Привет со дна

Ваня возвращается в Питер и чувствует какое-то единение с этой вечно мокрой грудой камней. Они с ней теперь как сиамские близнецы, которых разделить просто невозможно. И если раньше он мокрый был в хорошем и неприличном смысле слова под стать тупой пизде, то сейчас всё стало ещё хуже: слёзки это, слёзки. Хотя Ваня вроде как завязался, обещая себе их не лить. Он — пидор, конечно, но ведь мужик. Где он только не завязался: Одиночество. Алкоголь. Снотворное. Пинание хуёв и себя за всё то же пинание хуёв. Пиздострадашки. И попытки всё по триста раз осмыслить; тут как в анекдоте: лучше у тракториста отсосать, толку однозначно будет больше: впечатления появятся новые. Одна только шея оказывается ущемлена, Ванька от этой мысли перепугано сглатывает. Не, не. Не стоит оно того. Это дерьмо вообще походу бесценно: принцессе на люстре болтаться необязательно, чтобы дракон лапами поиграл и как часть оплаты принял. А дальше кто расплачиваться будет? Кроме Вани и некому. Его это крест, ему с ним по жизни тащиться. Его говно, на котором он сидит, как курица на яйце. Только из яйца толк будет, а говно так говном и останется, хули на нём сидеть — дальше двигаться надо. Ваня старается. Даже кроссы себе новые покупает, чтобы идти было удобнее, но радости от этого никакой не испытывает: шоппинг однозначно не его вариант. Лучше бы спустил эти деньги на скорую психологическую помощь, а он только топчется на одном месте в красивых кроссовках на красивых ногах. А коленки всё ещё иногда предательски подкашиваются и ходят ходуном. Но так или иначе Ваня живёт дальше. Наступает себе на горло, но живёт, особенно когда переключает грустные песни в плейлисте — не грустные порой переключать приходится тоже, но тут уже дело не в тексте, а в воспоминаниях, от которых никуда не денешься, и когда отворачивается от алкоотделов в супермаркетах. Общается с людьми, от которых заразой тянет в меньшей степени, у которых на лбу не написано, что они ссали с Мироном в один писсуар. Пока так, а дальше будет видно. В Семнашке зависает. В баре работа же всегда найдётся: можно за стойкой постоять, можно за камерой — команда креативная, время соответствующее, надо пилить проморолики в «Инстаграм». А Ваня и рад мозги делами разгрузить: всё-таки это самый действенный метод, а перспектива сутками сидеть и копаться в себе с коробкой бумажных платочков, тортиком и «Сексом в большом городе» любого загонит в гроб. Ванька от него ускользает грациозней фигуриста на льду и эффективнее, чем от алкашки в магазинах. Совсем не пить пока не получается. Да и он в трезвенники-язвенники не записывался. Ваня не Мирон, чтобы так показушничать. И если тянет его иногда к ранам души приложить бутылку, то хули нет — завязывался он от этого не на миллион узлов, их с Мироном отношения и то запутаннее. А от них бы как раз отвязаться не помешало, но тут Ваня наркоман со стажем лет в десять — поздно уже, и шансов с гулькин член. Да, сука. Ваня же вроде везучий, он будет хвататься зубами за каждый хуев шанс, но уже не так, как с Мироном было, там с зубами вообще нельзя. Но было и было, чё бубнить‐то — про это надо прям с дикцией. Это в перспективе всё — хочется верить, что в ближайшем будущем, но пока всё ещё слишком по живому режет и кровит, чтобы такие рывки делать. Пока так. Пока на все сто перезагрузиться не получается. Он бы по старой схеме для этого с книжкой во Францию съебал, но с его финансами ему пока светит только деревня Париж, но тогда уж лучше опять на дачу к родителям. А «опять» — это очень плохая тенденция. Был он там и добился только того, что на него теперь с