Теперь - можно

Валентин поднял увесистый горшок с толстянкой (по-латински она называлась красиво «грассулой», а по-русски просто денежным деревом), переставил его на табурет и стер губкой обнаружившееся на подоконнике круглое пятно. Он сидел взаперти всего второй день, но квартира уже начала напоминать убежище человека с ОКР. Генерал-лейтенант выровнял книги одна к одной, попрятал всю лишнюю посуду, оттер до блеска поверхности в ванной и кухне, а подушки на мебели разложил под аккуратными углами. В конце концов, уборка хорошо помогала отвлечься от его состояния. Три дня назад Валентин бросил принимать таблетки, подавляющие его естественный запах, доработал смену – и ушел в увольнительную. Последние восемнадцать лет с тех пор, как умерла жена, он проводил почти неделю в медицинском учреждении, наедине с транквилизаторами, медсестрами-бетами и собственной крепкой волей, с помощью которой всегда уговаривал себя держаться. В этот раз не так. И он как будто молодеет, как будто возвращается к себе, недавнему жениху, которому больше не нужно прятаться, у которого есть жена, и жена его – альфа. А ведь альфа-женщины также редки, как омеги-мужчины. Были. Двадцать лет назад. Сейчас популяция мутантов увеличилась, и слово «мутант» уже никого не пугает, родители мальчиков-омег не проклинают свои гены, да и мальчики эти способны вырасти счастливыми. Просто Валентин Лебедев уже не мальчик. Последний раз он чувствовал себя мальчиком – с ней. Суровый и собранный на работе, дома он мог позволить себе не врать, не выбивать уважение умом и волей, ведь жена любила его – таким. Способным забеременеть и родить. Тогда тоже приходилось большей частью сидеть дома, чтобы не ловить лишних взглядов и самому себя не стесняться, зато дочь выросла – здоровой и умной... альфой. Мамины гены. В том числе поэтому Валентин так сильно любил ее. Напоминала. Всегда. И он, черт возьми, должен был ее защищать! Обязан. Потому что он был отцом, и с некоторого времени – отцом-одиночкой. Также он был человеком честным, и, когда дочь вошла в период полового созревания, хоть и помедлил пару лет (без мамы говорить об этом было трудно), рассказал Юле о своей природе. Поначалу она отнеслась к этому спокойно, но потом повзрослела еще, стала, как все альфы, самостоятельной и упрямой, и настало время конфликтов, которые Лебедев с упрямством тогда еще подполковника – выносил. Суккулент встал на привычное место, а Валентин принялся протирать квадратную кадку с лимонником. Он думал, что умрет на месте, когда увидел, как она падает. Он думал, что убьет Артёма. Думал, что добьется, чтобы тот сгнил в тюрьме. Он тогда много страшных вещей подумал. Но судьба распорядилась так, чтобы все трое выжили. А подарки от судьбы нужно принимать с той же железной стойкостью, что и удары. С возрастом Валентин понял это. Если бы он позволил себе тогда сломать жизнь Артёма Ткачёва, кем бы он стал? Тем чудовищем, от которых нужно защищаться. Позволил бы заполнить себя как сосуд черной ненавистью, злостью, желанием мести. Ангелом Лебедев тоже не был. Но, глядя на избитого, с царапинами на лице и покрасневшими от слез глазами Ткачёва понял, что сделал шаг назад от пропасти. И с тех пор только дальше и дальше отходил от нее. И мальчишку за собой потащил. Юля осталась жива, но груз вины, легший на плечи Артёма, был для пацана едва подъемным. Он, как и Юля, был альфой. Валентин изначально был против таких отношений, но молодости не прикажешь. Им было хорошо вместе, он видел, как блестят у дочери глаза. Но в итоге те самые гормоны, которые заставляют так называемый «сильный пол» творить глупости – толкнули Артёма на убийство. Он был сам не свой первое время. Лебедева боялся – разумно, конечно – сам от себя сидел в шоке. Говорил потом, когда появилось между ними небольшое доверие, что плохо помнит, что делал, что словно под кайфом был. Под очень опасным кайфом. Юля уехала. Произошедшее сильно повлияло на нее, поменяло что-то в голове. Гены в ней были не только материнские, она была миротворцем в хорошем смысле этого слова, как и Валентин, и, спросив у отца разрешения, переехала в северную столицу, учиться на политолога. Послом доброй воли захотела быть. ...