Привет со дна

В итоге ни в какую студию они не едут. Ну вот просто потому что. Мирон сначала очень долго отмывает свою императорскую жопу — Ваня тем временем на кухне дымит и заливает в себя настолько крепкий кофе, что в теории спать ему не захочется ещё очень и очень долго, но это так, мелочи,  потом Окси ходит по дому в маске со смешной рожицей под Рудбоевское молчаливое охуевание. На самом деле Ваня к подобным закидонам постепенно привыкает, но маски всегда почему-то с какими-то дичайшими рисунками, поэтому он просто не может над ними не угорать. Пару раз Мирон и на него пробует нацепить, но Ваня ему фак показывает, жестами как бы намекая, куда он ему этот палец засунет. Как итог: Рудбоевская рожа становится мягкой и нежной, как попка младенца. Ваня вообще-то по другим жопкам специалист, но на ощупь один хер приятно. Но не сегодня. Сегодня от подгорания ни одно хвалёное на упаковке увлажнение не спасёт. Хули переводить продукт? Рудбой пытается не психовать, даже улыбается, когда Мирон бегает по дому, суетится, напевая что-то себе под нос. Ване тепло в этот момент становится, по-домашнему тепло. А ещё хочется верить, что это «что-то» — то самое, сто лет назад обещанное, новое, Мироновское, и оно скоро всплывёт на iTunes. Потому что даже Евстигнеев, имея неограниченный доступ к телу и голосу, скучает по его полноценным релизам. Окси это нужно. Ване это нужно. Им всем это нужно. Тогда — с новым материалом,  Ванька его в броник засунет и в тур увезёт. Просто подальше от всего левого. Чтобы из единственных реально значимых проблем маячили: где остановиться поссать, и можно ли вообще жрать в этой забегаловке. Он скучает по этому. Пиздатые были времена. Ну и пизданутые, само собой. А потом звонит Женя и предлагает устроить скромную домашнюю бухаловку, а то сто лет ведь не собирались. Вообще она говорит не так, бухаловкой это всё называет Ваня, когда откидывает подальше телефон и затаскивает Мирона к себе на колени. — А как же трек? — Он хмурится забавно, будто прикидывает, сколько потеряет, если не начнёт обкладывать Витю Классика хуями уже сейчас. И надо ли вообще это делать, если он и сам непло­хо справляется. — Ну, а чё, напишешь и запишешь за последний день. И хоть раз при этом не спиздишь, — У Вани на лице усмешка глумливая появляется. Чисто для проформы. Не всё же зад лизать и нахваливать, правильно? Рудбой, справедливости ради, всегда пытается помочь, если от него что-то зависит: пальцем ткнуть в хуёвый момент или заявить, что репер Оксимирон в конец ебанулся, вырубайте интернет. Другое дело, что Мирона не особо тянет прислушиваться. Пока самому нравится — заебись. Он, как и Ваня, в свои тексты других пускать не любит, хотя Евстигнееву всё равно почему-то удаётся в его записи влезать и комментировать. Мирон иногда, скрипя зубами, исправляет, но чаще губы дует и изображает всем своим видом глубоко обиженного творца. — Рудбой может съебаться с баттла, но не баттл из Рудбоя, — Мирон руку ему в волосы запускает и ощутимо на затылок давит, заставляя Ваню приблизиться. — Случайно не ты пишешь всем моим оппонентам текста? Уж больно похоже. — Учитывая, что они проёбывают, диверсант из меня охуенный. Ты мне пять штук за два раунда торчишь, — Ну, а хули. Он выиграл, пусть делится теперь. Ваня не жадный, так и быть — пятьдесят на пятьдесят. — Век с евреем живи, век учись, да, Вань? — Мирон улыбается и с каждым словом всё ближе к губам тянется, не обращая никакого внимания на то, что у Рудбоя аж язык чешется ответить. Что он собственно и делает: — Беру от жизни с тобой всё самое лучшее: тебя, еврейские мудрости и хату в центре. Мирон обиженным или задетым не выглядит: подъёбочка на явный трояк,  Ваня это понимает. Окси наоборот засасывает Ваньку так, что у него дыхание