Олени

Праздничные фейерверки яркими всполохами освещали ночное небо над Хогвартсом, заглядывая в окна бодрствующих или по какой-то причине спящих магов. Волшебники Англии отмечали победу над великим тёмным магом, сражённым почти подростком: Мальчиком-который-выжил. И, несмотря на многочисленность павших и в последней битве, и во многих столкновениях до неё, люди радовались: что выжили и что уже завтра наступит мирное время, о котором они мечтали последние несколько лет. Теперь никто не будет бояться применять магию или просто гулять по магазинам, никто не будет засыпать в страхе, что их близкие находятся в смертельной опасности. Таким же человеком была и Гермиона Грейнджер. Она, конечно, переживала за умерших, но трезво осознавала, что всех не спасти. Главное, что живы её самые близкие люди. Гарри, Рон и родители. Она не всегда придерживалась такой эгоистичной позиции. Раньше, ещё на первых курсах, лучшая студентка хотела спасти всех. Она была некой затычкой в каждой дырке в своём желании показать всезнайство или просто помочь другим, порой, совершенно не думая о том, что в этой помощи никто не нуждался. Так что с некоторых пор она сосредоточилась на тех, кому действительно требовались её начитанность и умение анализировать. Гермиону не особо волновало задание Дамблдора, и она бы со спокойной душой отправилась на другой континент, если бы не Гарри и его упрямая уверенность, что именно он должен закончить начатое умершим директором Хогвартса дело и отомстить за смерть родителей, крёстного и прочих людей, которых он, по сути, и не знал. Уставшая после битвы и многочисленных событий ей предшествовавших Гермиона вглядывалась в потолок. По нему танцевали разноцветные всполохи света. Они, как и мысли в её голове, кружились в причудливых узорах, не давая погрузиться в сон и отдохнуть ослабевшему организму и разуму. Принятое с тяжелым сердцем решение Гермиона считала самым правильным и не находила причин его менять, поэтому тихонько села на кровати и в последний раз взглянула на своего лучшего друга — Рона Уизли. Он спал, свернувшись клубком и тихонько похрапывая. Гермиона мило нахмурилась, представляя их несбывшееся семейное будущее. Тот поцелуй во время битвы был горячим. Он дал Гермионе силы на последний рывок до победы, возможно, впрыснув в кровь тот самый, необходимый для выживания в экстренных ситуациях адреналин, что спас её от череды носившихся вокруг лучей проклятий. Но то был просто поцелуй и, как оказалось чуть позже, не имевший ничего общего с любовью и, особенно, с тем взрывом чувств, который она испытала, увидев на руках Хагрида мёртвого Гарри. Да, она всегда подозревала, что ему суждено умереть, но не была готова к той боли, сравнимой, разве что, с Круцио Беллатрисы Лейстрендж, которую ощутила в тот момент. А её душераздирающий крик: «Гарри!» — разорвавший звенящую тишину, был во сто крат сильнее того, как она кричала в Малфой-Меноре. Озарение, пришедшее к ней тогда, не принесло ничего хорошего. Она любит Гарри Поттера. Вернее, не так. Она всегда любила Гарри Поттера. Но, как и любой, весьма неуверенный в себе человек, Гермиона считала, что просто недостойна быть с Чемпионом Хогвартса, Избранным и просто национальным героем. Он был недостижимым идеалом, которому с самого детства прочили в возлюбленные саму принцессу Гриффиндора — роскошную рыжеволосую красавицу Джинни Уизли. А Гермиона… А что Гермиона? Она убедила себя, что Рон тоже вполне себе удачный вариант. Не идеальный, да. Симпатичный, когда не ест. Косячит — исправляется. Уходит — возвращается. Совершает ошибки — исправляет их. Нормальный он. Обычный. Но почему-то сердце при взгляде на Рона совсем не замирало, а ведь именно это Гермиона ощутила, когда увидела, как вскакивает и принимает бой Тёмного Лорда оказавшийся живым Гарри Поттер. И в её засушенные горем поля души брызнул