Закончив выставлять мини-садик на подоконнике ровным строем, Лебедев вздохнул и полез в холодильник за продуктами, которые Артём вчера ответственно принес домой. В состоянии Валентина выходить на улицу было нежелательно и опасно. И хотя запах можно почуять только на расстоянии метра или двух, домашний арест был правильной мерой. К слову, отдав продукты, Ткачёв ретировался. И это тоже было правильной мерой. Работа была подгадана так, чтобы Артём вышел в сутки. «Так лучше будет. Устану – буду меньше о тебе думать, Валь», – сказал, носом подергал – и бегом. Как же, кто бы подсказал Валентину, он умудрился в это влипнуть? «Я хочу простить тебя», – сказал он тогда мальчишке. И тот понял. Страшной правдой сложившейся ситуации было то, что Артёму самому себя простить было еще сложнее. И Валентин внезапно понял со всей ясностью, что должен подать ему пример. В конце концов, в отцы ему годится. А что бы ни сотворило глупое чадо, кто-то должен утешить, буйную голову к себе прижать. С учетом половой принадлежности Валентина это было даже... смешно. Несколько месяцев он потратил на то, чтобы сделать из Артёма человека. Проговаривая это в голове, Валентин и сейчас хмурился, поджимал губы, недовольный формулировкой. Но это были не его слова. «Пожалуйста, полковник, сделайте из меня человека! Я в тюрьму не хочу. И в мастерскую возвращаться не хочу. Ведь сопьюсь». Это была чистая правда. Безотцовщина, Артём напоминал беспризорника, который дичится, но всем существом тянется к тому, кто согласился помочь и дать то, чего у него никогда не было. Книги, готовку, чистую постель, командный тон, утреннюю зарядку, снова книги, поход к психотерапевту, запоздалый подростковый бунт, битую посуду, слезы, рецидив уличных драк, побег, снова слезы и угрюмые просьбы простить. Валентин простил. Правда, долго не говорил о своей природе. Как-то к слову не приходилось. А Артём успехи делал большие. Все происходило быстро, всё у него получалось споро, и Лебедев даже мнение сменил, и в чем-то понял Юлю, увидел, что могло понравиться ей в этом снова улыбчивом, дерзком парне. Потом одним утром, ранней весной, Артём явился с конвертом и сказал: «Бегал-бегал, товарищ полковник, а теперь, верите – захотелось». Повестка. Лебедев опешил. Потом бумагу вырвал, по телефону принялся звонить, от Артёма только отмахиваясь. В Москве часть нашел, и доброму другу такого новобранца подсунуть не постеснялся. Дочери он никак помочь сейчас не мог, и гиперопека (да, он тоже был у психолога) внезапно вылилась на Ткачёва. Всё вскрылось, когда теперешний офицер приехал в увольнительную, а Валентина дома не оказалось. От известия, что генерал в больнице, Ткачёв взвился, как ураган, в клинику примчался бешеный, бледный. И обнаружил просто... омегу. «Никогда бы не подумал...» Валентин только улыбнулся, делая морщинки на лице резче. Эту фразу он слышал не впервые. «А почему в больницу?» Думай, Тём. Ну а с кем мне? Они говорят по телефону, Лебедев стоит за стеклом, в холле на первом этаже, ему нельзя выходить. Артём топчется на грязном мартовском снежке, форменное пальто расстегнуто, нос красный, и Валентин хмыкает: «Застегнись. Заболеешь». Ткачёв кивает, и почему-то глаз от него отвести не может, хотя видно, что ему стыдно, однако улыбка, несмелая, но по обыкновению лукавая – лезет на лицо. «Эх жалко, у меня всего денёк... Я коньяка привез хорошего, и так посидеть хотел вечерком. Ну ничего. Вы главное потерпите, генерал, всё хорошо будет. Это, в общем, выздоравливайте, возвращайтесь скорей. Я вас...». «Что?» «...