перехватывает, и каждая косточка зудит от рационального желания тискать, зажимать и в диван впечатывать. И пальцы, давящие на затылок, ощущаются дохуя приятно, хоть скули. Красота, в общем. Ваня часами может так сидеть: неспешно по спине гладить, лениво двигать языком и улыбаться, еле отрываясь от губ Мирона, только он всегда обратно к ним возвращается, потому что надолго отвалить — не его тема. Ему мало всегда и ещё больше хочется. Давно должно уже надоесть, но всё равно, как самым сильным магнитом, тянет. И Ваня даже сопротивляться не пытается: ему с ним хорошо. Перед тем, как ехать к Жене, они затариваются в супермаркете: Мирон с важным видом зачитывает список с телефона, чтобы уж точно ничего не забыть,  и закидывает продукты в тележку, которую со скучающим видом катит Ваня. Евстигнееву только таблички на лбу не хватает по типу «да когда ж всё это закончится». Но это только со стороны так. На самом деле не скучающий, а задумчивый, Ваня всё больше уходит в себя, и приходится приложить не мало усилий, чтобы докричаться. Но табличка всё равно будет в тему. На него сваливается слишком много всего, а он так не любит, чтобы дни под завязку, и постоянно мысли в голове, от которых она пухнет. Ему надо, чтобы дел никаких, чтобы дедлайны не горели, чтобы бывший Мирона не норовил под ноги залезть. Последнее особенно парит. Ваня смотрит на Окси, выбирающего между красным и белым — для Женьки, видимо, хотя она и что покрепче пить не против,  и у него даже злиться на него толком не получается, потому что Мирон улыбается и спрашивает, чё взять. У него улыбка яркая, аж тошнит. — Бери две, — Ваня пожимает плечами, — Если чё, будем ими вискарик запивать. — А потом тебя откачивать, запивальщик. Ваня фыркает показательно и засовывает в тележку три понравившиеся бутылки вискаря и, подумав, добавляет пивасик, но это уже на утро. Позаботься о себе сегодня, чтобы не было хуёво завтра, как говорится. У Женьки в квартире шум, гам, из колонок доносится какой-то бодренький музон, и в целом она развела бурную деятельность, от которой Ване в первые секунды дурно. Это вам не у них с Мироном в хате два яйца на сковородку разбить под капризное «я не люблю желтки», тут салаты какие-то, и вообще мясом пахнет. Ваня домашнюю еду любит. Он руки с удовольствием расцелует тому, кто хоть немного шарит в готовке, а у Жени эти самые конечности откуда надо растут, так что желудок издаёт тихие предвкушающие вопли. Вот честно, Ваня бы мог ей помочь, но Мирон в кои-то веки сам на это подписывается, так что он просто боится спугнуть порыв, к тому же рядом крутится Порчи, так что их четыре руки вполне сгодятся за две Ванины. Ваня не самовлюблённый, он просто реалист и, в отличие от этих своих дружков, знает, как выглядит плита. Когда еда оказывается на столе, желудок уже скручивает неимоверно: ни он, ни Мирон толком не жрали целый день, так что запахи, стоящие в доме — испытание не для слабонервных. Есть хочется жутко. Они устраивают свои жопы за столом, накладывают в тарелки всего и побольше, но это «побольше» почему-то всё равно очень быстро заканчивается. Ваня то и дело подливает выпивку всем в рюмки до краёв под недовольным взглядом Мирона: куда спешить-то? Ваня от него отмахивается. Ване неспокойно, у него нервно сосёт под ложечкой, а с алкашкой легче как-то, с ней в желудке разливается тепло, и движения замедляются — пропадает дёрганность и резкость. Глаза пьяно блестят, слова с языка слетают проще. Евстигнееву такое нравится. Он даже шутки удачные умудряется вставлять, и в душе аплодирует себе стоя, а в реальности закидывает в рот виноград — вкусный, зараза. Беседа течёт красиво, почти так же, как тёлки при виде Рудбоя:  со смешками приятными и прочими сопутствующими прелестями. Ваня практически