беспокойством смотрят, и от этого только херовее на душе. Такое Ваня не любит. Не привык он. Ему комфортнее самому в этом всём вариться и специи кидать по вкусу, чтобы потом, когда он готов будет, кто-нибудь да клюнул на это, приговаривая, какой Вано молодец. А это обязательно случится, потому что адский котёл пизже любой кастрюли. Он и так уже на пути к исцелению. Наверное. Ему так самому кажется, а как на самом деле — хуй его знает. Ваня с больным очень долго контактировал, а сам доктором-психиатром так и не стал. Он Мирона иначе лечил: медициной во всех смыслах нетрадиционной; ложился рядом большим котом и обнимал всеми лапами. А для Вани так уже никто не сделает. Да и не подпустит он теперь к себе никого настолько близко. Приходится самому крутиться. К тому же не нужно ему это всё — он же на поправку идёт. Работает, с людьми о всякой хуйне треплется, шутки шутит, жизнь живёт. Чё ещё, блять, нужно? А то, что у него вечерами-ночами происходит — его только дело, если утром он оттуда вылазит относительно бодрячком. Ваня же не мешает никому: страдает тихонько у себя в квартире, кому от этого плохо? Даже музыку врубает в наушниках, чтобы соседке горячо любимой не мешать, а то плейлист у него совсем не для секса, максимум для мозгоебли. Картинно почти каждый раз сидит на полу с бутылкой, прислонившись к стене, и щурится, только не видит нихуя. Если философски, то будущее перед глазами вырисовывается какое-то смутное, а по факту очертания комнаты плывут, и из-за его любимого неона темновато. Темновато, но до траурного чёрно-белого как до Китая пешком, и у Вани тут вообще-то не поминки, а праздник, не конец, а начало новой жизни. Вот он заливает в себя, пока из глаз вытекать не начнёт, а у него не начнет — это природой не заложено, а то у алкашей вроде него появился бы вечный источник, безотходное, сука, производство. И вот в одну из таких ночей — Ваня даже не уверен, что это реально было, он звонок не слушающимися руками принимает вместо того, чтобы сбросить или с сучьим выражением лица наблюдать, как абонент «Мирон» где-то там у себя в квартире невысказанными словами давится. Ему даже видеть это не надо в реальности, Ваня Мирона слишком хорошо знает, чтобы в голове всё нарисовать до последней черточки. Так даже чётче выходит, потому что глаза нормально работать по-прежнему не хотят — он перед собой только разводы какие-то видит. Нихуя в жизни не меняется. Одни разводы. Но да, теперь Ваня хотя бы их видит, а не вляпывается в них как слепой несмышленый котёнок. Принимает и сглатывает громко. Где-то в глотке чешется желание себя за это обматерить, но Ваня молчит, воздух хватая как рыба, и все слова комом болючим в глотке застревают, не двигаясь ни туда и ни сюда. Они просто есть. И для себя, и для Мирона, и для всей ситуации. А Ваня молчит, нового он всё равно ничего не скажет, а слушать в тысячный раз — это как с дураком учить стихотворение — смех сквозь слёзы. Им только истерики не хватало, ага. Мирон сам рот открывает. Это же Мирон. И инициатор он, так что пусть по классике с инициативой и трахается. Или не с ней. С кем угодно вообще, Ване теперь поебать, если не совсем честно. — Слышишь ты, комочек ненависти, ты берега не путай, ну вдруг я ко дну пойду, утону — спасти будет некому. У Мирона голос упитый в хламину и, кажется, даже заплетается язык, или просто Ванин не менее упитый мозг, принимая в себя сказанное, информацию искажает. Это ведь не жопу подставлять, тут ещё напрягаться для результата нужно. Ваня вылетающий изо рта смешок горлышком бутылки глушит. Отпивает щедро и даже чувствует, как водка внутренности жжёт, когда