Воришка!

«Живая, грамоту не знает, работать умеет. Мужа не было, я не брал». Такие слова значились на табличке перед привязанной к стулу Алёне. Она была на какой-то поляне в лесу, поляне-базаре. Вокруг, через груды поломанных и не очень вещей, шныряли люди. Книги, тумбочки, миленькие сумочки и даже её собственные платья, - что-то из этого продавали прямо сейчас. Саму её привязали таковой, какой она была: в ночнушке, с засохшей и сочившейся кровью на ногах и подоле, с растрёпанными, спутанными волосами. На неё изредка поглядывали, но брать никто не спешил: высока цена. «А чего так загнул-то?» — «Их мало осталось, вот и могу загнуть. Ты свою добычу, небось, сразу оприходовал. Что, жива она?». Мужики отходили. И тут Алёна заметила знакомое лицо. Замерла. — Сколько будет стоить? — спросил он будто между прочим. Его глаза буравили её тело. — Тебе не по карману. — А если моему языку? — он улыбнулся. Очень коряво. — Я ведь всё ещё знаю то, что не следует знать твоей жёнушке… — Я тебе уже отплатил за молчание! — Мало, — человек развёл руками. Торговец был в бешенстве. — Не тебе! Я лучше сдохну, чем снова уступлю, — выплюнул он. — Как знаешь. Тогда я попрошу свою тётушку не сдерживаться в гневе, а лучше позвать меня, — он растянул последнее слово. — Тебя никто не боится больше; твой язык пролез слишком многим в задницу, чтобы не растерять честь, — торговец отошёл назад, к своей добыче. Он победно улыбался. — Ты из тех, кто верит, что та сволочь напала одна? Будет тебе известно, он собрал шайку таких же подонков… и я вижу, вижу по мелким твоим шагам, что ты всё равно боишься, — он рассмеялся. — Чёрт с тобой. Отдай девчонку, и будем квиты. Человек поднял руку для рукопожатия. Алёна изумилась: у него за пояс был заткнут клинок. Её клинок! — Не так быстро… — торговец скривил губы, посмотрев на протянутую ладонь. — Знаешь, я ведь хотел съесть её или хотя бы положить под себя. Знаешь, как пришлось себя сдерживать?! Он оскалился. — Ну так положи её под себя сейчас и отдай мне, — просто ответил человек. И торговец, и Алёна уставились на него. — Да прекращай, дурак, ты же знаешь, мне по барабану, лишь бы она после этого выжила. А ты сейчас человек, значит выживет. Пот тонкой струйкой потёк по виску торговца. Он медленно протянул свою руку. Рукопожатие. И он направился к ней. Обвязал горло, а остальные верёвки стянул. Отодвинул стул. Уже ватные ноги схватила судорога. Резко затянулась верёвка на шее... Если Алёна сейчас упадёт, то просто задохнётся. Какая грубая смерть. В его глазах горело наслаждение, он навалился на неё, падая вниз. Верёвка ослабла, и вскрик долетел до покупателя. Он поморщился и быстро пошёл дальше, дожидаясь товара. *** — Забирай её. — Она не двигается. — Просто разленилась. Ужасное бревно, ещё и сухое… — Ты стёр ей кожу! — И? Тебе же неважно, — рассмеялся торговец. — Она еле дышит. — Вот видишь, живая. Давай оплату. — Как мне её лечить? Она не оборотень, помрёт. — Своди к лекарям или куси, чего пристал? — Ты... Держи. Оплата состоялась. Тело перекинули через плечо и понесли. *** Очнулась девчушка быстро, но вот тело поддаваться не хотело. Скоро покупатель забрал её, понёс куда-то… Подвесил вверх тормашками, и к голове стала приливать кровь. Где-то недалеко все слышался гомон лесного базара. — Хм, я плохо разбираюсь в лекарстве, но если ты больше не… из тебя больше не течёт так много крови, значит, мой способ тебя излечил. Моя грубая матушка была бы глубоко поражена, — заключил человек. Он смотрел на неё издалека, сидя в грубо сколоченном кресле. В руках его мелькал ножик, а под ногами была стопка книг. Алёна задыхалась от сырости в этом месте и от своего положения. Щиколотки, за которые её подвесили, саднило. Как и многое другое… — Скажи, Варя, что ты делала в доме хранителя вашей деревни? Твоё положение настолько плохо, что красть у святого человека уже не плохо? — Пус… ти. Её голос смешался в кашле и слезах. Она больше не пыталась держать ночнушку, а просто закрылась ладонями от всего в этом мире. Тихий рык из угла ни на что не повлиял. — Я не хочу тебя переворачивать. Вдруг ты снова закровишь и не исцелишься до конца. Он что-то стал напевать себе под нос. — Когда моряк принёс со дна Большую бочку мёда, Её семья легко дала Свою до…ёны… Она брыкалась и мас… От …дала. В ску… из… теп… назло … сандалом …ло… — Хорошо, твоё человеческое тельце не может продержаться вверх тормашками так долго… Я постараюсь запомнить это, — он облегчённо отодвинулся в сторону. Алёна нашла себя под холодным и тяжёлым одеялом. Над носом