Люблю». Ошалевшее. Улыбка ширится, а глаза сверкают, как два кусочка лазури. «Всё-всё! Идите. А то поругают!». Завершив вызов, Артём машет ему рукой, пятится, и потом быстро выбегает с территории, едва не поскальзываясь у шлагбаума. Еще через полгода Артём получает чин, через пару месяцев его повышают. И Валентин, решив, что он слишком стар для того, чтобы стесняться оказать мальчику немного поддержки – устраивает его в мотострелковые войска, чтобы имел возможность копаться в машинах, раз уж ему нравится. ...На сковороде бодро шкварчит блин, Валентин нарезает красную рыбу на продолговатые кусочки, готовя ее к заворачиванию по старой русской традиции. Не икра, немного новомодно, но тоже вкусно, особенно с творожным сыром. Много белка – то, что понадобится альфе. Сам Лебедев второй день только пил – компот, вишневый –в нечеловеческих количествах, и иногда жевал фрукты. Организм был одновременно легким, словно под наркотиком, энергии было много, и потому наготовил Валентин не иначе как на роту солдат. Но одновременно и заторможенным, теплым, непривычно мягким. Сколько лет уже это происходит с ним, а все никак привыкнуть не может генерал-лейтенант к тому, как меняется тело. И чем больше организм вбрасывал в кровь гормонов, тем сложнее было Валентину логически размышлять. Картины воспоминаний, которые подкидывал ему мозг, стали разрозненными, но зато цветными и наполненными яркими запахами. Первый раз услышать Артёма... было фатальным. По большей части он пах машинным маслом. Форменный комбинезон был грязным, и Ткачёв решил отправить его в стирку. И уже от кожи, от спины, к которой прилипла белая майка на лямках – исходило тепло и запах: металлический, влажный, одновременно кисловатый, какой бывает от разогретой о дерево пилы, и электрически-свежий, глубокий, запах дождя. Валентин тогда в дверях застыл, Ткачёв обернулся и понял всё. Руками замахал, полез в телефон, проверять календарь. «Не бойтесь, Валентин Юрич, еще не начинается, я ведь тоже могу в больницу. Я поеду, и не случится ничего плохого, вам не надо об этом думать!» Лебедев моргает, и стоит Артёму приблизиться на шаг, чувствует за первой стеной запаха нотки чего-то домашнего, будто любимое печенье к чаю – и внезапно улыбается. «Не уезжай никуда». Он сам это предложил. Потом они сели и поговорили. Артём признался, что кроме Валентин Юрича ему никто не интересен. И не только потому, что он ему за все благодарен, и не потому, что он такой необычный омега, что других таких точно нет, а просто потому что – нравится. И не хочет он никого другого искать. Но и навязываться боится. Ведь так много сделал для него, хулигана, тунеядца, и бедового в общем-то человека. И злоупотреблять доверием для удовлетворения естественных нужд – это вообще жесть. «Тёма» – рука Валентина на его руке. – «Я тебя тоже люблю». Артём на вдохе застыл, забыл, кажется, как моргать. А Валентин встал, достал с полки коньяк и две стопки, со стуком на стол поставил и наполнил. «Пей». Выдох. «И не надо никуда ехать». Плечами под домашней футболкой ведет, вроде как пожимая. «Если я тебя в этом смысле привлекаю, то не вижу смысла отказывать». А кто же спорит с генералами? Ему тогда первый раз за много лет было в постели хорошо и... не одиноко. Бутылку коньяка, правда, пришлось прикончить, чтобы горе-альфа перестал дрожь в руках чувствовать и спрашивать, точно ли все будет нормально. «Артём, я не рассыплюсь». И, кстати, не рассыпался. Организмы людей с двойным гендером, как иногда называли омег-мужчин и альф-женщин вообще отличались крепостью. Выключив духовку, в которой запеклось мясо, поставив салат в холодильник, накрыв блины на большом блюде полотенцем, Валентин достал из морозилки простой сливочный пломбир и решил-таки перекусить. Слава богу, течка не заставляла хотеть намазать на мороженое горчицу – и то хорошо. От жара кухни футболка кое-где прилипла к телу, пот со лба он стер тыльной стороной руки и подумал, что надо бы