в губы сегодня поцелуешь, ты так смотрел, я аж испугался!» «Ахах, — пишет Саша. Добавляет, помедлив: — Успокой своё фансервисное воображение, чувак, и спать ложись, у тебя премьера сегодня». «Да капец вообще, офигенный был спектакль!» «Ахах», — повторяет Саша, не зная, что ещё ему сказать. Изображает зачем-то улыбку, будто Ярик его через экран может увидеть. Тошно. Уже, казалось бы, расписание себе максимально забил спектаклями и репетициями, уже времени свободного наедине с собой не оставил толком — а ночью мысли, разгоняемые на сцене софитами и музыкой, догоняют всё равно. Утром он почти привычно просыпается в слезах. Наверное, снова что-то снилось — или это просто общая паршивость состояния и беспомощность прорываются. Саша не помнит уже, когда в последний раз просыпался с улыбкой. Саша будто в болоте бесконечно тонет. Саша думает, что ничему уже не удивится, когда выясняет перед самым концертом, что его должны убить под «Love of my life». Саша давится водой, которую как раз пил, и, отдышавшись, ноги на сиденье подтягивает, выставляя перед собой коленки с пассивно-агрессивным «fuck off». — Не знаю я этого вашего английского, — косит Ярик под дурачка, старательно отводя глаза. — Ярик, здесь написано, что меня избивают за сценой, выносят, добивают и уносят. — Так надо! — аж подскакивает Ярик. — Саш, ну тебе сложно, что ли, разок умереть? Ради меня? Саша коленки с надписью выставляет ещё агрессивнее. Потом смеётся невесело: — Ради тебя. Не впервые уже. Ярик речь свою благодарственную (Саше слишком очевидно, к чему эта речь идёт) говорит почти уверенно, почти не сбиваясь — и Сашу взглядом не ищет вовсе, только на Аню свою глядя, как на величайшее сокровище в мире. Вырос мальчик. Взлетел и в поддержке больше не нуждается — или, вернее, кого получше Саши нашёл; кого-то, кто рядом оказалась в нужный момент, когда Саши поблизости не было (не было нужно?), чтобы отвести беду. Саша, кажется, и не нужен больше. Передайте новоявленного жениха из рук в руки невесте и отойдите, пожалуйста, в сторонку — вы тут лишний. «Саш, ты чего пропал, в порядке всё?» Саша сообщение от него разглядывает, как чашу с ядом, врученную с заботливым «приятного аппетита». Ярик неделю на связь не выходил, на несколько неуверенных сообщений, ещё после концерта отправленных, не отвечал и сам писать-звонить не пытался, как обычно; Ярику, наверное, с невестой хорошо. Саша себя не Сальери уже, а Эпониной отчаявшейся чувствует. Саша скучает — кажется, только он. «Ахах, да, всё супер, ещё раз поздравляю с помолвкой))» У Саши невидимая удавка на горле затягивается, как у настоящего Иуды — хотя поцелуем, по ощущениям, предали всё-таки его.