Дар Роксоланы

Для Александры Роксоланы Малфой утро в Малфой-мэноре редко начиналось с солнечного света. Робкие золотистые лучи почти никогда не добирались до её комнаты: высокие стрельчатые окна были надёжно скрыты за тяжёлыми плотными шторами, словно сам дом не желал впускать внутрь ничего тёплого и живого. Но сегодня Роксолана решила нарушить это молчаливое правило. Она решительным движением распахнула балконные двери. В комнату сразу ворвался прохладный утренний воздух, принеся с собой запах влажной травы и далёкого леса. Лёгкие шторы колыхнулись, пропуская наконец долгожданный свет. Комната была роскошной, как и всё в древнем поместье Малфоев, но в её облике чувствовалось едва уловимое неповиновение семейным традициям. Здесь не было привычного изумрудного — цвета, которым в этом доме гордились поколениями. Вместо него комнату заполняли глубокие тёмно‑синие оттенки. Но какой бы изысканной ни была обстановка, Роксолана всё равно ощущала это. Холод. Не обычную утреннюю прохладу, которую можно прогнать чашкой горячего чая или теплом камина. Этот холод жил глубже. Он медленно сочился из древних стен поместья, из его камня, из самой земли под фундаментом. За столетия гранит впитал слишком многое. Слишком много шёпотов. Слишком много проклятий. Слишком много тёмной магии. Каждое непростительное заклинание, сорвавшееся когда‑то с чьих‑то губ в этих залах, оставляло свой след. Иногда ей казалось, будто поместье — живое. Огромное и холодное. Оно будто медленно вытягивало из людей все светлое и живое. Поэтому Роксолана всегда отчаянно рвалась как можно меньше времени проводить в доме. Она либо посещала дома гостеприимных друзей, либо проводила свободное время в тишине не менее величественного собственного сада. Там ей было банально легче дышать. Но больше всего она любила время, проведенное в стенах школы Хогвартс. Тем не менее, это был ее Дом — место, с которым сейчас ей наконец было необходимо попрощаться. Выходя из комнаты, Роксолана на мгновение задержалась у высокого зеркала в тяжёлой тёмной раме. Из глубины стекла на неё смотрела молодая женщина лет двадцати четырёх. Высокая, тонкая, с почти хрупкой фигурой, однако в её осанке не было ни малейшего намёка на слабость. Спина оставалась безупречно прямой — привычка, выработанная годами строгого воспитания в стенах Малфой-мэнора. Она на секунду поправила рукав платья. Тонкие длинные пальцы двигались уверенно и точно. Роксолана двигалась почти бесшумно. Шаги мягко скользили по паркету, не нарушая тишины старого дома. В Малфой-мэноре ценили незаметность: здесь редко говорили громко и ещё реже позволяли себе лишние движения. По правде говоря, Роксолана и сама старалась как можно реже попадаться на глаза обитателям поместья. Пожалуй, единственным, кто неизменно радовался её появлению, был маленький Драко. Племянник души в ней не чаял и тянулся к младшей сестре своего отца с той искренней детской привязанностью, которую в этом доме почти не умели проявлять взрослые. На её бледном лице играла едва заметная, чуть лукавая улыбка. Светлые волосы сегодня были собраны в высокую простую причёску. Их цвет напоминал холодное серебро — характерная черта старого рода Малфоев. Когда никто не видел, Роксолана предпочитала носить их распущенными: тяжёлая светлая волна спадала на плечи и резко выделялась на фоне тёмно‑синих платьев. В полумраке поместья казалось, будто эти волосы ловят слабый свет и отражают его. Длина волос была её тихим упрямством. Роксолана не подпускала к ним ни домашних эльфов, ни парикмахеров, время от времени просто подрезая концы самой. Черты её лица были правильными и благородными. Но, в отличие от брата, чьи губы почти всегда сжимались в холодную недовольную линию, у Роксоланы они выглядели мягче и живее. Вся её внешность была воплощением утончённой аристократии. И всё же в Роксолане чувствовалось нечто непривычное для этой семьи — мягкость, которую в Малфой-мэноре не поощряли и которую Люциус когда‑то