все-таки в душ. Намокла не только кожа, белье тоже следовало бросить в стирку. Он уже дверь в ванную открыл и за резинку спортивных штанов взялся, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Взгляд блестящих светлых глаз из-под фуражки, улыбка от уха до уха, к кителю цветы прижимает. – Пораньше отпустили, Валь! Не ждешь? А сам понимает хорошо – ждёт. И глазами блестит сильнее. Вдыхает полной грудью – воздух в квартире горячий почти, и домашней едой пахнет вкусно и до того уютно, что ощущение, будто год дома не был. И от этого сильнее, острее, и забивает все прочие запахи – запах Валентин Юрьича. Вали. Душный и легкий одновременно, он щекочет ноздри и встает комом в горле, сладко-терпкий и цветочный, но это пахнет не принесенный Артёмом букет – букет уже летит на пол, за ним фуражка. А Валин запах – вокруг повсюду, и сильнее всего, конечно, если подойти к нему, вжимая собой в стену, совсем не оставляя между телами места. Если ткнуться носом в очень короткие, чуть влажные от пота волосы, то вот здесь, за ухом, пахнет особенно густо, так, что прошибает до кончиков пальцев и трудно отказать себе в том, чтобы попробовать на вкус. Он и не отказывает, касаясь нежной кожи за ухом губами, языком собирая с шеи выступившую влагу, солоноватую, а как будто все равно – сладкую. И с немым вопросом заглядывает в глаза, как всегда темные, но сейчас будто помутневшие слегка. От того, как Артем лижет шею – как животное, ласковое и опасное – кожу Валентина быстро покрывают мурашки. Волоски на руках встают дыбом, а сам он немного привстает на носки, вжимаясь в стену. Скручивает низ живота тугим спазмом. Пришел. Пришел. Мой. Можно больше не терпеть. Сейчас все будет хорошо. Организм кричит, а голова начинает слегка кружиться. Тело сносит внутренние ограничители без согласия на то генерал-лейтенанта, потому что Тёма пахнет... Одуряюще. Свежим и сладким, знакомым. Запахом удовольствия. Спазм повторяется, на этот раз Валентин со стыдом понимает, что у него дергаются мышцы. Вход в тело пульсирует пару долгих секунд, оставляя его с тянущим ощущением внизу. И, взяв лицо Ткачёва в ладони (руки еще не слабые, генеральские руки), вглядывается в ответ. – Что? – шепчет и носом трется о нос.– Можно. Всё можно... И, зажмурившись – жмется поцелуем к губам. Не то в благодарности, не то в желании хоть на минуту скрыть, как он этого хочет. А Артём целует и кричит внутренне – и от этого движения ласкового носом о нос, и от этого «можно», которое звучит как «скорее». И от того, что можно – всё. Он бы и вслух закричал, не постеснялся бы, но Лебедев весь настолько мягкий, как подтаявшее мороженое, что единственные уместные сегодня крики – его, валины, и то, только от наслаждения. А Артём больше не глупый мальчишка, он теперь – офицер, и даже если хочется прямо здесь, на пороге, он генерал-лейтенанта на руки поднимает бережно, без особого труда – поди, не ел ничего, Валь?– и вызывая у Лебедева новую волну мурашек и порозовевшие щеки. И уложив его на постель, глупо застревает на пороге спальни, пока берцы расшнуровал, пока от кителя избавился, пока от ремня – только тут осознавая наконец, что действительно можно. Нависает над Валентином, уже без улыбки, глазами поедает, пытаясь каждую деталь в памяти запечатлеть – и как он моргает заторможенно, и как губы облизывает, не отдавая себе в этом отчет, и как волосы растрепались, короткими прядками падая на лоб. Мой. Никто тебя больше таким не видел, и никто больше не увидит. И хочет снова поцеловать, но вместо этого вытряхивает несопротивляющегося Лебедева из футболки, и пробует кожу на вкус теперь уже на груди. И впрямь как зверь лижет, пока еще контролирует себя, хоть хочется и на зуб попробовать, но Артём держится, и порыкивает тихонько только добравшись до края домашних штанов, где запах становится совсем уж нестерпимым, кричащим, взрывающимся сигнальной ракетой прямо в мозгу – и