Когда мы снова встретимся

Он задыхается — от собственного бессилия, от того, что ничего, совсем ничего не может сделать. И шепчет — задушено и отчаянно — сжимая в своих руках холодеющую ладонь: — Не смей. Ты слышишь меня? Не смей говорить такие слова, — в груди клокочет от плохо сдерживаемых рыданий. — Не смей… Какая следующая жизнь? Какая следующая жизнь? Кто… кто сказал, что я тебя отпущу?.. Он склоняет голову, прижимается лбом к чужой ладони, не обращая внимания на кровь, ещё больше пачкающую лицо. Неважно, это всё неважно. — Пожалуйста… Цингэ, прошу… не оставляй меня… — слова отчаянно срываются с искусанных губ, падают вниз неподъёмными камнями. Бессмысленные, бесполезные. И ответа на них нет. Лишь тишина и эхо других слов, страшных, звучит в ушах — проклятием ли, благословением ли — и не разберёшь: «Мы еще обязательно встретимся. Когда-нибудь в следующей жизни…» — Нет! Нет-нет-нет, — Му Цинфан сжался, съёжился на диване. За грудиной привычно тянуло болью, скручивало, но ему всё равно — привык уже, научился не обращать внимания. Тело пробивало дрожью, но не из-за холода, хотя балкон, как и всегда, открыт. Но Му Цинфана не тревожило, не волновало совсем. Страх, каждый раз цепкими лапами хватавший за сердце. Страх, оплетавший липкой паутиной и внушавший — не встретишься, не надейся — вот то, что выбивало из него дрожь и сковывало холодом, даже если на улице лето. И каждый раз Му Цинфан, очнувшись — от кошмара ли или же от позабытого, стёртого почти из памяти воспоминания, — слышал лишь одно, каждая тень шептала ему только эти слова: «Не встретишься, не надейся…» Раньше после таких снов он плакал, плакал почти так же горько как тогда, давным-давно, когда ещё существовала Цанцюн, а он сам был лордом Цяньцао. Когда самый дорогой — невозможный, любимый, единственный — умирал на его руках. Возможно, от слёз тогда и в самом деле становилось легче. Возможно. Только вот слёз уже давно не осталось. Му Цинфан устало зажмурился и перевернулся на спину, пытаясь выровнять дыхание и вернуть сбившееся сердцебиение хотя бы в подобие нормы. Выходило, конечно, хреново, но хоть что-то. Не глядя, он потянулся рукой за пачкой сигарет. Никотин, много, много никотина — вот что ему сейчас нужно. И, возможно, кофе. Цинфан ощутил фантомную горечь на языке и поморщился. Да, кофе ему определённо не помешает. В глазах на мгновение потемнело, когда Му Цинфан рывком сдёрнул себя с дивана и резко встал. Он едко усмехнулся, кое-как приглаживая волосы: «Как там было? После шестидесяти наркотики уже не нужны, надо просто резко встать. Видимо, после шестисот шестидесяти это перестаёт работать…» Цинфан потянулся, прогоняя остатки дрожи и неспешно вышел на балкон. Кончик сигареты в его подрагивающих пальцах занялся далеко не сразу. Возможно, раньше это бы вызвало раздражение, но сейчас было всё равно. Цинфан блаженно выдохнул, следя как дым, причудливо закручиваясь, улетает к небу с меркнущими в преддверии наступающего дня звёздами. Каких-то особенных планов на сегодня — как, в принципе, и на всю жизнь — не было. Только ждать, что день нынешний окажется лучше, чем предыдущий, и ему больше не придётся просыпаться каждую ночь от кошмаров. Ожидание — это единственное, что беспощадное время не только у него не отнимало, а чем, наоборот, щедро делилось. Цинфан устало прикрыл глаза. Но как же он устал жить в этом бесконечном ожидании. Поскорее бы оно закончилось — встречей или же смертью — значения для него это не имело уже давно. Затушив окурок в горшке, в котором давно уже ничего не росло — последний фикус благополучно засох около двух лет назад, кажется, не выдержав то ли бесконечной завесы табачного дыма, то ли того, что его вечно забывали полить, — Цинфан вернулся в комнату. Оглядывая раскиданные кругом документы вперемешку с банками из-под энергетиков и смятое постельное бельё на диване, он всё же подумал, что всё же стоит прибраться. И, наверное, сходить в магазин, потому что в холодильнике уже давно мышь повесилась, а единственное, что можно было отыскать в кухонных шкафах — это бесконечные залежи кофе. Самому Му Цинфану без еды было ни холодно, ни жарко — чёртова инедия, которой он не мог вспомнить, когда достиг, даже от обыкновенного такого голода мешала ему сдохнуть. А домашних животных, о