растекается по глотке и пищеводу. А он ведь выхлебал уже много — достаточно, чтобы мёртвым сном тут похрапывать, это притупить должно было, а он вот всё равно это чувствует. И с Мироном та же хуйня. Вроде бы сколько уже по нему выстрадано, а он с любой мелочи триггерится и крепче сжимает бутылку в руке. Мелочи. Ему в этих отношениях всё важно было: что в дружеских, что в пидорасии, которую правильно хотят запретить. Вот действительно правильно. Потому что у самого Вани себе запретить не получается, он, походу, каждый его вздох в своей непутёвой головушке на память сохранил — себе на горе, людям на беду. Страдающий Ваня Рудбой — то ещё удовольствие. Отвечает не сразу. Сначала очень долго в стену напротив себя пялится и совершенно неиронично думает, что выхода нет, тут же бесполезно, без видимых вариантов вообще. А петлять и искать сложно слишком для барана вроде него, привыкшего гнать вперёд на большой скорости. И раз деваться некуда, на кончике языка яд горчит, и в глотке комом до сих пор всякое стоит, тут отплеваться надо и сразу же полость рта проспиртовать. Ваня тут сам себе посредственный доктор, спаситель, принцесса в башне и принц. Навряд ли это жизнь продлит и счастья в ней прибавит, но пассивно-агрессивное удовлетворение лучше, чем ничего. Надо же себя радовать, хотя бы по чуть-чуть. — Если только ненаблядный твой всё ебало тебе обкончает. Это был единственный раз, когда Ваня взял трубку. И следующим вечером крепче кофе ничего в себя не вливал. И потом тоже. Очень много раз потом. Стим говорит, что Мирон пишет альбом. Ване же кажется, что единственное, что он сейчас пишет — это свой некролог, причём весьма бездарно. Не может же такая яркая жизнь закончиться каким-то «пшик» — звуком хуже, чем в Олимпийском. Слухи долетают кое-какие, не спасают даже наушники, с которыми Ваня прячется от целого мира. Но мир — это мир, а Мирон — это Мирон. И он банально вне конкуренции. Можно сколько угодно прятаться от новостей про какую-нибудь политику, но если ебанулся Оксимирон — без весточки никто не останется. Мирон уходит с баттла, оправдашки красивые публикует для фанатья, чтобы точки расставить и пинать в них хуи под настроение, а Ване следом смска прилетает, от которой нос морщится сам собой. «Я без тебя писать не могу. Ты у меня не только себя забрал, но и меня самого тоже. Меня теперь вообще отдельно от тебя не существует — одна оболочка ни на что не способная». Сообщение Ваня игнорирует, как и всё, что с Мироном связано. Он даже реп перестаёт слушать, потому что, во-первых, нахуй реп, а, во-вторых, нахуй Мирона. И извините, что Ваня об одном и том же вечно, хуёвый из него просто фантазёр. Всё надуманное безумие правдой оказывается, и впадают в него по сути классовые враги. Тяжело ему в этом преуспевать, даже его длинными ногами перешагнуть вот так с ходу не получается. Тут на всю жизнь «tw» придётся поставить, чтобы не выбешивало ничего и чтобы прикуривать не приходилось трясущимися руками. Раньше у Вани от мыслей о Мироне коленки с ума сходили, теперь вот руки, но у рук, правда, ещё промежуточная стадия была, когда они аж чесались. И не жалеет он ни о чём, хотя, по сути, где Ваня, а где насилие реальное, не компьютерное, но просто бывают такие ситуации, в которых от «пошёл нахуй» не легче нихера. А Ваня не альтруист, не мученик, не святой, и человек, честно, весьма дерьмовый. И если ему так лучше, значит, Славик побитой собакой будет ходить. У него это хотя бы снаружи, а у Вани внутри — ни один хирург не поможет. Сам себе разве что. Ваня так и видит, как однажды одним всратым похмельным утром выталкивает всю