в паху. Всё нормально. Всё нормально. Грудь вздымается заполошно, быстро и совсем неприлично (так Валентину кажется несмотря на возбуждение) встают соски. Артем задевает один щекой, и это – ощутимо. Кожа на груди, на боках– чувствительная. Так не должно быть у мужчины, и от прикосновений языка хочется ерзать, двигать бедрами, то ли продлевая ласку, то ли выползая из-под нее, чтобы не было так стыдно за реакции. Валентин уговаривает себя расслабиться. Рыжая макушка Тёмы над его пахом. И там же – ощутимый бугор под спортивными штанами и бельем. И – Валентину не хочется проверять – оба слоя одежды могли пропитаться между ног. Потому что он не контролирует происходящее там. Оно – само. Коротко зажмурившись, он всё-таки ведет бедрами, слегка приподнимая их. Неожиданно плавное для генерала движение. Ткачёв словно только этого и ждал – схватился за край штанов, на секунду бесстыдно носом ткнулся прямо в бугор, и, не дожидаясь, когда голова перестанет кружиться от одуряюще терпкого запаха, сдернул оба слоя одежды, прежде чем Валентин успел опустить бедра. Он не проверяет, мокрое ли белье, потому что видит и так – кожа между ног у Лебедева поблескивает от смазки, а кольцо мышц припухшее и очень расслабленное. Чего не скажешь о самом Валентине. Быстро как может, Артём избавляется и от своей одежды и прижимается лбом ко лбу, устроившись между ног и обнимая обеими руками поперек тела, за талию прижимая к себе. – Всё хорошо, Валь. Это нормально, я же с тобой, – бормочет ласково, целует в перерывах между словами коротко – в губы, в ресницы, в лоб и в висок, в скулы и снова в губы. И продолжает нести успокаивающую чушь – Валя, Валя, ты замечательный, ты самый лучший, сейчас все будет хорошо – и не чушь это, а чистая правда, только кто бы самого Артёма успокоил – руки трясутся точно как в первый раз.       – Я знаю, – произнес Валентин тихо, не открывая глаз.– Я знаю, Тём.              Еще немного – и Ткачёв затрясется весь. Но Вале всё равно. Он полюбил его таким. Полюбил его несуразную пластику, его резкие движения, его дрожащие руки. Он лежит, пьяный, окруженный чужим запахом, слушает ласковые слова и не может вспомнить: почему должен волноваться? Потому что когда-то запретил себе расслабляться и получать удовольствие? Весь сжался, закрылся, под форму, под погоны спрятал это: мягкое, нежное...              Сейчас ему всё равно, какой он. Артём хочет его таким.              Приподнявшись, взяв его лицо в ладони, Валентин целует тонкие, беспокойные губы еще раз, прерывает поток успокаивающих речей.              – Я тебя люблю...              И руки свои поднимает наверх, сжимает в кулаках подушку над головой, как-то трогательно торчат локти, и голова запрокинута. Шея, от которой идет густой запах, изогнута с доверчивой готовностью, вздрагивает кадык.              Еще немного разведя ноги и приподняв копчик, Валентин чувствует, как касается скользкой промежности толстый и горячий ствол члена альфы. Его альфы, его мальчика, его любовника. Большой... для его телосложения.              – Давай, – неразборчиво, стон почти.              Ткачёв кивает глупо, зачем-то бормочет:              – Ага… – и последним актом какой-то лихорадочной заботы становится подушка, которую он, нашарив, подпихивает под бедра Лебедева.              Запах усиливается, когда он входит, вытесняет, казалось бы, весь прочий состав воздуха. Он вдыхает феромоны, они попадают в его кровь и разносятся по всему телу, вместе с кровью глухо ударяя в виски, а Валентин восхитительно бархатный, горячий, и сжимается на нем так мягко, что Артём не замечает, как входит на всю длину. Легко и… естественно.              Он выдыхает прерывисто, хочет спросить, всё ли в порядке, но сам себе напоминает – не рассыпется. И начинает двигаться, раскачиваясь над ним на вытянутых руках, постепенно набирая темп.              