Привет со дна

— Я тебя понимаю, — Ваня шептал это каждый божий раз, когда Мирон проебывался, просто потому что так оно и было. Это же Мирон, и Ваня действительно знал его до последнего нервного окончания. Он мог взбрыкнуть, ебнуться — на голову или просто жопой в грязь, но для Вани это никогда не было неожиданностью просто потому, что он Мирона знал. Знал как себя. Знал, как друга, как любимого, как человека, как суперзвезду, но ему никогда не становилось скучно. Он любил, а определенность и предсказуемость успокаивали, давали надежду, что все так и будет продолжаться. Их отношения будут продолжаться. К тому же есть ведь разница знать, что Мирон может вытворить хуйню, и знать, какую именно. Ваня никогда не знал наверняка. Догадывался или не удивлялся просто потому, что ничего сверхъестественного не происходило: Мирон мог съебать в закат, не выходить на связь, обдолбаться или все вместе. И Ваня знал, что рано или поздно все образуется. Мирон сложный человек, и иногда ему все это нужно, а Ваня рядом или не рядом в зависимости от того, что сейчас Мирону требуется. И Ваня всегда был к этому готов. Когда дружили, да и потом, когда вся эта чехарда с чувствами началась и закрутилась. Был готов и говорил: «Я тебя понимаю». И смотрел искренне, глазами не вылуплялся и молнии не метал. Не в Мирона же, который приходил к нему побитой собакой. Ему нужно было не это, и Ване тоже. Мирону нужно было заполнить проветренную голову Ваней. Ване нужен был Мирон. Они были нужны друг другу. Но к тому, что случилось сейчас, Ваня оказался не готов. И вроде бы у него и в мыслях не было, что Мирон святой, а Ваня какой-то особенный, и с ним этого никогда не случится, но это все равно — знаете — больно. Как кота погладить, у которого скверный характер. Он ведь может и не цапнуть, да? Но Ваню вот и в руку тяпнуло, и в сердце. Он ведь на самом деле думал, что у них все иначе. Да и куда на старость лет по чужим койкам, вроде уже оба нагляделись в восхищенные глаза девочек, покорно встающих на колени. А тут даже не девочка и нихуя не восхищенная. Теперь Ваня Мирона не понимает. Это не Мирон, это чужой кто-то и Ване не известный. Не тот человек, который переживал за свою репутацию и улыбался солнышком, когда ему искренне и по фактам говорили, что он молодец. Ваня — возможно, только Ваня, возможно, один из немногих — знает, как Мирон загонялся, выслушивая тонны дерьма в свой адрес. Ваня не мог защитить, но мог помочь укрыться и абстрагироваться. Залезть под плед и дышать друг другу в нос. Он в такие моменты по-идиотски тихо-тихо говорил, что кроме них ничего нет, даже комнаты нет. Только они. А Мирон интересовался, типа: «Ну, а как же плед? Диван?». Ваня вспыхивал спичкой, ненавидел этого идиота, глаза закатывал, но еще очень сильно любил и хотел уберечь. А сейчас это не Мирон. Не человек, который нуждался в постоянной поддержке. Не тот человек, который гнал поганой метлой из жизни всех, кто так или иначе переходил границы. Ваня его просто не узнает. И не понимает. Голова взрывается и трещит. Сердечко, уставшее болеть, затихает. И теперь только трещащая голова остается. Когда эмоции притупляются, начинает работать мозг, и он выдает такое, во что Ваня верить не хочет. Не мог Мирон. Конечно, не мог. А Ваня слепой и тупой идиот, все верно. Не мог он со Славой. Если отбросить тот факт, что Ваня своими глазами все видел. Не мог. С кем угодно, но не с ним. Не тот Мирон, который укладывал голову Ване на колени и приходил в себя в тишине, а Ваня про себя считал до десяти, чтобы не взорваться от бешенства. Не наступил бы он второй раз на