эту хуйню из себя и снова наслаждается сиськами в директе. Раньше ему нравилось: девочки красивые, нюдсы, гулянки, а теперь — сейчас, во всяком случае, всё это как будто смысла никакого не имеет. И Ваня зря жил, пока личную лысую смерть с косой не захапал. Мирон был глотком воздуха напоследок: большим таким, свежим, вкусным, резким, ебашащим прямо в харю и выбивающим землю из-под ног, чтобы потом иронично в неё уложить и пощекотать морозящим ветерком, который он уже не почувствует. Ваня рот открывал и жадно хватал на максимуме. Но бессмысленно это всё — перед смертью, как известно, не надышишься. И это ударом стало. Мало. Ваня попросту был не готов: ещё чуть-чуть, ещё чуть-чуть, пожалуйста! К такому никто и никогда не бывает готов. Никто не горит желанием существовать живым трупом, всегда в ту или другую сторону рвётся. А Ваня не знает, куда ему и зачем, поэтому всё катится, как катится: чуть медленнее, чем пиво, которое он глотает, даже вкуса не чувствуя. Ваня пальцами по стойке барабанит, выплёскивает как будто бы нервоз и не чувствует. Лёха ему что-то говорит с дохуя сочувственной мордой, явно поддерживает и советы на личном опыте расписывает по пунктам, но Ваня всё равно ничего не чувствует. Только то, что он — гандон, который слишком глубоко ушёл в себя, когда ушли от него, и всё остальное стало побоку. И что прячется, выдавая желаемое за действительное, а по факту не справляется абсолютно ни с чем, кроме лапши, которую красиво на ушах развешивает — своих в первую очередь. Пытается делать вид, что всё нормально, и только глубже себя закапывает. Хотя бы для этого Мирон ему теперь не нужен — сам, всё сам, с лопатой в руках и мозгами, покинувшими голову. Такими темпами избавится ещё где-нибудь. В сердце, например, ему точно не место, но когда этот тип спрашивал вообще, просто брал своё, а остальным оставалось только смириться и губы поджать. Ваня как-то так и поступил, когда его впервые в жопу выебли. За жопу, кстати, обиднее всего. Вот не мог Славик свою, что ли, пораньше подставить. Или как у них там, Ваня даже вдаваться не хочет в эти мерзости. Зато вдаваться приходится в то, чё от него хочет Лёха, потому что Лёха щёлкает у него перед ебалом пальцами, и это точно игнорировать невозможно — его величество в очередной раз просирает пять-ноль. Его таким взглядом награждают, что приходится за раз осушить остатки порции слабоалкогольного и расслабляющего. Ваня рот вытирает и чувствует, что ему не помешало бы побриться. Только для кого теперь, блять, красоту наводить, тем более, как оказалось, у бывшего всё равно был дерьмовый вкус. Вот пусть ходит и воняет теперь, и хуй, самое главное, с антисептиком моет, мало ли. Заразится чем-нибудь, и целая империя от сифака передохнет из-за традиции правителю не полы одеяния целовать, а кое-что другое. Но тоже на коленочках — вот и вся его хвалёная преемственность поколений, блять. — Да не смотри ты так на меня. Бля, — Ваня в волосы пальцы запускает и буйную головушку треплет, сдерживая себя от желания приложиться ей пару раз о стойку. Не поможет ведь всё равно. Только клиентов за зря распугает. — Я пытаюсь это пережить, серьёзно. Знаю всё, знаю, но… — Умные мысли преследовали его, но он был быстрее, — по Лёхе видно: смеётся, но что-то нихуя не смешно. Ваня почти уверен, что у Мирона было так же, они же всё-таки, как их там, соулмейты, ебучая больше чем семья, и он такой: «А, может, не надо мне Славу ебать… ой, упс, я уже кончил». И действительно не смешно что-то, и никогда не было. Лёха меняется в лице, и Ваня не понимает, с хуя ли: он что, всё это вслух сказал? Да не, нахуй, но