расслабляется и засовывает свои заёбы Мирону в задницу. Хотя хочется не только заёбы. Он кладёт руку Окси на плечо, как бы приобнимая,  Мирон сначала бровь вскидывает в зазубренном фирменном жесте, на Ваню смотрит, эмоции ловит, хотя там только поплывшее пьяное «хорошо», и тут же улыбается облегченно, наслаждаясь тем, что Ваня перестаёт дурить. А Ваня и правда перестаёт. На пьяную голову прощает Мирону, что он тычет периодически в телефон, хотя видит, что это «Твиттер». На пьяную голову не так страшно, что Мирон от него куда-то денется. Ну что за бред? От пары твитов возбудится и уйдёт? Самому-то не смешно, Вань? На пьяную голову чувствуется, что он — истеричка больная, кидающая предъявы ни с хуя. На пьяную голову это почти нелепо и почти забавно. Почти. Хочется отхлестать себя по роже и сказать Мирону, что он — еблан. То есть, что он, Ваня, еблан, не Мирон. Хотя похуй, не важно. Тот вариант тоже имеет право на жизнь. Ваня ему руку на бедро кладёт и поглаживает, а сам утыкается носом Окси в шею, потому что его конкретно так развезло и покачивает. А так хорошо, Мирон как поддержка, как опора, и пахнет от него охуенно — они вдвоём выбирали этот аромат. Мирон ему улыбается, не нудит, что он долбоёб, алкаш, и какого хуя вообще творит на людях. Всё происходящее ни для кого не секрет, да и Ванины руки под столом не видно. Окси что-то воодушевлённо пиздит, а Ваню от этого укачивает, как ребёнка от сказок: он пригрелся, и теперь клонит в сон. И всё идёт распрекрасно до того момента, пока Окси не отходит с кем-то по телефону попиздеть. Это само по себе странно, ведь они братаны, какие в пизду секреты? Ваня это на вежливость списывает, а потом краем уха разговор слышит, и думает, что он наивный ебанат, которого девка разводит. Мирон, конечно, не девка, но разводить он умеет. Может мосты питерские тоже его загребущих рук дело? — Да, Слав, я серьёзно. На самом деле Ваня напрягается для того, чтобы слышать, так, что аж выражение лица звереет. Но слышно всё равно плохо, потому что Мамай рядом о чём-то воодушевленно пиздит. Понятное дело, он же не знает, что в эту самую секунду его друг крышей едет и конкретно так ёбу даёт. У него перед глазами рожа Мирона маячит и это его «серьёзно». Серьёзный, блять, какой. Деловой дядя. И даром, что репер-недопенсионер, всё равно туда же. У Мирона серьёзно только к нему должно быть. Ну, так Ване кажется. Рудбой головой встряхивает, отгоняя от себя остатки пьяной расслабленности. Но спусковым крючком, чтобы прийти в себя, оказывается не это. Мирон вместе с телефоном, в котором сейчас Слава,  в ванну заходит, оставляя Ваню со своими мерзкими тараканами одного. С друзьями, но одного. Евстигнеев терпит, но в нём лопается что-то примерно через минуту,  может, больше, может, меньше, никто так-то не засекал; он вылетает из-за стола, бьётся об него коленкой так, что аж посуда вздрагивает, и под возмущение братанов бросает резкое «ща вернусь». В совмещенном санузле Мирон член обратно в трусы заправляет и смотрит на Ваню с перекошенным от удивления ебалом. Ваня бы улыбнулся, Ваня бы пошутил, что закрываться надо, а то заснимут когда-нибудь в такой ситуации, и это будет новость дня на «Яндексе». Но Рудбоя от бешенства колотит, поэтому он просто на Мирона напирает, пока не впечатывает рожей прямо в стену. Зажимает, ебалом в затылок тычется, а руками за бёдра хватает, сжимая со всей дури, что в нём сейчас бурлит. Мирон его отпихнуть локтем пытается, но Ваня только сильнее давит, кусает, рычит, не выпуская кожу из зубов. У него перед глазами Мирон: Мирон с телефоном, Мирон улыбающийся, Мирон, шепчущий «Слава» — на кухне, в ванной, в постели, блять. Особенно в постели. Нежащийся в разворошённых простынях. У Вани всё благое на второй план отходит. Он не