Глаза Валентина Юрьича на мгновение закатываются, веки дрожат, а тонкие, суровые губы мягко приоткрываются. Он замирает с таким беззащитно открытым ртом и – принимает. Позволяет себе принять.              Член внутри твердый и длинный. И никакой боли. Он ритмично проходится, кажется, внутри живота, попадая по бархатной стеночке, к которой прилила кровь. И приливает сейчас – еще. Движение, еще одно, еще одно, еще... И Валентин стонет горлом, потому что бедра по внутренней части сводит от удовольствия, он сжимается, не контролируя себя, и охает уже Артём.              Приоткрыв мутные черные глаза, Валя поднимает руки, находит взъерошенную рыжую макушку Артёма, одну руку в волосы вплетает, а другой хватает за загривок, царапая короткими ногтями. Жмет к себе. И бедрами подается, и стонет еще, животом выгибаясь навстречу, облегчая проникновение и начиная не подмахивать даже, а ерзать копчиком по подушке, продлевая удовольствие и спазм. Кроме как стоном не может выразить заполняющие его ощущения – много, очень много. Снова короткий стон, всхлип, взгляд на момент осмысленный – можно?              Можно, Валя, всё можно, любимый, – не то думает, не то шепчет уткнувшийся губами в выбритый висок Артём.              Тяжелый жар расходится от места соединения их тел, шумит в ушах, застилает глаза. Острое удовольствие прошибает Ткачёва с каждым движением, но оно отходит на второй план в сравнении с удовлетворением от того, как хорошо под ним его Вале, его генералу, его любимому. Его омеге. Который терпел столько лет.              Член у Лебедева тоже очень мокрый и скользкий, Артём смыкает на нем кольцо пальцев и движет запястьем уверенно и очень нежно. В глаза заглядывает, ловит каждый выдох, каждый стон. И улыбается, сам не знает чему, но очень счастливо.              Валентин на эту улыбку хочет что-то ответить, но не может. От острого удовольствия внизу – немеет, а потом перед глазами белеет на короткий миг. Он замирает и бьется в оргазме, беспомощно вскрикивая в такт выплекивающейся сперме. Глаза закрываются сами собой, и он обмякает на Артёме – буквально на нем, потому что горячий и твердый член всё еще внутри него. Более того, от оргазма в его теле вырабатывается еще больше смазки, и она несколькими толчками вытекает наружу, пачкая Тёме бедра, а самому Валентину стекая почти до копчика.              Расслабленному телу безумно хорошо, но Вале внезапно стыдно, и кое-как найдя силы, он закрывает покрасневшее лицо локтем.              Выдержки у Артёма хватает едвали на минуту, в течение которой он крепко держит Валю в объятьях, бормочет что-то ласковое и незаметно, по чуть-чуть, сдвигает носом его руку с лица, хотя прямо сейчас больше всего ему хочется вбиваться-вбиваться-вбиваться в податливое, мягкое, скользкое… Одуряюще пахнущее. До сведенной челюсти.              Поэтому как только дыхание у Лебедева немного выравнивается, Артём легко переворачивает его на бок, не разрывая ни зрительного, ни физического контакта, и, закинув его ногу себе на бедро, снова движется в нем. Смазки столько, что раздается хлюпанье, от которого Валентин наверняка снова закрыл бы лицо руками, если бы Артём не заставил его сцепить их у него на шее.              Спиной было бы удобнее, но Тёма хочет видеть его лицо. Ему мало, он не насмотрелся, не наглотался, не надышался этой близостью, этой открытостью, стонами этими, тем, что Валя наслаждается наконец, отпустив себя.              Валентин и правда старается отпустить.              Кончился его молодецкий бунт. Он никому ничего не доказывает тем, что омега может работать в армии. Кажется, он даже готов перестать это скрывать...              Он чувствует, как Тёма размеренно, плавно толкает его бедрами, и комната ритмично покачивается от этих движений. Его руки расслабленно лежат на торчащем седьмом позвонке худощавого Ткачева, а внутри очень тепло. И, выплыв немного из оргазменной слабости, встречается взглядом с блестящими голубыми глазами.              