те же грабли. Тот Мирон, которого Ваня знал. А знал он его вообще? *** Марик, ёбаный, Маркул врывается в ночную идиллию. Знаете, такую идиллию, когда гипнотизируешь стоящую рядом бутылку и шкаф, ведь в нем явно есть то, из чего можно сделать удавку. Ему много не надо, Ванька ростом под потолок. Это просто подарок, посланный небесами. Надо будет уточнить, вдруг он у дедушки Мороза что-то такое просил. К примеру марки коллекционные, а ему тут целый Марк, коллекционным бухлом пропитый. Разве не чудо? Ваня морщится так, будто ему сообщили, что у него проказа — не проказник, которого надо плетками да тентаклями — а именно проказа. Так и подмывает этот звонок показательно проигнорировать. Не смахнуть тут же, чтобы у человека осталась надежда, что сейчас просто не вовремя, а именно проигнорировать. Просмаковать каждый противный писк телефона. Не, нихуя. В их случае «не вовремя» — это примерно «всегда». Ваня же теперь имеет все права с ним никак не контактировать — в духе на одном гектаре не срать и не дышать потом одним воздухом. Это Мирон с Мариком за мамку, за папку и подаренную на дэрэ собаку возится, а Ваня в эту идиллию не вписывается. Ну никак. Это не у него детей нет, а родительский инстинкт бежит впереди тела — то с этим вот, то с пацанами с «Фрешки», то просто со всеми остальными реперами в радиусе щедро протянутой руки. Ну, может, теперь Сонька, не чистая на ручку, его в этом поддержит. И такая она не из-за кончи. Ваня морщится, но имя с экрана никуда не девается. Кажется, что вечность проходит, и он ловит себя на мысли, что ему интересно. Хули надо? Так Ваня и начинает разговор. А надо господину совесть очистить, старое замять и зарыть топор войны перед переездом в Московию. Сколько можно уже? Давай замнем, выпьем по рюмахе и раз в пятилетку начнем ставить друг другу лайки, чтобы все было хорошо. У Вани и так все хорошо. Охуительно просто. По нему разве не видно? И никакие перемирия с людьми, о которых он по большей части думать не думает, в его плотный график не вписываются. Ему еще мыло нужно заказать, найти в шкафу веревку — она должна быть, Ванька помнит. Это все шутки, конечно, но в какой-то момент начинает казаться, что он все — дошутился. Это все чем-то странным попахивает. То ли шизой, то ли откровенным наебаловом. Не надо ведь говорить, что это примирение никому никуда не уперлось? Он бы меньше удивился, если бы ему позвонили и предложили «Версус» вести. *** Попахивает все откровенным наебаловом, — Ваня не перестает об этом думать, даже когда выходит на следующий день из дома и морщится. Холодно, сука. Сидел бы сейчас дома, пил чай, смотрел «Секс в большом городе» или еще Бог знает каким садомазохизмом занимался, как образцовая брошенка. Нет ведь. Поперся. Будто теперь для рюмашки ему серьезно нужна компания, тем более такая. Только не будет там никакой рюмашки, примирения и пьяной дружбы в десны на три часа. Ваня слишком взрослый, чтобы не понимать очевидных вещей и превращать жизнь в дешевый сериал, — хуже уже просто некуда. Это в сериале можно не понимать, когда для тебя пытаются замутить очную ставку. Все зрители все понимают, зевают, потому что завтра на работу вставать в шесть утра, а главный герой стоит, хлопает глазами и все. Серия заканчивает, так ничего не прояснив, а вставать все еще в шесть утра, сука. Ваня отдает себе отчет, куда и зачем его тащат. Процентов на девяносто. И дело не в том, что ему заботливо скинули адрес. И ведь Ваня идет. Все понимает и идет, противно шмыгая носом — холодно. Тачку решил не брать, его все же пить позвали, а на такси как-то не хочется. Состояние