пытался искоренить так же упорно, как и любую другую слабость. Она направлялась в библиотеку. Роксолане нужно было всего лишь взять пару книг, но даже такая простая цель в Малфой‑мэноре редко обходилась без странного ощущения тревоги. Библиотека считалась сердцем поместья — огромным, тихим и немного пугающим. Высокие стеллажи поднимались вверх на несколько ярусов, почти теряясь в полумраке под потолком. Стены были сплошь заставлены книгами: сотни, тысячи томов в переплётах из драконьей чешуи, мерцающего шёлка и чего‑то, что слишком уж напоминало человеческую кожу. Отец когда‑то с гордостью говорил, что именно эта библиотека вызвала искренний интерес у Тёмного Лорда. Воздух здесь всегда казался плотнее, чем в остальных частях дома. Пахло старой пылью, медью и чем‑то едва уловимым — древней магией, которая столетиями впитывалась в камень и дерево. Иногда где‑то в глубине стеллажей тихо шелестели страницы, будто книги переговаривались между собой. Роксолана медленно прошла вдоль секции, посвящённой тёмной магии. Здесь корешки некоторых томов были опутаны тяжёлыми железными цепями. Металл тускло поблёскивал в слабом свете, а иногда цепи тихо звякали — словно напоминая, что держат не просто книги. Сегодня всё было неподвижно. Роксолана взяла необходимые фолианты. На секунду ей показалось, будто сама библиотека чувствует её присутствие. Словно она чужая. В этом доме, пропитанном тёмной магией, её собственная сила всегда казалась Роксолане чем‑то неправильным. Слишком светлой. Слишком живой для этих холодных стен. Почти дойдя до выхода, она машинально коснулась увядающей розы, стоявшей в узкой вазе на маленьком столике. В тот же миг её пальцы мягко вспыхнули золотистым светом. Лепестки дрогнули. Серый, сухой оттенок исчезал прямо на глазах: стебель наливался зеленью, листья расправлялись, а бутон медленно раскрывался, становясь ярко‑алым. От цветка потянуло свежим сладким ароматом. Роксолана резко отдёрнула руку, будто обожглась. — Чёрт… — едва слышно прошептала она. Она быстро и воровато оглянулась. Никого. Только старые портреты на стенах, чьи строгие лица смотрели на неё с явным осуждением. Девушка поспешно спрятала руку под кружевной манжет платья и вышла из библиотеки. Картины провожали ее взглядами, пока она шла по длинному коридору до своей спальни, а потом к столовой. Иногда Роксолане казалось, что даже ее предки на стенах считают ее ошибкой. Слабым званом в роду Малфоев. Чужой в собственном доме. Обеденный зал Малфой‑мэнора напоминал Роксолане пещеру. Высокий потолок терялся в полумраке, а огромный стол из чёрного дерева тянулся почти через всю комнату. Приборы были расставлены на четверых, но расстояние между ними делало стол бесконечным, будто специально созданным для того, чтобы держать людей по разные стороны. Серебро тускло поблёскивало в свете свечей. Во главе стола сидел Люциус. Он не шевелился, листая свежий выпуск «Ежедневного пророка». Даже когда Роксолана переступила порог, он не поднял головы. Ни малейшего движения — будто её появление не стоило внимания. В его холёных руках шуршала газета. С первой страницы смотрело знакомое лицо: человек с всклокоченными тёмными волосами и безумным взглядом. Сириус Блэк. Заголовок кричал крупными кроваво‑красными буквами: «ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА: БЛИЖАЙШИЙ ПРИСПЕШНИК ТЕМНОГО ЛОРДА НА СВОБОДЕ». Роксолана молча прошла к своему месту и опустилась на стул. Она сцепила пальцы на коленях и медленно вдохнула. Ну что ж… Сейчас начнётся. В зале стояла та особая тишина, которая бывает перед бурей. Слышно было только тихий шелест газетной бумаги. — Мир окончательно сошёл с ума, — произнёс наконец Люциус. Он говорил спокойно, почти лениво. Лишь после этого медленно поднял взгляд на сестру. Значит, все-таки заметил, что она вошла. — Ошметки «благородных» семейств позорят свою кровь, — продолжил он. — Сбегают из клеток Азкабана, как облезлые, бешеные псы. Генетическая деградация Блэков достигла