не абстрактный, а конкретный, знакомый до каждой венки. Ваня их все запомнил, пока языком обводил. Этот хуй и приходит. Ваня это понимает, когда ему надоедает строить вопросительные гримасы, и он просто резко оборачивается, жалея, что в этот момент на него одного — он же не совсем чудовище, не ёбнулась крыша. Насмерть. Вот чтобы в секунду, на месте, без скорых, врачей и реанимаций, чтобы писклявое «здорова» не услышать никогда в жизни и даже после неё. Ваня на небеса от этого так быстро сиганет, как к потолку ни на одном из концертов. И тут дело в том, что сейчас у него стимул сбежать и избавиться, а тогда вернуться и вместе быть: он ведь рядом с Мироном как примагниченный ходил, а теперь этой тяге, упираясь всеми конечностями и говённым характером, сопротивляется. Отворачивается ещё быстрее, чем в ту сторону всем корпусом рванул — ускорение, базовая штука, которую отрабатывают на физре. Ваня её проёбывал, но что-то всё равно выучил, и теперь, вот, пригодилось. Сюрприз! И это куда легче, чем матан: просчитать, через сколько он, нахуй, взорвётся, так просто не выйдет — это же не в окно. Ваня шумно носом воздух втягивает, выпускает, понимая, что продолжает, блять, существовать. Крыша на него не падает, сердечный приступ не случается, и даже сраная планетка не останавливается и не раскатывает ковровую дорожку, чтобы Ванечка красиво сошёл. Ничего не происходит. Для всех остальных ничего не происходит, а у Вани рушится всё внутри. Кирпичик за кирпичиком падает его воздушный замок, может, монастырь, который так тщательно все эти дни выстраивался, и в котором нет места пидорам, Мирону и Мирону-пидору в особенности. Ваня там должен был набраться ума, спокойствия, опыта, решений, а теперь может только хуй заглотить и причмокивать. Ему же не привыкать, и это куда проще, чем поступать правильно. После десятка попыток он даже давиться почти перестал. Теперь зато всё остальное поперёк горла. Лёха — чуткий и заботливый Лёха, наливает ему рюмашку, но Ваня отказывается, слабо мотнув головой. Его всего как будто переклинивает, и Ваня сидит столбом, как бы паршиво и абсурдно это ни звучало. На него же смотрят, нельзя ударить в грязь лицом. Он же не двигается, тут главное, чтобы не подопнул никто, чтобы летелось красиво и эпично. Но тут из мразей и предателей один Мирон. Только это даже для него слишком. Вот хули он вообще припёрся? Если у Мирона знаменитая татуха на шее, это ещё не значит, что он должен в Семнашке жопой крутить. Они же не бирка с номером на трупаке и не морг, чтобы быть неразлучными. Да и то, сомнительная хуйня. Ваня раньше на этой шее засосы оставлял, будто это что-то между ними могло изменить, будто Мирон становился его собственностью и, следовательно, не мог деться никуда. Увы и ах, очень прискорбно, но даже собственность имеет свойство исчезать из жизни хозяина. Так что говорить о неразлучности глупо как минимум. Нет в этом мире ничего постоянного. И даже всё та же могила конечной точкой может и не быть. Если в них кто-то влазит и переворачивает всё вверх дном, то что уж говорить про диверсантов в чужих отношениях. Они падают на голову так же неожиданно, как и птичье говно. Зря Ваня к «Голубям» ревновал, они ещё ничего были в сравнении с главным петухом баттл-репа. — Слушай, а мы можем с ним как с Грезе сделать? — Голос нервный. Очень-очень нервный. Ваня руки между бёдер зажимает, они трясутся, как при болезни Паркинсона — с таким не шутят, конечно, но... А закурить всё равно нельзя. Он пока сигареты найдёт, полбара разнесёт. Москвин на него глаза лупит, мол, Вань, ты идиот — вопрос тут не подразумевается, но в