либо наедине с собой побыть, либо в толпе затеряться, так что Ваня пиздует к метро. Уверенно перебирает ногами, будто реально знает, что ему это даст и зачем так сложно. Еще вчера он носом крутил, а сегодня ввязался в сомнительную авантюру. Ваня слишком взрослый, он уже думал об этом сегодня. И как взрослый человек понимает, что вечно бежать все равно не получится. Рано или поздно все равно придется поговорить. И лучше рано. Миф, что так будет не так больно. Но заживет и правда быстрее. Можно сколько угодно откладывать на потом и жить вполне себе нормально, но отпустить не выйдет. Пока все, что в голове вертится, не скажешь и не спросишь, не прояснишь всю хуйню, она навсегда в башке останется. И тут ни один психотерапевт не поможет, потому что говорить нужно не с ним. Догадками сыт не будешь и башку не вылечишь. Чтобы отпустить, надо знать, почему отпускаешь. Поэтому он идет за своими ответами и с каждым шагом как будто теряет словарный запас. Тут бы он спросил: «Почему?». А тут сказал, что Мирон конченный. Или вообще переступил через свою обтраханную гордость и признался, что ему больно открывать утром глаза и видеть, во что его жизнь превратилась. Но все слова куда-то деваются. Зря. Потому что сердце такой бит издает, под него только пиздеть — самый искренний монолог получится. Что ни на есть реперский. Нахуй реп. Ваня это дело наушниками глушит — тем девочка грустно поет о любви, а у Вани душевное равновесие от этого скачет и взвинчивает. Да будь, что будет, блять. Даже если он слова не сможет сказать, они покончат с этим сегодня. Мирон попиздит — Ваня не сомневается, что там за двоих будет достаточно. Он ведь тоже Ваню знает. И если зовет, значит, знает — что сейчас нужно Ване сказать. А Ваня послушает. Он же взрослый, не должен без суда и следствия рвать. Было бы что, конечно. *** Ваня бодро несется из лифта и стопорится у двери. Приехали. В метро, в лифте, по жизни. Он всю дорогу старательно готовил речь, чтобы не ударить мордой в грязь. Старая еще не сошла, присохла. Но как это обычно бывает — очко сжалось в последний момент. Нет, чтобы у Славки так было! Вот не получилось бы у них ничего, сидели бы они сейчас с Мироном дома, чай пили, может, реально бы смотрели «Секс в большом городе» в порядке коллективной ебаназии. Чем еще сейчас заниматься. Время такое опасное, лучше дома сидеть. Какая хуйня в голову лезет. Ему не дома сидеть надо, а в психушке. Там таких любят. Обдолбают чем-нибудь и смотрят, как человек с ума сходит. Ванька поди и рад был. Не самый плохой вариант в его ебаной ситуации. Ваня заносит руку к звонку, медлит, а потом вдавливает палец со всей дури. И никакого охуететь не происходит, когда дверь ему открывает Мирон. У окна он его выжидал что ли, раз тут же открыл и чуть не прибил дверью. Кто там своих самцов после случки убивает? Паучиха какая-то. Один в один Мирон. Но пялится Ваня на него все равно глупо. Если уж быть с собой до конца честным, то он до последнего не оставлял вариант, что это реально какой-то Марков заскок перед переездом. Ну типа — новая жизнь, новый я. Что было, то прошло. Все говно остается в старом городе, но лучше бы подчистить его за собой. Но нет, даже ради приличия не встретил. Сразу чучело лупапстое на амбразуру бросилось. А зря! Вдруг Ваня сейчас увидит эту наебку для уебка и по лестнице вниз сиганет. Зайди он в квартиру с ее хозяином, свалить было бы проблематичнее. Или че, их план был в том, что Ваня от такого романтичного и продуманного жеста растает, они помирятся и уже потом втроем по рюмахе выпьют? Где это купидон недобитый? Не мог же