своего апогея, — газета в его руках слегка опустилась. — И ведь за этого пса тебя когда‑то собирались выдать замуж. Роксолана опустила взгляд на скатерть. Пальцы на мгновение сильнее сжались. Камень кулона у неё на груди едва заметно потеплел — Янтарная Слеза иногда реагировала на её эмоции именно так. Она подняла глаза. — Быть может, Люциус, — спокойно сказала она, — просто слишком много людей сидят в клетках. Он медленно прищурился. — Чего? — Клетки, — повторила она тихо. — Иногда их строят сами хозяева домов. Люциус ничего не ответил. Только посмотрел на неё так, будто перед ним внезапно заговорила мебель. Роксолана вздохнула. Девушка поняла, что сейчас самое время сказать о главной новости дня. Сейчас или никогда. — Раз уж мы заговорили о переменах и репутации… у меня есть новость. — Я весь внимание, — холодно произнёс Люциус, не меняя позы. — Раз уж мы заговорили о переменах и репутации… у меня есть новость. — Я весь внимание, — холодно произнёс Люциус, не меняя позы. — Сегодня утром я получила письмо от совы из Хогвартса. Он чуть приподнял бровь, но не перебил. — Месяц назад я отправила туда рекомендации и документы. Моё прошение рассмотрели, и Альбус Дамблдор предложил мне занять пост преподавателя истории магии. Тишина упала на стол тяжёлым камнем. Время в зале застыло. Несколько секунд никто не говорил. Люциус медленно сложил газету и аккуратно положил её на стол. Рядом стояла его трость; он опёрся на серебряную рукоять в виде змеиной головы. Пальцы на мгновение сжались сильнее. — Хогвартс? — повторил он, почти выплюнув это слово. — Ты хочешь сказать, что родная сестра Люциуса Малфоя собирается работать… у Дамблдора? Роксолана спокойно налила себе воды. — Не просто «работать». Преподавать. — Преподавать, — тихо повторил он. Стул резко скрипнул по полу. Люциус поднялся и подошёл ближе, сокращая расстояние между ними. Воздух вокруг него словно стал тяжелее. — У выжившего из ума старика, чей рассудок окончательно помутился от любви к магглам и грязнокровкам? — У директора школы, — невозмутимо уточнила она. — Это немного другое. Люциус остановился прямо рядом с ее стулом. — Ты серьёзно? — Удивительно, правда? — она подняла на него глаза. — Иногда люди принимают решения самостоятельно. Его трость тихо стукнула о каменный пол. — Ты понимаешь, что говоришь? — голос его стал опасно тихим, переходящим в шёпот, от которого у неподготовленного человека волосы встали бы дыбом. — Малфой… Преподавать в школе, где учатся полукровки и грязнокровки? — Они там уже учатся, — сухо заметила Роксолана. — Я их туда не приглашала. — Ты собираешься их учить! — Истории магии, — сказала она. — А не правилах хорошего тона. Его губы тонко сжались. — Это позор. — Возможно, — спокойно ответила она. — Но довольно познавательный. Инстинктивно девушке хотелось вжаться в спинку своего стула, сбежать от этой битвы, однако она взяла себя в руки и, выпрямив спину, смотрела прямым гордым взглядом на своего брата. Он в это время продолжал, резко наклонившись к ней: — Ты опозоришь имя нашей семьи. — Люциус, — тихо сказала она, — имя нашей семьи пережило насколько веков. Думаю, один преподаватель его не разрушит. — Ты будешь служить Дамблдору! — Я буду получать зарплату, — пожала плечами Роксолана. — Разница есть. Трость в руках Люциуса сжалась так сильно, что серебряная змея на рукояти скрипнула. — Ты не просто опозоришь свое и мое имя, Роксолана. Ты собираешься прислуживать грязнокровкам, полукровкам, и учить их тому, что доступно лишь избранным? — процедил он. — Ты ничем не лучше этого выродка Блэка. Он — предатель крови, который выбрал путь безумия, а ты — предательница, которая выбрала роль прислуги у ничтожеств. Роксолана тихо усмехнулась. — Какая трагедия. Представляешь, Люци? Я буду учить детей читать старые книги. Он резко выпрямился. — Я не позволю этому случиться. Я не допущу, чтобы фамилия Малфой полоскалась в школьных коридорах рядом с именами бастардов. — Боюсь, — спокойно сказала