Твоя любовь на моем запястье

«Чего ты хочешь сейчас?» Слава ожидает ответа, затаив дыхание. Рука была исписана кучей фраз, рядом лежала пачка фломастеров и салфеток. Он не сдерживает тихого смеха, когда видит следующие слова на своей руке. «Быть рядом с тобой». И не успевает написать ответ, как Алишер продолжает. «А еще ссать. Кажется, за последний час я выдул шесть энергетиков, подожди меня чуть-чуть». Прикрыв глаза рукой, Слава мысленно называет его идиотом, и со вздохом ложится спиной на кровать, обвивая подушку руками и тесно прижимая к себе. Он привык представлять, что обнимается не с куском ткани и перьев, а с Алишером. Тот, наверное, очень теплый, а еще такой большой, что может укрыть от всех невзгод и опасностей. Слава, честно, не знал, почему они не общались по телефону или видеосвязи. Просто было что-то особенное в том, чтобы писать послания на своей коже, и тешить себя возможными догадками о внешности родственной души до самого дня встречи с ней. Но Славе все же хотелось увидеть хоть что-нибудь. Хоть какую-то часть своего соулмейта. Глаз, волос, нос, губы... Он шумно вздыхает, нерешительно сжимая в руке черный маркер. Колеблется коснуться кожи и рассказать Алишеру о своих желаниях, не понимая, что тот должен хотеть того же самого. И, в конце концов, откладывает вещь в сторону. Он лучше еще немного помечтает, и узнает о том, как Алишер выглядит, только когда лично встретится с ним. Умиротворенный этими мыслями, Слава вдруг чувствует покалывание на запястье. «Что бы я хотел сделать?» — переспрашивает Алишер, и Слава замирает в ожидании от какого-то сладкого чувства внизу, потому что далее следует фраза: «Поцеловать тебя». У него дыхание перехватывает. Неожиданно, но странное ощущение появляется на щеке. Бросая взгляд в зеркало, Слава видит, как на ней расцветают буквы «сюда», и кривая стрелочка указывает на прикушенные от смущения губы. Несколько таких же надписей появляется на лбу, носу и линии челюсти. Предвкушая следующие действия соулмейта, Слава касается пальцами шеи, и в отражении снова видит ту же надпись; в тот момент его умиление перерастает в нечто большее, вязкое и отдающееся жаром в теле. Плечо. Ключицы. Стягивая толстовку дрожащими от волнения руками, он видит слова на своей груди, медленно переходящие на впалый живот, и снимает клетчатые штаны, не отрываясь от зрелища того, как Алишер идет все дальше и дальше, ниже и ниже. «Сюда» — говорит Алишер, и Слава как наяву ощущает прикосновение его теплых губ к внутренней стороне бедра. Он вздрагивает от этого фантомного лживого чувства, дышит часто и до боли прикусывает губу, надеясь, что та поможет отрезвить возбужденный разум, но наваждение не сходит: следующим поцелуй проходится по тазобедренной косточке, затем чуть ниже живота, но не там, где ткань трусов натянулась под эрегированным членом, а, к сожалению, немного выше. Поцелуи прекращаются, но славино возбуждение не проходит, и тогда Алишер снова пишет, но на этот раз на запястье, как обычно. «Сделай это, малыш». Слава приоткрывает рот, будто желая возразить, но затем сжимает зубы и нерешительно опускает руку ниже. Он жмурится, когда кладет ладонь поверх белья и слегка гладит член, а когда открывает глаза вновь, жалко скулит от переизбытка эмоций. «Я тоже делаю это сейчас». Он представляет, как Алишер делает это, и сам не замечает, как начинает дрочить, не помнит даже, когда в последний раз занимался этим. Надписей больше не следует, потому что, вероятно, Алишеру совершенно не до них сейчас. От этой мысли внутри все переворачивается, натягивается, как струна, и резко взрывается, когда всего парой-тройкой яростных движений Слава доводит себя до оргазма. Самого быстрого, но такого сильного, что даже спустя пару минут не удается до конца прийти в себя. Тело все еще дрожит, сладкая истома