колыхался какой-то листочек и неприятно щекотал нос. — Мара, сгинь, — тихонько сказала она. Человек рядом остался на месте. — Только одна семья в вашей деревне никогда не ходит молиться к заутрене… да и вообще никогда не ходит… — он встал и внимательно оглядел её сверху. — Я честно не знаю, как тебе помочь, так что говори быстро, пока не испустила дух. — Во… ды, — тихо сказала Алёна. Человек что-то буркнул и отошёл. Стукнула дверь. В комнате воцарился покой. Откуда-то издалека капало. «Мы возле пещеры», — догадалась девушка. Горы в лесу были, их вершины виднелись издалека. Но она ни за что не найдёт выхода отсюда. Лес всегда был под запретом, и за одно лишь приближение к нему можно было отхватить пару ударов здоровой палкой отца. Отец… — Твоя вода, — мрачно сказал мужчина, заходя внутрь. Он держал руки лодочкой… и раздвинул их в стороны над лицом Алёны. Прохладная вода с пригоршней песка вылилась на неё, попала в нос, глаза, ошеломлённо открытый рот. Она встрепенулась, села, пытаясь выплюнуть, стряхнуть всё… глаза жгло. — Палач! — она не смогла заставить себя молчать. Всё оцепенение ушло под натиском удивления и злости. — Не совсем, но довольно близко, — он присел рядом на кровати. — Не буду скрывать, я чувствую толику радости. Я тоже хотел воды… тогда. Она красными глазами посмотрела на человека. Он действительно улыбался, но будто из-под палки, нехотя. Всё его тело слилось в кучу, грузную, несмотря на свои размеры, жалкую. Что-то терзало его, но Алёна совершенно не чувствовала сочувствия. Затравленная, в глубоких размышлениях о судьбе деревни, отца, о своей судьбе, она снова попыталась прочистить глаза. — Ты тогда помогла мне, сама того не зная, — он вынул из кармана клок волос, — мало из нас знают, насколько полезны люди с их чистой силой. Особенно юные душой, ещё не совершившие необратимого, — глядя на неё, он поспешил поправиться, — убийства, отрешения от семьи, целей, жизни. Вы ещё и целей-то не имеете, от чего вам отрешаться… — Моя деревня, — прошептала девушка. — С ней всё… почти в порядке. Если бы ты умела читать, то знала бы, что такой набег уже был, — он растянулся у неё в ногах и жеманно прикрыл глаза, — калеки и мертвецы сегодня, считай, ещё вчера защищали её с честью и достоинством. Один из них убил нашего главаря таким же ножом, — он похлопал себя по бедру, — а потом сделал что-то, что отвадило наших от деревни. Стая совсем ослабла. До вчерашнего дня, — он улыбнулся, обнажив нечеловеческую, зубастую пасть, — нет, я не пущу тебя домой. Даже не так. Ты можешь гулять по замечательному лесу, собирать свои травки и цветочки и кормить комаров. Но отойдя от меня достаточно далеко, ты загремишь к моим соседям. И не надейся, что они будут так же добры к тебе и многословны. У на-ас… несколько другие нравы, — он всё же засмеялся. — Вы кормите нас дичью, — Алёна глотнула чуть больше воздуха, чем надо, — вы её умертвляете и даёте охотникам… — И это тебя сейчас интересует? — он встал с кровати и грубо ткнул её в грудь, — или ты хотела бы, чтобы громкие пташки-оборотни будили тебя в полнолуние? Или грязные лисы с волчьей пастью разносили ваш курятник? Мы своего рода санитары леса. Но жить в соседстве с другими стаями не желаем, нам хватает отбросов в своей. Мы любим охоту, но всё, что поймаем, съесть не в состоянии. Поэтому с барского плеча вам… — Ты упырь? — глаза расширились, ноги подобрались к груди. А он просто хмыкнул. — Ваши сказки далеки от реальности. Я отродясь не видел упырей… а вот мелкую заразу видел: домовых, пиявок-русалок, Ягу… Хотя последняя не такая уж мелкая, мы её всей стаей выбрасывали из леса. Правда, я тогда ещё не увидел свет, мне папаша рассказывал, — он снова глянул на неё, теперь уже взглядом оценщика. — Для тебя я Рс, глупая Варвара. Но, сдаётся мне, я знаю твоё настоящее имя. Он рыкнул, повёл головой. Зрачки его сузились, расширились. Рот приоткрылся, суживаясь и вытягиваясь. Голова, тело — всё начало увеличиваться, покрываться шерстью. Нос выдвинулся вперед, а уши вверх, они сузились, став похожими на волчьи. Алёна смотрела, не в силах оторваться, подняться и выбежать вон. Перед ней на задних лапах стоял мощный волк, смотрел на неё, а из пасти доносилось большое зловоние. Рана на глазах зарастала на плече, но шерсть на нём так и не проросла. — Ууууррр! — у девушки пробежали мурашки по коже от этого рыка. Сердце, казалось, замерло. Руки по привычке потянулись к боку за ножиком, но не найдя его, схватили подушку. С невиданной раньше для самой себя силой она швырнула подушку и рванулась к