он реально свалить, оставив свою квартиру на растерзание двум озлобленным педикам. Ах да, батька же все возместит. Топчется, все еще пялится на Мирона глуповато, но уже с веселинкой в глазах и даже не истерической, как у него в последнее время бывает. Мысли веселые, че бы и нет. Куда лучше суровой реальности. Мирон выглядит паршивее, чем он сам, и Ване вдруг становится чуть менее одиноко. Потому что боль у них общая. *** В квартире все распихано по коробкам, и Ваня находит это до пизды символичным. Обстановка как будто говорит: смотри, все в этом мире когда-нибудь заканчивается. И если речь не про жизнь, то за этим этапом будет другой. Опять же, если вы не буддист, тогда базару ноль, конечно. Все хотят для себя новый этап. Избавление, очищение. Новые знакомства, эмоции. Как вариант тоже сменить обстановку, съебаться, куда глаза глядят, и не возвращаться, пока не отпустит. Или вообще не возвращаться. Новая жизнь вполне может быть лучше старой. Это будет несложно. На фоне развалин и муринские муравейники — элитное жилье. — Я поговорил со Славой, — до Вани это доносится, когда он жопу приземляет на стул и думает, можно ли тут закурить. Внезапно очень сильно хочется. Аж зудит все внутри. Типичная реакция курильщика на стресс: пусть задымит из одной дыры, пока из другой не бомбануло. Но еще сильнее хочется в рот и не всунуть, а выплюнуть: — А, это теперь так называется. Язык любви. Сигарету из пачки тянет. Похуй, проветрят если че. Он сюда разговоры сложные говорить не напрашивался — сами изволили пригласить — а это вот издержки ситуации. Это сейчас он просто язвит, потом может быть хуже. Бомбанет — помним, да. Это ведь слушать надо, как у них там все прекрасно: гандоны сами на хуй напрыгивают. И это он не про Славу, если что. Кровати выдерживают немалый вес, а форточки сами после ебли открываются. Ляпота. Ну а что, у них там по срокам сейчас конфетно-букетный. Самое сладкое время, Ване ли не знать. Он столько девочек за всю жизнь перебрал, а в гетеро отношениях это обязательный пунктик. А вот с Мироном такое повидать не удалось. Мирон приполз к нему побитой собакой — после Славы же приполз! — а Ваня принял его, а дальше само все закрутилось. Не было короче песен под окнами и пикников на любимых болотах. Пригрел на груди змееныша, а он цапнул прямо в грудь — в сердечко. Ваня курит. Вкусно курит — у него явно морда при этом блаженная, руки только дрожат, выражая весь пиздец ситуации. А на Мирона смотреть еще забавнее, у него моська делается странная — то ли обиженная, то ли оскорбленная. Хуй его разберешь, когда там синяки на пол-лица и глаза краснющие. Жалко его даже, не чужой ведь человек. Столько времени в один унитаз ссали и одну сигаретку курили, натрахавшись как коты. Мирон всегда большую часть скуривал, крутился чего-то, жопой вертел, чтобы Ване не досталось. А Ваня не против был, он в этот момент любовался. Он и сейчас палит откровенно и каждую мелочь впитывает, как извращенец последний. Когда они еще так посидят? Надо запомнить, раз они тут как цивилизованные люди расстаются. У Вани и не было такого никогда. С женой когда расходились, молодой был, психованный. А дальше… там перегорало все как спичка, хотелось отделаться уже и пока. Сидит, как примерный мальчик, и всем нутром чувствует, что Мирона с толку сбивает, раз он до сих пор пламенную речь не выпалил и не припечатал так, чтобы Ваня себя виноватым почувствовал. Как нехуй делать. Бывало и такое, но, справедливости ради, касалось исключительно бытовых мелочей. А здесь сложнее. Здесь настолько все остро, что любое слово — штыки. И никак иначе