проходит по нему слабыми отголосками прошедшего удовольствия. Заливаясь краской с головы до ног, он осознает, что только что произошло, и утыкается лицом в подушку. Алишер молчит еще подозрительно долго. Славе совсем не хочется думать о том, чем тот занимается, но он все-равно думает, и от этого чувствует себя еще более неловко. Они даже не видели друг друга, но это не имеет значения: стыд захлестывает с головой. Когда Алишер возвращается, и пишет какой-то неуместный бред, видимо, чтобы сменить тему, они не вспоминают этот вечер и больше таким не занимаются. «Хуевые новости, малыш». Слава чувствует, как мурашки бегут по телу, когда запястье начинает слегка покалывать, и тут же откладывает ручку в сторону, переводя взгляд на руку. Профессор продолжает бубнить учебный материал, остальные студенты либо лихорадочно записывают его, как Слава пару секунд назад, либо занимаются чем угодно, кроме этого. Умом Слава прекрасно понимает, что стоит только отвлечься на секунду, как весь дальнейший монолог преподавателя превратится в мешанину непонятных слов, но попросить конспект у кого-нибудь из одногруппников в любом случае не составит труда. Казалось бы, к чему такая спешка? Можно ведь прочитать послание на перемене. Но до этого Алишер никогда не тревожил его на лекциях. Они знали расписание друг друга вдоль и поперек, и по расчетам Славы, сейчас тот должен отдыхать после изнурительной тренировки по скейтбордингу. Иногда Алишер, конечно, мог написать какое-нибудь напоминание, или вопрос, на который можно ответить попозже, или вовсе комплимент, увидев который, Слава мило покраснеет и уткнется пылающим лицом в сгиб локтя, но это происходило на не особо важных для Марлова лекциях, когда как сейчас шла его любимая психология. Славу сразу же охватило тревожное чувство, увеличивающееся по мере того, как буквы проявлялись на коже. Почерк — корявый, явно написанный в спешке. В каждом изгибе читается паника, резкие прочерки напрягают до жути. Сердцебиение Славы заглушает голос преподавателя и любые другие посторонние звуки, по виску стекает капля пота. Он замирает на долгие мгновения, отмечая, что пишет Алишер так медленно, будто сил у него почти не осталось, и слезы наворачиваются на глаза еще до того, как проявляется последняя фраза, потому что Слава уже знает, Слава чувствует, что происходит с его соулмейтом. «Походу, я умру, так и не встретив тебя». Он срывается с места, и выбегает из аудитории, не слыша ни криков друзей, ни злого профессора. Внутри все сдавливает, железные тиски обвивают сердце и легкие, каждая частичка тела ноет от фантомной боли, ему не принадлежащей, и Слава валится на холодный пол общественного туалета, не до конца понимая, как так вышло: то ли собственные ноги подвели, то ли это состояние Алишера. Слезы брызгают из глаз нескончаемым потоком, обжигая бледные от ужаса щеки. Слава отползает в самый угол, и осознает, что написать в ответ ничего не может: сумка осталась в аудитории. Он с болью всхлипывает, зарываясь одной рукой в волосы, другую держа прямо перед лицом, надеясь, что вот-вот Алишер напишет что-то еще. Например, что все в порядке, просто он неудачно пошутил, как бывало обычно, или это какая-то очередная попытка подкатить. Но то лишь пустые надежды, вызванные отчаянным нежеланием верить в происходящее. Если твоя родственная душа покидает этот мир, ты не можешь не понять этого. Потому что вместе с ней уходит и часть тебя. Слава отчетливо чувствует, как постепенно рушится его мир, оставляя после себя лишь боль и пустоту. — Ты не можешь умереть, — на грани слышимости шепчет он срывающимся голосом, дрожа, как осиновый лист, и обхватывая себя руками, когда вспышки боли становятся сильнее. — Нет-нет-нет! С глухим стуком Слава ударяется лбом о стену, и медленно скатывается на пол, где сворачивается в