интонации проскальзывает всё равно, приличия ради, — он и мне друг тоже. Ваня ему больше друг, чем Мирон, а это сейчас все равно, что хуями меряться. А этого он хочет в последнюю очередь: железной линейкой можно рискнуть к чертям обрубить. В итоге Ваня всё-таки пьёт — Лёха очень сильно настаивает. И чувство вкуса опять где-то теряется. У Вани нервяк такой, что его, кажись, всё-таки зашибет биением сердца. Ваня — взрослый человек, и в руках себя держать уметь должен. Подумаешь, бывший. Подумаешь, не отболело. Подумаешь, по живому. Подумаешь, уебан редкостный. Подумаешь, тело преимущественно с сердечком с ума сходят. Держи морду кирпичом и делай вид, что взрослый и серьёзный. А что такие обычно делают? Работают. Пашут, пашут, пашут двадцать четыре на семь, забивая хуй на всё остальное. Вот и Ваня тут вообще-то работает, и смену он брал себе не для того, чтобы нажираться по другую сторону стойки вместо клиента. В пизду таких клиентов, к ним сюда вообще редко приходят поныть, сам он такого точно не помнит. Один Ванечка тут наматывает сопли на кулак, портя изначальный татушечный концепт на изящных ручонках. Хуже главного героя мыльной оперы, хоть по шее этой хуйней вози и ищи верёвку. Но вместо этого он елозит руками по лицу. Трёт-трёт-трёт — по коже, по глазам. Мирон ведь посмотреть пришёл, а тут такая работа на опережение: избавится, и дело с концом, не на что глядеть будет. Смешной такой, Господи. Ебучий, нахуй, клоун. Жалкий страдающий пидорас с заявкой на спринтера при явлении своей зазнобы. Стыдно, блять. Стыдно. Был весь из себя «Руд», а теперь «лох» с точечкой. Опрокидывает в себя ещё одну и отмахивается от встрепенувшегося Лёхи. Он пристальный, въедливый взгляд на спине чувствует и сдерживает желание целую бутылку в одно рыло всосать. Как тут в порядке будешь, как тут поможешь вообще. Но в минуты отчаяния, когда сил никаких нет, обычно второе дыхание открывается. Вот и у Вани так. В нём сучность на пару с уязвлённой гордостью поднимаются, бурлят, весь организм на последний рывок поднимают и гонят к финишу, как практически загнанную уже лошадь. А Ване хватает, чтобы после третьей рюмки за стойку встать и вспомнить, что он тут вообще-то бармен, а не брошенная у ЗАГСА невеста. Такого позора он, к счастью, не испытал, Славику теперь все карты — лучше банковские, чтобы после оформленной визы в толерантную страну билет купить незамедлительно. Можно, конечно, на крыльях любви, но Ваня в такое не то чтобы верит. У него только одна аксиома в жизни: Мирон — сука, каких ещё поискать. И тут даже решать ничего не надо. Мирон подходит к нему, когда Лёха отходит отлить, а люди, ранее ошивающиеся у стойки, тоже куда-то съёбывают. А ведь Ваня в них всю душу вложил и всё своё рабочее время. Да он готов был делать что угодно, только бы отвлечься от того, как его глазами пилят на кусочки и жрут, чтобы было интеллигентно. Странно, что ядом не давятся. Мирон поправляет на башке уродскую шапку, явно тоже нервничает и, было, открывает рот, но Ваня его опережает. И не чтобы выпить предложить, этому тут тоже наливать хотят не особо. — Я бы спросил, чё те надо, но я и так знаю: нахуй сходить, — Ваня шипит змеюкой и извивается тоже змеюкой, когда наклоняется через стойку, чтобы сказанное исключительно до адресата дошло. Мало ли, кто и где греет уши. Для кого-то это будет минутой славы, а для них концом всего. «Минута» и «Слава» в одном предложении подозрительно часто имеют такой эффект. — Приглашаешь? — У Мирона уголки губ неуверенно вверх ползут. Надеется ещё на что-то, ублюдок. Вот отшутится сейчас, и Ванька сразу к нему на хуй запрыгнет, он