которых надо было бы заботиться, у него отродясь не было. Да и к лучшему, в общем-то — даже растения у него теперь только умирали, снова и снова напоминая о собственной никчёмности. Хотя когда-то было такое время, когда тоска и одиночество отчего-то овладели Му Цинфаном гораздо сильнее, чем прежде. И тогда он почти решился завести кота — возможно, даже белого. Свободолюбивого, но ласкового. Му Цинфан бы даже не обижался на вечно расцарапанные руки, если бы это означало, что ему не придётся отныне засыпать в одиночестве. А потом он понял, чего именно хочет, чего ему не хватает. И рассмеялся — от самого себя, своих подсознательных, несбыточных мечтаний. От своей глупой и почти не имеющей смысла тоски. А внутри всё разрывалось, корёжилось от боли, застывшей, казалось, во времени — она не становилась ни больше, ни меньше, сколько бы он ни прожил. Но и не исчезала никогда. Тряхнув головой, Му Цинфан почти привычно прогнал бесполезные воспоминания. И вышел на улицу к толпе — безликой, равнодушной. Когда-то давно Цинфан ещё вглядывался в лица людей — искал знакомые черты, надеялся, что вот сейчас-то точно… Но время шло, а ничего не менялось. Вокруг было слишком много людей, слишком много тех, кто походил на него — голосом, внешностью, поведением… И однажды, очнувшись рано утром от очередного сна-воспоминания, Цинфан понял, что устал. Устал ждать. Устал искать его в каждом прохожем. Устал надеяться. И тогда он перестал вглядываться в людей, запоминать их лица и имена — рано или поздно они всё равно уйдут из жизни Цинфана, оставляя его чуть более разбитым и сломленным. Вечно одиноким. Он так устал от окружающей бессмысленности и от того, что надо как-то продолжать жить. Порой ему хотелось закрыть глаза и не открывать их больше никогда. Хотелось взять в руки нож и воткнуть в сонную артерию, хотелось напиться вусмерть и уснуть на улице в мороз, хотелось устроить себе передозировку какими-нибудь таблетками, да так, чтобы не откачали — благо знаний хватало. Богатое же воображение из раза в раз, будто издеваясь, неустанно подкидывало всё новые и новые способы уйти из жизни. Но что-то вечно удерживало его от этого, останавливало в самый последний момент. Страх? Но Цинфан уже давно ничего не боялся, случилось уже самое страшное, что он мог представить, самый главный его кошмар воплотился в реальность когда-то и не думал отпускать теперь. Надежда, быть может, что глупое, несбыточное желание станет, наконец, реальностью? Возможно. Хотя, наверное, всё же нет. Ведь у Цинфана уже не было сил во что-то верить и продолжать надеяться на что-то изо дня в день. Нет, что-то другое заставляло его открывать глаза каждое утро. Что-то неясное, забытое почти. Что-то такое, о чём он боялся вспоминать, но ещё больше боялся забыть. Теплота крепких объятий и щемящая нежность поцелуев, неощутимый почти запах крови от чужих одежд и чуть загрубевшие от рукояти меча ладони, чёрный шёлк волос и родинка под глазом, которую хотелось целовать, целовать, целовать… Подпалённые одежды и ласковое прикосновение к щеке, страшные раны и собственное отчаяние, нежность в затухающем вместе с закатом взгляде и кровь, кровь, кровь кругом… Сердце снова пронзило болью, будто напоминая — ещё не время, не вспоминай. И Му Цинфан остановился, прижимая немеющие пальцы к груди и закрывая глаза. Ещё не время… Но когда же оно настанет? Когда далёкое обещание станет реальностью? Му Цинфан не знал. Равнодушная толпа обтекала его, игнорировала. Но ему и не нужно было чужое участие и бессмысленная жалость. Му Цинфану уже давно и ничего не было нужно — возможно только, чтобы следующий день был не столь безнадёжным. Или чтобы смерть наконец настигла его — мгновенная и, по возможности, безболезненная. Сердце отпустило, и Му Цинфан распрямился, машинально убирая волосы за уши. Вытряхнул из пачки сигарету и затянулся, ощущая привычную горечь на языке. Ничего, этот день пройдёт, как и многие до него. Закончится, как тысячи однообразных дней в прошлом. Возможно, позже Му Цинфан позволит себе расплакаться в своей полупустой квартире, пока лучи закатного солнца будут скользить по его волосам. Возможно, ночью ему ничего не приснится. Возможно, завтрашний день будет лучше предыдущего, и его бесконечное ожидание наконец подойдёт к концу.