она. — это не совсем в твоей власти. — Ошибаешься. Он наклонился ближе, и холод его магии буквально давил на воздух вокруг. — Я лучше лично утоплю тебя в ванной или придушу, пока ты спишь, чем позволю стать марионеткой Дамблдора и позорить фамилию Малфоев! В комнате стало тихо. Роксолана несколько секунд просто смотрела на него. Потом медленно склонила голову набок. — Интересно, — тихо сказала она. — Ты угрожаешь мне утоплением… За работу учителем? Она сделала глоток воды. — Если бы отец слышал этот разговор, он бы решил, что ты окончательно потерял чувство меры. На мгновение в глазах Люциуса вспыхнула ярость. И именно в этот момент Роксолана почувствовала, как страх постепенно отступает, сменяясь холодной, расчетливой решимостью. Девушка прекрасно знала слабые места ее брата и собиралась их использовать. — Неужели ты хочешь, чтобы Драко рос в неведении, — спокойно сказала Роксолана. — Пока Дамблдор и его учителя будут вкладывать в его голову свою правду? Люциус ничего не ответил. Только смотрел на неё холодно. — Или твоя гордыня настолько ослепила тебя, что ты готов оставить единственного наследника без защиты ради сохранения иллюзорной чистоты? На этих словах в глазах Люциуса на мгновенье промелькнула тень сомнения — психологическое давление Роксоланы достигло своей цели. В этот момент тяжелые двери зала распахнулись с громким скрипом. — Доброе утро, — прозвучал спокойный голос. В зал вошла Нарцисса, шурша тяжелым платьем цвета морской пены. За ней, стараясь подражать важной отцовской походке, следовал Драко. Нарцисса остановилась у стола и почти сразу поняла: что-то происходит. Воздух в комнате был натянут, словно струна. Она бросила быстрый взгляд на мужа. Потом на Роксолану. Лицо Нарциссы оставалось непроницаемой фарфоровой маской, но, проходя мимо Роксоланы, она на мгновение положила руку ей на плечо — жест, скрытый от глаз Люциуса, но дарящий Роксолане крупицу столь необходимой поддержки. — Люциус, кофе остывает, — мягко сказала Нарцисса, садясь за стол. — Эльфы сегодня особенно старались. Она мельком глянула на Роксолану. В ее взгляде ясно читалось: «Держись». Драко, заметив Роксолану, на мгновение просиял. Его лицо, обычно принимавшее выражение холодного превосходства в присутствии отца, смягчилось и сменилось подлинной, детской радостью. — Доброе утро, Роксолана! — он сделал шаг к ней, явно намереваясь обнять или хотя бы сесть рядом, но наткнулся на суровый и ледяной взгляд отца. Драко мгновенно остановился. Он тут же выпрямился, его лицо снова стало маской безразличия. Он коротко кивнул, словно они были едва знакомы. — Доброе утро, тетя. Роксолана едва заметно улыбнулась. — Доброе утро, Драко. Мальчик сел за стол и взял салфетку, стараясь выглядеть совершенно невозмутимым. — Надеюсь, твой завтрак будет приятнее, чем утренние новости в газетах, — голос Драко, еще не утративший детской звонкости, прозвучал нарочито светски. Драко подчеркнуто внимательно изучал рисунок на фарфоровой тарелке. Но Роксолана чувствовала кожей, как он бросает на неё быстрые, полные тепла и жгучего любопытства взгляды. Когда-то, в его детстве, они были едва знакомы — долгие годы она жила в самом дальнем крыле, почти не покидая его, превратившись для собственного племянника в семейную легенду, в «ту самую странную сестру его отца». Но когда она наконец вышла в свет, Драко увидел в ней не позор семьи, а союзника в этом доме, почти всегда встающего на его сторону. И не читающего нотаций. Для него её работа в Хогвартсе была не позором, а шансом видеть её каждый день — одного из немногих людей в этом доме, которые дарили ему тепло и ласку. Тишина в обеденном зале стала такой плотной, почти осязаемой и липкой, что казалось, её можно коснуться пальцами. Люциус продолжал стоять, возвышаясь над Роксоланой, словно грозовая туча, готовая разразиться громом и молниями. — Ты правда думаешь, что это «шанс», Роксолана? Шанс сбежать во внешний мир? В этот вертеп грязнокровок и предателей