выходу, сталкиваясь с мебелью и стеной. Дверь распахнулась: в глаза брызнул яркий свет. Вперёд, отсюда… но огромная, мохнатая лапа осадила её, вдарив по плечу так, что Алёна осела. — Васька—васёнок, худой поросенок, ножки трясутся, кишки волокутся, — сзади прохохотали. На её плече уже лежала огромная человеческая рука. — Я всего лишь показал свою сущность. Впрочем, мы действительно могли бы прогуляться. *** — Рыс… — Рс. — Рс, где мой отец? Они сидели на поляне, далеко от базара. Здесь было тихо, свежо и хорошо… Что, к сожалению, не давало расслабиться Алёне. Всю дорогу до поляны они молчали. Идти было неудобно: босые ножки утопали в траве, подчас жгучей, запинались о прячущиеся корни и бились о мелкие камни. И сейчас, уже сидя, она вновь испытывала неудобство: муравьи так и пытались залезть на неё, обходя оборотня стороной. — Я не видел твоего отца в плену. Либо он жив, либо мёртв, — он посмотрел ей в глаза. — Вообще, больше жив. Убит горем, что его девчонку забрали. Восстанавливает защиту в деревне. Он начал это дело, когда мы только ворвались. — Его не было в спальне, — сокрушённо вздохнула девочка. В панике она не заметила, что обуви отца нет у двери. А значит, и его самого. — Почём мне знать? Может, он и в спальне своей что-то делал, — пожал плечами Рс. — Только когда я зашёл к вам, — он сделал ударение на последнее слово, — домой и нашёл эту вещь, — в его руке будто из ниоткуда появился клинок, — на меня и всю стаю накатило такое чувство страха, что мы ринулись из деревни с тем, что успели схватить. — Вы просто трусы, — Алёна бойко посмотрела на него, но тут же отвела взгляд. — А ты просто воровка, — спокойно заметил он. — Почему ты зовёшь меня воровкой? — прошептала Алёна. Они снова переглянулись и Рс спокойно ответил: — Скорее звал, глупая Варвара. А теперь ты лгунья. Лгунья-неуч. — Докажи! Алёна сама не понимала, откуда у неё столько храбрости. Мужчина будто перестал казаться огромным, мощным зверем. Будто... эти простые разговоры усмирили всякое чувство самосохранения. Она поднялась с травы и гордо глянула на мужчину. Ночнушка обхватила её по бёдрам, ещё мокрая от крови и росы. — Ты ничего толком не знаешь и не умеешь. Твой папаша, похоже, не хотел обделять тебя юношеским весельем. Мы знали это и лишь ждали, когда он окочурится или выйдет из защиты. Потому, что ты, — так же сидя, он ткнул пальцем ей в ногу, — ничего не знаешь. Спорим, ты даже читать не умеешь, — у Алёны заалели щёки, — то-то же. Даже я, животное, умею читать в отличие от тебя, — он с силой выдохнул и прищурил глаза. — И все мы знаем настоящее имя внучки убийцы главаря. И тебе ну очень повезло остаться лгуньей в эту ночь, иначе бы ты ни в каком виде не осталась. Разве что наживкой, — подняв глаза к небу и задумчиво прищурившись, закончил он. Алёна ещё постояла и неуверенно села назад. — Ты ценная вещь для меня только потому, что дала мне силы чуть ранее, а значит, сможешь дать снова. Оборотня не может вылечить ни один человеческий или наш лекарь, и мне очень посчастливилось, что одна лгунья решила так далеко отойти от защиты деревни, что нашла меня. «Вещь, значит», — со злостью подумала Алёна. Впрочем, эмоции были написаны на её лице. — Я не знаю, что надо для здоровья самим людям, так что это твоя единственная работа. Просто не вреди себе и сохраняй пригодной для моего лечения. — И что, у всех оборотней дома по юноше? — тихо спросила Алёна. — Нет, — он усмехнулся, — чтобы забрать силу, надо иметь резерв для неё, иначе сила тебя разъест. У нас в стае слишком много олухов, неспособных и белку поймать, о каком резерве тогда речь… иногда они помирают, — легко ответил он, — после большинства стычек мы просто ползём до кровати и не высовываемся из дома месяцами, пока раны сами не затянутся. Нечасто удаётся прикупить на лугу юную деву, так что и я через такое проходил, — усмехнулся он. Они замолчали. Рс был охотлив до слов и оскорблений; он постоянно был собран, будто готовясь, что его «вещь» убежит, но в то же время иногда поднимал голову к небу и долго-долго глядел на него. Тогда его лицо расслаблялось, и голос становился менее жёстким, но скучающим. — Возможно, я даже научу тебя читать, когда ты станешь достаточно взрослой, — с сомнением сказал он. — Когда твоя грудь перестанет дышать полной силой и отречение от дома уже ничего не сделает. — Я не отрекусь от дома! — воскликнула Алёна. — Тогда не научу. Оно мне надо: создавать новую проблему для стаи? Нет, не надо, — он легко разлёгся на траве. — Я, кстати, редко ем несырое мясо, так что учись себе готовить.