Любит. Это не скрыть и не подделать.              И если Тёма любит его таким, пусть им будет хорошо.              Наверное, это гормоны. Но Валентина захлестывает новой волной – мощнее, чем до этого. Эрекции больше нет, но внутри все набухло и стало гиперчувствительным. От движений Темы по внутренностям прокатывает спазм, и кольцо мышц прихватывает член, когда он погружается на всю длину.              Запрокинув шею с рельефным кадыком, Лебедев стонет. Негромко, но совершенно не сдерживая удовольствия. Еще и еще. Издавая горлом очередной звук, окрашивает его просящей интонацией, сгребает Тёмкины рыжие волосы, и сам начинает поворачиваться с боку на живот,приподнимая бедра.              Невозможно сдерживаться, когда Валентин – такой. Когда он теряет свою сдержанность, собранность, теряет даже стеснение. И пластается, подняв бедра, и просит. Глаза, правда, прячет, расположившись лицом вниз, но Тёма его не винит. Эта позиция стара, как мир, и в ней удобно – войти еще глубже. Бесстыдно хлюпает обильная смазка, когда он ускоряет движения. Валентин задыхается, захлебывается и выстанывает не в такт.              Артём старается накрыть его – весь – будто от мира защитить хочет. И что, что тощий и жилистый, он сильный, и доставить удовольствие своему единственному омеге – хочет. Когда Валентин чувствует его всей спиной, расслабляется, и, бесстыдно изогнув поясницу, замирает, давая вбиваться в себя. И глаза карие закатываются. А в Артёме смешиваются злые инстинкты – и бесконечная нежность. Он терпит, ждет чужих судорог, хотя в первые разы спускал быстро и жутко стыдился.              Он делает две вещи одновременно: не может удержаться и больно прикусывает загривок Валентина с тонкой жировой прослойкой и руками, накрыв его ладони своими, пальцы переплетает в жесте до того интимном, что Валентин, хрипя под ним, кончая, чувствует себя защищенным.              У Артёма перед глазами белеет. Мягкое и горячее нутро сжимает его член, так, что терпеть невозможно. Да и не нужно уже. Можно, судорожно скользя ногами по простыни, дергая бедрами, кончить, наполнить его спермой – и навалиться сверху, не в силах стоять на четвереньках.              Всё. Внизу разбухает узел. Это должно бы быть болезненно, но после оргазма тело легкое, неприятные ощущения проходят мимо. Они дышат в унисон, Тёма ведет носом по влажному от пота затылку и просит тихо:              – Валь, давай на бок, осторожно.              С закрытыми глазами Валентин поворачивается на бок, лицо у него расслабленное и молодое, на короткий момент только складочка между бровей пролегает: двигаться с узлом в теле неудобно. Но на боку значительно лучше, можно просто лежать и ждать, пока природа позволит Артёму покинуть его тело. Это могло бы быть странно, противно или унизительно. Для кого-то другого, в другой постели. А Тёма гладит его пальцами по животу, над ухом дышит и раз в пару минут принимается целовать в волосы.                     Остальную заботу Валя принимает в полудреме. Дает обтереть себя влажным полотенцем, лежит компактно, пока Артём меняет простыню. Ну как меняет – подкладывает новую. Потом матрас придется чистить. Но это мелочи. Ерунда, когда можно сидеть и глядеть, как Валентин умиротворенно завернулся в одеяло. Организм омеги, тем более такого взрослого, серьезно устал после нескольких дней отсутствия питания и теперь еще – секса.              Погладив Валю по волосам, Артём уходит на кухню, и там, никого не стесняясь – употребляет в дело все яства, так заботливо для него наготовленные. Только набитый до отказа живот заставляет его лечь спать. Потому что организм альфы буквально орет от положительного опыта, энергии море, и, оставив рядом с кроватью Вали бутылку ягодного компота, уже через несколько часов он убегает в восьмичасовую смену.              