крови? — его голос, обычно бесстрастный, сейчас словно сочился ядом. — Люциус… — Это не свобода, а западня, — перебил он. — Старый манипулятор Дамблдор не просто так приглашает тебя, а хочет использовать тебя. Роксолана спокойно посмотрела на него. — Использовать? — Конечно, — Люциус усмехнулся. — Как заложницу, как замочную скважину, через которую он сможет подглядывать за нашими делами. — Интересная теория. — Ты идешь туда не преподавать, ты идешь туда предавать все, на чем стоит наш Дом, — холодно продолжил он. Роксолана медленно подняла взгляд, и её льдисто-голубые глаза встретились с серым штормом в глазах брата. Она не отвела взора, демонстрируя ту же фамильную твердость, что и он сам. — Если Дамблдор и хочет смотреть на нас, — ее голос звучал ровно, — то я буду смотреть на него в ответ. Люциус нахмурился. — История циклична, дорогой брат. Наш род совершил достаточно ошибок в прошлом, полагаясь на безграничную и слепую преданность и грубую силу Темного Лорда. — Осторожнее, — тихо сказал он. — Я всего лишь цитирую тебя. Драко украдкой поднял глаза. Разговор становился все более интересным. — Вы с отцом всю жизнь учили меня, что побеждает тот, кто владеет информацией, — она слегка повела плечами. — Кто лучше меня защитит интересы нашей семьи в стенах, которые ты так ненавидишь и презираешь? Или ты предпочитаешь, чтобы Драко остался там один? — добавила она. Мальчик вздрогнул. — Среди учителей у него почти нет союзников, — она сделала паузу. — Снейп не в счет. Мы до сих пор не знаем, на чьей он стороне. Этот аргумент попал точно в цель. Люциус на мгновение замер, его челюсть едва заметно сжалась. Семья и влияние были его слабыми местами, единственной уязвимостью. — Смотри, чтобы твоя «защита» не превратилась в потакание идеалам этого любителя магглов и его грязнокровкам, — отрезал он. — Постараюсь пережить это испытание. Он резко развернулся и вышел из зала. Полы его черной мантии взметнулись, как крылья хищной птицы. Как только тяжелые дубовые двери за Люциусом захлопнулись, Нарцисса прерывисто выдохнула. Она не сказала ни слова, но её маленькая ладонь, украшенная фамильным перстнем, снова сжала пальцы Роксоланы — на этот раз открыто, даря поддержку и опору. — Он успокоится и остынет, когда увидит первые плоды твоего пребывания в школе, — тихо, почти шепотом, словно боясь, что Люциус ее услышит, произнесла Нарцисса. — Но умоляю, Роксана, будь осторожна. Хогвартс сейчас — опасное место. Сириус Блэк на свободе, а дементоры вокруг школы… они не делают различий между преступниками, учителями и теми, кто случайно оказался у них на пути. — Прекрасная компания для школьников, — поморщилась Роксолана. Драко, убедившись, что фигура отца исчезла за порогом, мгновенно утратил свою напускную серьезность и вскочил со своего места. — Тетя Роксолана! — он произнес имя таким шепотом, будто это был пароль какого-либо тайного общества. Он подался вперед, и в его глазах светилось неприкрытое, детское восхищение. — Значит, ты правда будешь в школе? Ты будешь за факультет Слизерин? Скажи, что ты будешь снимать баллы с Гриффиндора десятками! Пожалуйста! Поттер и его свита просто невыносимы! А как за ними носятся все остальные учителя — просто кошмар. Не считая, правда говоря, Снейпа. Роксолана слабо улыбнулась и взъерошила его платиновые волосы — жест, который позволяла себе только она. Всегда при общении с ним девушка чувствовала странный порыв защитить этого мальчишку от той судьбы, которая была уготована ему Люциусом. — Я буду справедлива, Драко, — ее голос стал тише. — Но обещаю, что в моем кабинете для тебя всегда найдется чашка чая и, что важнее, отсутствие лишних глаз и ушей. Мы — Малфои, а значит, должны держаться вместе. Особенно теперь. Роксолана не знала, зачем сказала эти последние слова, но всеми фибрами души ощущала, что грядет что-то ужасное. События первых двух лет, проведенных Драко в Хогвартсе, были опасными для ребенка, поэтому ее задача была защитить его.