хороший, не нежный, он Окси сейчас сожрать готов, чтобы нихуя от него другим не осталось. Абсолютно. Всё себе. Всё для себя, блять. А Мирон и не сопротивляется, напрягается только, но не отталкивает всерьёз, поди знает, что только хуже будет, или просто смысла как такового не видит. — Блять… — тяжёлое, хриплое, с придыханием. Он бёдрами толкается прямо так — через одежду. Членом о Миронов зад трётся и рычит, заглушая это, вжимая рожу в чужой затылок. Он облапал его везде, обслюнявил, почти пометил, но этого всё равно оказывается так мало, что Ваню тянет на большее. На обычный животный инстинкт: подчинить, забрать, спрятать. В башке ничего, кроме этого. — Вань, ты вискарь больше этот не бери. Палёный он какой-то, — Мирон рожу выворачивает, чтобы на него хоть немного посмотреть. Ваня вслушивается. Ваня замирает, хоть и хватку не ослабляет нихера, — Там наши за стенкой. Хули ты творишь? Помогает. Это помогает. Резко доходит до мозгов, потому что Евстигнеев с ним хоть крышей и поехал, но ещё ведь не совсем. Выдыхает. Шумно. На миг прикрывает глаза, чтобы в себя прийти: в висках колотит зловещим ритмом, похожим на похоронный марш, его всего потряхивает, выбрасывая наружу адреналин. Женя, Порчи, Мамай. Мамай, Порчи, Женя. Становится лучше. Уже не хочется рвать и метать, уже не хочется сжимать руки на шее и выкручивать. Отпускает. Самую малость, но отпускает. Он ведь не псих. Уж совсем хуйни творить не будет. — Это ты хули делаешь? Ваня его лицом к себе поворачивает, а Окси морщится, потому что ощутимо прикладывается головой о стену. Рудбой его, как куклу какую-то, встряхивает и вообще берегов не видит — их для него сейчас просто нет. У него взгляд злой. От былого Вани не остаётся и следа: он глазами в него въедается, как в добычу. Зубы издают противный скрип, потому что он их сжимает. Что-то наподобие «клац-клац». Жутковатое зрелище. Ваня не понимает, у него каша в голове: какие-то здравые вещи и полнейшая ахинея поехавшей ревнивой пиздючки, которая преобладает. Слава. Слава. Слава. Чем он лучше, Слава этот? Почему с ним в ванной нужно пиздеть от друганов своих подальше? От Вани. Самое главное — от Вани. — Чё у тебя с Гнойным? Чё за секреты, блять? Просто. И в лоб. Так, как сам Мирон не умеет, зато в Ване этого хоть захлебнись от переизбытка. Ваня дышит тяжело, когда Мирон сглатывает, а потом рот открывает. У него выражение лица спокойным становится, и Рудбой в этом теряется. В невозмутимости. В руках, сжимающих его по бокам. Поглаживающих. Он его, как дикую зверюгу, пытается усмирить и делает это постепенно, чтобы Ваня не взбрыкнул. Ему только каноничного «тш», мягко слетающего с губ, не хватает. — Да зачем бы он мне сдался, Вань? Хуйни не неси. Руки Мирона на спину перемещаются, проходятся по мягкой ткани тёплой толстовки. Без подтекста. Просто аккуратные касания, чтобы Ванька не кипел в своей хуйне один, чтобы шёл к его теплу, а не в пекло собственных загонов. А Ваня с ним куда угодно готов, если дым от горящего пукана обзор не закрывает. Если он видит, что это нужно им двоим. — Ну не знаю, — Ваня головой встряхивает, чёлка лезет в глаза. Он в руках Мирона медленно гнётся, как пластилин, подстраивается под то, что Окси надо, но остаточным ядом всё равно плюётся, иначе никак, ёбнется ведь, если всё в себе держать будет, — Галочка, галочка, ещё одна галочка. Отсутствие не канает, да? Решил закрыть старый гештальт? — Он передразнивает давние слова Мирона и губы в мерзком оскале гнёт. Ну, а что, вполне похоже на правду. Ваня жмурится, когда Мирон его в крепкие объятия сгребает. Его — психованного, ревнивого идиота,  не отталкивает, а только ближе подпускает к себе. — Рудбой, у тебя крыша подтекает. Ты сначала почини, потом ко мне с этим лезь. — Два сапога, блять, пара.