восприниматься не будет. Где есть два принципиально разных мнения, общее не слепить. Если кто-то не готов уступить. — Неважно… я… я просто сказать хотел, что это глупое стечение обстоятельств. Об этом знаю я, об этом знает Гнойный. Бля, я хуй знает, Бог на небесах? Но я не буду себя обелять, требовать правды от Славы, я не буду изъебываться и искать пруфы, чтобы ты мне поверил. Поверил, понимаешь? Это вопрос доверия и понимания между нами. Если ты считаешь, что я могу пиздеть тебе, глядя в глаза. Если ты не чувствуешь, как мне без тебя хуево. Если в твоей башке есть место мысли, что я тебя не люблю, то я ничего не могу сделать. Или просто не знаю, что. Что мне сделать, блять? Я люблю тебя. Я не изменял тебе. И я не хочу все разрушить. Услышь меня и вытащи из омута, — строчки вспоминаются сами собой. В их случае за ручки надо бы взяться, задорно оттолкнуться ногами от дна и грести-грести-грести, пока отплеваться от говна не получится, и кислород в глотку не хлынет. И солнышко! макушку мокрую греет. Солнышко — это хорошо, оно всегда с чем-то светлым и чистым ассоциируется. А потом дышать-дышать-дышать. Мир без говна удивительно прекрасен. А еще удивительно пахнет любимый человек. Ваня бы им дышал, если б от всего остального получилось отделаться. Но он так устал, что хочет отклеить от себя и Мирона. До лучших времен, как пиявку, ведь она уже дала ему все, что могла. И только не надо тут про жизненные уроки. Невозможно научиться тому, что происходит сейчас. И правильное решение тоже принять невозможно. Вот он весь такой уверенный рвет мосты, потому что в голову вложено, что изменил раз, изменит и два. И неважно, что измены возможно и не было. Это вопрос доверия! Ни котенка, ни ребенка — сразу нахуй надо слать. А вот он сжимается. Искренне сжимается в клубок и тешит себя надеждами, что все будет хорошо. Мирон его любит, ночами не спит, страдает. Не было там ничего. Просто глупое стечение обстоятельств. Как он сразу это не понял! Не было. Не было! Вот и решилось все. Да только как? И почему? — Это вопрос доверия. Ты прав. Это как предложить палку вместо протеза и удивляться, что идти дальше не получается. Ты же понимаешь, что у меня не получится? Я же псих, Миро. Собственник ебанутый. Я не выброшу это из головы, потому что у тебя глазки грустные. Это так не работает. Если я тебя прощу, это будет значить, что я тебя никогда не любил. Потому что такое нельзя принять, если человека любишь. А если это была не любовь, то я тогда не знаю, что это такое. Мне дорого то, что было, — со стороны бы себя послушать и остаться довольным собой. Со стороны все заебись. А заебись, потому что правильно. — И я хочу сохранить… оставить так, как есть. Ничего не оставить то есть. *** На балконе свежо. Теперь они курят каждый свою, и Ваня на Мирона уже не смотрит. Бездумно палит в окно. Слишком много слов сказано, и в голове не осталось ничего. Но это же Мирон, с ним пустоголовым не останешься. — А как же чудо? Он поворачивает голову и ждет. Вот чего ты ждешь, лупалка? Потому что Ваня молчит — он вообще невежливый. Вот вообще, вообще невежливый. Чемпион по игнору проблем. Но они ведь их решили? — Чудо мне нравится, чудо я люблю, — и добавляет через пару затяжек, чтобы не выглядеть совсем уж поехавшим: — Коктейли у них вкусные. Может, для них будет лучше красиво пойти ко дну, чем гнить в общественной правильности. А что правильно-то? Всеми руками держаться за нравственность, когда весь мир — паршивое олицетворение слова «блядство». И не давать шанса в тех ситуациях, в которых, простите за тавтологию, его и не нужно давать.