***

Подготовка к отъезду из Малфой-мэнор прошла тихо. Даже слишком тихо. Домовики перемещались по коридорам, словно тени, боясь издать лишний звук, дабы не спровоцировать очередную вспышку ярости у своего хозяина. Роксолана методично укладывала вещи в старинный кожаный чемодан с гербом Малфоев. Она укладывала все спокойно, без спешки: книги, платья, перчатки, мантии. Люциус не вышел проводить её. Он стоял у высокого стрельчатого окна в своем кабинете, плотно задернув тяжелые бархатные шторы, оставив лишь узкую щель и наблюдая, как карета, запряженная фестралами, медленно трогается с места. Люциус смотрел на неё молча. Его взгляд был как всегда холодный, но в глубине него скрывалась тревога, которую он никогда бы не признал. Тревога за сестру, которая добровольно выбрала путь изгоя, и страх перед тем, что ее уход — это лишь первая трещина в фундаменте их безупречного величия перед другими людьми. Дорога к замку сквозь сумерки казалась бесконечной среди туманных холмов Шотландии. В мыслях Роксолана все еще возвращалась к недавним событиям в Хогвартс-экспресс: покрывшиеся инеем стекла и то жуткое, высасывающее душу отчаяние, которое принесли собой недавние гости в черных саванах. Когда карета миновала кованые ворота, увенчанные крылатыми вепрями, Роксана почувствовала резкий укол холода. Атмосфера мгновенно изменилась. Дементоры. Они парили в небе, как тени забытых кошмаров, напоминая собой изорванные темные куски погребального савана. Янтарная Слеза на её шее стала горячей, словно предупреждая о присутствии зла и пульсируя в такт ее участившемуся сердцебиению. Замок встретил её теплым светом факелов и запахом старого пергамента и магии. У входа её ждала высокая фигура в изумрудной мантии. — Добро пожаловать, мисс Малфой. Рада, что вы добрались практически без происшествий, — Минерва Макгонагалл едва заметно склонила голову, её взгляд был изучающим, строгим, но не враждебным. Роксолана чуть улыбнулась. — Почти без происшествий. — Понимаю, — коротко сказала Макгонагалл. — Эти стражи у многих вызывают неприятные ощущения. Она повернулась к дверям. — Директор ждет вас в Большом Зале. Студенты прибудут с минуты на минуту. Позвольте вас проводить. Роксолана шла по гулким коридорам, и эхо её шагов — четкое, ритмичное, казалось ей чужим. Когда-то она была здесь ученицей, бегала по замку, пряталась в тенях подземелий, но теперь она вернулась как взрослая женщина, Малфой, бросивший вызов собственной семье. — Нервничаете? — неожиданно спросила Макгонагалл. — Немного, — честно ответила Роксолана. — Хороший знак. Значит, вам не все равно. Когда она вошла в Большой Зал, её внимание невольно привлек преподавательский стол. Там, среди знакомых лиц, профессора Флитвика и Снейпа, которого она часто видела в гостях у Люциуса в Малфой-мэноре, и чей взгляд при виде ее стал еще более непроницаемым, — сидел человек, резко выделяющийся на фоне всего преподавательского состава. Его одежда была поношенной, со следами многочисленных штопок, а лицо рассеченное тонкими белыми шрамами и усталостью. Их взгляды встретились — его усталый, теплый, но полный затаенной и известной только ему боли, и ее — настороженный и гордый. Роксолана в этот миг снова почувствовала странный резонанс в своем камне на груди. Он не просто нагрелся, он завибрировал, словно почувствовал в этом невзрачном человеке израненную душу. Кажется, этот год в Хогвартсе обещал стать не просто работой и попыткой сбежать от брата.