Warfare

Маяк стоял вдали от остальных построек. Давно уж перестали его использовать, но снести не решались. Год за годом поселение росло, постепенно делая первые несмелые шаги к цивилизации, однако земля на расстоянии нескольких миль от маяка была неприкосновенна. Лишь старым, боле непригодным баржам да прогнившим рыбацким лодчонкам было позволено окружать его. Издали они казались выбросившейся в едином порыве стаей китов. Зимой, в период штормов, в их вспоротых брюхах пел ветер, выводил свои странные, полные затаённой боли об ушедшем, песни, стучал выбеленными солью листами обшивки. Местные жители не любили кладбище кораблей — даже в самые ясные дни было что-то пугающее в этих насквозь проржавевших баржах, в их мертвенном, стылом величии, в темноте, полностью разогнать которую было не под силу даже самому яркому свету. Маяк, впрочем, они тоже не жаловали. Для них он был безмолвным символом, путеводной звездой, на свет которой приплывали умирать все эти железные исполины. Зимой, на фоне тяжёлого свинца моря, красные полосы на маяке выглядели бы слишком броско, почти вызывающе, но, тронутые временем, они давно утратили свою вызывающую яркость, приобретя такой же умиротворенный цвет, как и окружавшая маяк реальность. Был у маяка и хранитель: седой, хромоногий старик. В далёкой молодости в его жизнь вонзила когти война, оставив там глубокие шрамы — после таких жизнь никогда не становится прежней. Местные воспринимали его как продолжение маяка, а потому, когда он появился в городе, старались обходить стороной. Впрочем и он не злоупотреблял терпением людей, стараясь как можно реже покидать свою обитель. По слухам, он попеременно жил то на маяке, то в старых баржах, изредка вспугивая случайных туристов и бродяг. Он был немного не в себе, этот старик, но не без доброты в душе — бывало, временами, жители замечали как он возится с очередной собакой, окрасом и повадками до боли напоминающей ту самую, от которой они избавились с таким трудом. Временами, ощутив на себе взгляд, собаки поворачивали головы в сторону прежних хозяев — то были равнодушные взгляды созданий, переживших предательство и обретших новую жизнь. И, замершие на несколько минут, люди вновь приходили в движение. Шаг за шагом удаляясь от берега, в них всё нарастала неприязнь к старику. Жить с воспоминанием о совершенном гораздо проще, чем жить с осознанием, что где-то бродит живое напоминание. Спасённых из лап холодного моря собак старик никогда не отдавал, а если кто и забирал их хитростью или силой, животные непременно возвращались к своему спасителю. Такова была их верность. В самые тёмные ночи единственный обитатель маяка рассказывал им истории. Временами он говорил о своём детстве, но чаще всего это было воспоминания о войне — он попал на фронт совсем юным и не был готов попасть в самую гущу сражений. Совсем редко, впадая в особое настроение, он вспоминал сказки, которые в далёком детстве ему рассказывала мать. То были ныне полузабытые, чуждые современным людям истории о просторных лесах, в которых обитают могущественные существа из кости и дерева; о маленьких изящных человечках, чей рот полон острых, словно лезвие, зубов. Временами старик рассказывал о морях, но его слушатели не слишком жаловали такие истории, а потому вскоре он забросил их. Остовы кораблей, побитых бурями и временем. Руины беспечной жизни, оставшейся где-то далеко по ту сторону криков и грохота войны. Развалины доверия, преданного чёрствыми людьми. Это было кладбище во многих смыслах. Но старик был ещё жив, и благодаря ему были живы и его собаки. А жизнь не любит сдаваться. Однажды, когда старик в очередной раз пытался рассказать собакам о море, в его душе проснулась тоска. Со стороны воды подул свежий солёный ветер —так непохожий на запах тины, рыбы и ржавчины, что царил на этом богами забытом побережье. В едином порыве собаки повернули головы в сторону волн, и впервые старик не увидел в их глазах страха. Местные с недовольным любопытством наблюдали за происходящим на берегу — уж неделю как со стороны старых барж раздавался стук и скрежет. Собаки роились вокруг и вроде как таскали куски плавника. Горожане судачили в кабаках, пытаясь решить, насколько же старый смотритель маяка спятил. Спустя один месяц и один день, тёплым августовским вечером снова подул свежий солёный ветер. Вышедшие на набережную праздные гуляки стали свидетелями небывалого зрелища: впервые за много лет баржа отчаливала от унылого берега, а не шла к нему умирать. Под бурым налётом ржавчины она была похожа на лоскутное одеяло — собранная из уцелевших кусков многих барж, с сохранившимися пятнами краски. Она шла вперёд, а на палубе сидели собаки. Разинув рот, горожане глядели и глядели на уходящую в закат баржу, и даже не заметили, как стемнело — не мудрено, ведь маяк сиял так, как не сиял никогда — собранный псами плавник освещал барже путь. Говорят, хотя смотритель его и покинул, маяк больше никогда не гас. А сам старик стоял у штурвала и вёл баржу вперёд, рассказывая собакам истории. Постепенно свежий ветер и брызги вымывали из него усталость, и он расправил плечи. Волны ударялись о борта, и ржавчина осыпалась с них. Старик говорил о море, о путешествиях, о сказках своей молодости. Его волосы развевались на морском ветру и будто бы даже темнели — хотя, конечно, так только казалось в ночи. Собаки слушали сказки и ловили мордой ветер, и облезлая шерсть будто бы становилась пушистее на морском ветру. К рассвету город, маяк, и кладбище барж остались далеко за горизонтом. Молодой парень, и не слыхавший даже об ужасах войны, стоял у штурвала корабля, похожего на лоскутное одеяло из чистейших луговых цветов, а по палубе сновали здоровые весёлые собаки, никогда не знавшие предательства. Он пел без слов, а на горизонте вставали берега, поросшие лесами, в которых обитают могущественные существа из кости и дерева; и маленькие изящные человечки, чей рот полон острых, словно лезвие, зубов, и многие другие чудеса, что люди без сердца уже забыли.