освежающий дождик счастья. Именно тогда она решила всё сказать Гарри. И была уверена, что он ответит взаимностью. Ведь они столько пережили вместе. Они спасали друг другу жизнь, вместе голодали, убегали от Нагайны, держась за руки. Они были единым целым, и то, что она поняла это так поздно, не казалось чем-то страшным. А ещё она поняла, откуда бралось то тепло в груди, вкупе со стыдливым томлением внизу живота, когда они обнимались. Но разве может быть счастье долгим? Разве не должны полосы чередоваться? Зрелище того, как Джинни при всех заявила свои права на Героя, было невыносимым, но Гермиона улыбалась. Улыбалась, пока Гарри и Джинни целовались. Улыбалась, когда он что-то прошептал ей на ухо и повёл наверх под всеобщие аплодисменты и улюлюканье. Герой вернулся за своей верной принцессой. Конец сказки. Жизнь прекрасна. А слезы Гермионы? Это от счастья. Ведь она счастлива за лучшего друга. Когда любишь, нужно уметь отпускать. С чистым сердцем и радостью. И не думать о своей неразделённой любви. Ведь Гарри жив, здоров. Любит и скоро женится. Разве не для того они перенесли столько бед и лишений? Разве не для этого они воевали? Нужно просто порадоваться друг за друга. А сердце, разрывающееся от боли и ревностной обиды, просто ещё одно напоминание как глупо мечтать о Героях. Поболит и перестанет. Когда-нибудь. Наверное. Именно поэтому Гермиона решила, что не сможет жить в одном городе с Гарри. Она не должна мучить его своей неразделённой любовью, которая обязательно проявится или во взгляде или в лишнем слове. Зачем ему фанатка, что будет мешать его семейному счастью? И когда Гермиона размышляла, куда бы отправиться дальше, ей на ум пришли родители. И она, как и любой блудный ребенок, поняла, что только с ними снова обретёт ориентиры в жизни и, может быть, легче переживёт всё это. Может быть, она просто это переживет… — Думаешь, они не сильно будут ругаться? — поинтересовался Рон. Давеча он привёл мало что соображавшую Гермиону в какую-то тёмную спальню и увлек на кровать. Но одно её очень чёткое и строгое: «Нет!» — и руки, упершиеся в грудь дали ему понять, что Гермиона всё-таки не готова переступить черту их дружбы. — Будут конечно, — ответила она с печальной и несколько беспомощной улыбкой. С такой же улыбкой она призналась Рону в своих чувствах к Гарри и рассказала, почему не должна жить в Англии. И тот вдруг проявил далеко не присущий ему такт. — Да это и так было ясно, — он нежным движением убрал её растрепанные волосы за ухо. — Я только надеялся, что ты поймешь это чуть позже, когда родишь нашего первенца. Гермиона даже задохнулась от такой наглости и ткнула наглеца в плечо. — Это же эгоистично! — Ну да, — только и пожал плечами он. «Такой вот не идеальный Рон», — подумала Гермиона и, столкнувшись со взглядом голубых глаз, что в полумраке казались чёрными, не смогла сдержать смешка. Рон тут же подхватил её веселье задорным смехом и вдруг увлёк Гермиону в свои крепкие, надёжные объятия. — Утро вечера мудренее, — изрёк он. — Спи, а завтра поговоришь с Гарри. Посмотрим, отпустит ли он тебя одну на другой конец света. Именно эти слова заставили Гермиону тайно, как воровку, выбираться из Хогвартса посреди ночи. Уже ближе к утру, когда замок, наконец, стих и погрузился в благословенную мирную тишину. Дело было даже не в том, что Гарри не отпустит её, а в страхе, что она сама не захочет уйти. Что со временем ею овладеет чёрная зависть, и Гермиона разрушит счастье любимого, а свою жизнь превратит в консистенцию ненависти и злобы. И уже в аэропорту, когда она собралась отправить Гарри сообщение о своей поездке к родителям, вдруг выяснилось, что потрясение от осознания собственных чувств не прошло для Гермионы бесследно. Её Патронус принял форму оленя. То, как это воспримет Гарри, она даже боялась подумать, но отменять заклинание было уже слишком поздно.