клубок, пока губы слабо умоляют родственную душу не умирать, но едва ли Алишер слышит. Рывок — и Славе будто все кости перемалывают. Он кричит так громко, что срывает голос и переходит на сдавленный хрип, и даже когда крик стихает, его эхо все еще отражается от стен пустующих коридоров, пробирая учащихся до мурашек. Когда наступает тяжелая тишина, в туалете все еще слышится жалобный скулеж. Слава почти не дышит, не чувствует ничего, смотрит перед собой и не видит ничего, кроме темноты. Где-то на периферии сознания мелькает осознание, что это то, что стоит перед глазами у Алишера. Слава не уверен даже, что жив. Впрочем, так оно и есть. Разве можно жить без частички себя? Жить, а не просто существовать? Черт знает, сколько времени прошло. Наверное, не так уж и много. Когда Слава открывает глаза, над ним уже склоняется несколько человек. Учителя, врачи, друзья. Человек в белом халате хлопает его по щекам, привлекает к себе внимание, смотрит обеспокоенно, и когда получает в ответ взгляд Славы — пустой, потухший, безразличный, — с сочувствием гладит парня по макушке. Это не первый раз, когда он становится свидетелем человеческой смерти. Не алишеровой, а славиной. Этот взгляд уже принадлежит мертвецу. Ни один человек не может жить дальше после потери соулмейта. Да Слава и не хотел. Он никогда не задумывался об этом, но без Алишера в его жизни, по сути, не было смысла. Он не знал, кем будет работать, и вообще, сможет ли найти работу, не знал, чем хочет заниматься по жизни. У него был только Алишер и безграничная любовь к нему. Больше ничего. А ведь у Алишера были такие грандиозные планы... Слава любил лежать вечерами поперек кровати, опираясь пятками ног о стену, и с лучезарной улыбкой наблюдать, как слегка корявым от вдохновения почерком Алишер быстро и подробно расписывает все свои мысли и желания. А теперь всего этого нет. Ничего нет. Слава жмется лбом к окну, сидя в своей комнате на подоконнике и чувствуя, как медленно из него утекает жизнь. Без Алишера все такое... Пустое. Бессмысленное. Не приносящее радости. Лишаясь родного человека, кто-то заканчивает жизнь суицидом, а кто-то дожидается, когда смерть сама придет за ним. Слава всегда был слишком слабым. И, как оказалось, мазохистом. Вместо того, чтобы быстро закончить свои страдания, он продолжает испытывать тянущую боль в области груди и вспоминать те дни, когда все еще было хорошо. Он знал о проблемах Алишера с наркотиками. Однажды они заговорили об этом. И Алишер обещал завязать. Сказал, что теперь у него появился другой смысл жизни. И так красиво соврал. Почему Слава не почувствовал подвоха? Почему так просто поверил? Видимо, зависимость Алишера была куда сильнее, чем он о ней отзывался. Видимо, любовь Славы — далеко не то, что могло помочь ему. Наркотики, алкоголь, девушки... Признания в любви и пустые обещания. Сейчас Слава винит себя в смерти человека, которого даже не видел, но самого близкого и родного. Он снова плачет. Делает это по нескольку раз за день, не замечает, в какой именно момент слезы начинают стекать по худым щекам. Он не выходил из комнаты черт знает сколько. Родители не заходили к нему с самого первого дня. Они уже похоронили его. Ждут лишь того момента, когда бездушная оболочка, в которую превратился Слава, иссохнет. Это происходит. Слава знает, что это его последние минуты жизни. Он делает глубокий, последний вздох, и закрывает глаза. Но вместо того, чтобы окунуться в долгожданное забытье, вдруг чешет руку. Странное чувство, знакомое, но такое далекое, сковывает его тело. Зуд усиливается, и Слава резко открывает глаза. Он снова вздыхает, удивленно глядя на руку, и чувствует, что начинает оживать. «Прости, малыш». Знакомый почерк появляется на руке. «Прости, что оставил одного». Слава снова плачет, но на этот раз от необъятной радости.