А когда возвращается, картина не меняется. Только компота осталось на дне. Артём выбирается из формы, лезет в одеяльный кокон, под руки Вале лезет, с широченной улыбкой слушает его сопение, смешное причмокивание человека, который выплывает из глубокого сна.              – Еще? – охрипшим голосом спрашивает Валентин, позволяя забраться на него сверху.              – Еще, – подтверждает Тёма, выцеловывая на шее линии.              – Отнеси меня в ванну...              – Ты офигенно пахнешь. Еще чего.              – Артём.              – Валь?                     Лечащий врач Валентина Юрьевича держит мхатовскую паузу. Потом кладет стопку листов на стол, улыбается Лебедеву и говорит:              – Все показатели в норме. Пока всё идет хорошо. Я выпишу тебе комплекс витаминов и диету. Я тебя очень прошу, Валь, ешь. Похудеешь – положу в стационар. Экстремал ты мой.              Валентин сидит на койке – с прямой спиной, подтянутый, бледный и очень красивый. Хотя его уже неделю рвет по утрам, а бывает и по три раза на дню.              – От токсикоза ведь и лекарства есть, в двадцать первом веке живем. Попробуй, даже если часть симптомов снимет – уже полегче будет. Артём!              Ткачёв, попытавшийся слиться со светлой больничной стеной, такой же бледный, как и Валентин, вытянулся по стойке смирно.              – Я!              Был награжден ласковой улыбкой врача, мол, хорошего солдатика выбрал, Валя, молодец.              – Купите ему таблетки, вот, я всё написал, есть в леденцах – и давайте. А то знаю я его. По расписанию только противозачаточные пить готов, да подавители. А как до здоровья дело доходит, тут Валя...              – Как же вышло так, – произнес Лебедев, оборвав чужую речь. Его черные глаза невидяще глядели на стеклянный шкаф с растворами. – Я же всё вовремя принимал, каждый день, по инструкции...              Артём покосился на него, готовый хоть на суде подтвердить, что Валя всегда следует стрелочкам на блистере таблеток, за счет чего все их любовные горячки заканчивались без эксцессов. До сегодняшнего дня.              Хотя Артём беременность эксцессом не считал! Он вообще был рад! Очень!              Они переглянулись с врачом, и, разлепив соединенные челюсти, он выпалил какую-то дурость:              – Может, это потому что я тебя тогда два раза подряд? И оба – с узлом? А?              Глазами Лебедева можно было убивать. Как двумя черными дулами, из которых сейчас вылетит снаряд. Но Артём был смельчаком. Или идиотом.              – А что? Мы же с тобой всё проверили! И анализы ты сдал! Может, просто природа! Ну? Сперматозоиды, там, активные, или чего?! Я же тогда на работу как на крыльях полетел. Домой потом тоже! Думать ни о чем не мог, кроме как тебя тра...              Валентин Юрьевич выразительно скрипнул полиэтиленовым покрытием койки, руку сжав. Артём за поддержкой глянул на врача, но тот, кажется, жаждал продолжения сцены.              – Сцепка... произошла... вторая подряд, – упавшим голосом закончил Ткачёв и привалился к стене спиной.              – Нет, оплодотворения не должно было быть, если Валентин исправно пил таблетки, – зашуршал бумагами врач. Голос его доходил до Артема как бы издалека.– Но не стоит так переживать. Анализы действительно хорошие. Всё как надо. Мне кажется, Валя омолаживается вместо того, чтобы организм изнашивать. Гормоны ему на пользу идут. Пусть это и антинаучно.              – Стоп, – произнес Валентин, подняв руку.– Сколько я тогда проспал?              Артём рот открыл, закрыл, открыл.              – Ну... чуть меньше суток.              Глаза их встретились. И так нашлась пропавшая таблетка. Валентин банально проспал ее прием, и никакие слова не могли успокоить хохочущего врача еще несколько минут. Готовый к зачатию организм по проформе использовал образовавшееся в приеме таблеток окно, Валентин Юрьевич был на втором месяце. А Артём был... счастлив.