же обожает stand up, если кто-то ещё не понял. — Не запрещаю. Господин артист нажирается. Он и так к ним приходит угашенный, а уж когда получает отворот-поворот, его совсем переклинивает. На бухле. Сразу видно, что человек умные книжки читает, а не тысячу и один ущербный подкат в интернете. Вот и нечего сейчас сказать. Про аптекарей он вряд ли знает, а на что-то умное не повернется язык. Ваня за ним наблюдает, не моргая, и яростно стаканы трёт. Он вот нихуя не удивится, если они вдребезги разлетятся, как и его несчастное сердечко — оно очень эпично ебашило, хлеще, чем самый огромный фонтан. Рядом с Мироном две тёлки трутся. Но Ваня не переживает, вот ещё: во-первых, ему похуй, а, во-вторых, единственное, что у него сейчас встанет, это сердце, если он уснёт и в блевотине своей по дурости захлебнется. Суки ебаные, блять. Занятно там уже, занято. Даже если их в одну бабу слепить, весовая категория с конкурентом все равно не та будет. Без шансов, короче, совсем. А Ване побоку, совершенно наплевать, просто наливать пока некому, вот и приходится всякой хуйней себя развлекать, пока нервы от раздражения лопаются. Просто Ваня — культурный человек, и порно предпочитает дома по ноуту. Его по плечу хлопают, и Ваня вздрагивает крупно — задумался, опять увяз в каком-то говне и нахлебался на целый кишечник. Лёха. — Вань, он же сейчас здесь копыта откинет, и к нам в бар будут как в Мавзолей ходить. Оно те надо? А говно его, кажись, преследует. — Мне? Вот это? Не, — отфыркаться, отплеваться, откреститься, все за милую душу, но не здесь. Остаётся одной мордой лица и тоном демонстрировать «нахуй надо, бро» без слюней на всех ближайших поверхностях. У них, так-то, приличное заведение, а что насчёт креститься — боженька, увы, другой. — Засунь его в такси. Я бы сам его, но он бычить и отпихивать начинает, — и взгляд бросает предупреждающий. Лёха шутки про домогательства в рот ебал. Да Ваня и не планировал. Вызвать такси не проблема, злобно зыркнуть на девиц, чтобы разбежались, как мышки от кошки — тоже, даже почти не проблема запихнуть его в куртку и вытащить на улицу, Ваня ещё может это пережить, но вот стоять с ним определённо проблема. Ваня держит в руках свою самую большую любовь, чтобы она не наебнулась в грязь и окончательно не потеряла свою радужную привлекательность, и не понимает, за что, блять. Вот просто за что, блять. Элементарный ведь вопрос. Он, сука, готов быть хорошим мальчиком, только вот это вот, пожалуйста, уберите. Убер, ты, нахуй, где? — Ты долго от меня бегать собираешься? Совсем уже допился. Вот он, Ваня, здесь стоит. Они обнимаются, но при этом по факту находятся друг от друга настолько далеко, что расстояния между городами в сравнении — сущая мелочь. Ваня его когда-то до Луны и обратно любил, теперь он так же сильно пытается Мирона ненавидеть. А это сложно. От ненависти до любви — прекрасно, а вот обратно — запутанно и до трясучки болюче. Но сейчас у Вани в руках катализатор и обезбол в одном флаконе, и если бы он только знал, что с этим делать. Ваня жмурится — нос дуреет от родного запаха, а ещё перед ними тачка по-шумахерски тормозит. И внутри от этого звука всё резко обрывается. Улица. Холод. Какой-то фонарь. Человек, которого он пытается ненавидеть. И машина, которую явно бог послал, а не сервис, чтобы Ваня от него, наконец, избавился. — Столько, сколько потребуется. И уже дома Ваня охуеет настолько, что заречётся хотя бы на работе больше не пить. Высвечивающийся на дисплее номер выглядит как очередная насмешка от судьбы. Может, даже трубку стоит взять, Ване определённо не хватает в последнее время веселья.