Дар Роксоланы

Несколькими часами ранее…

Платформа, как и десятилетия назад, перед отправлением Хогвартс-экспресса была шумной. За эти годы ничего не изменилось. В воздухе висело густой запах угля и нагретого металла. Где-то пахло зельями, где-то — старым пергаментом. Воздух словно вибрировал от невысказанных заклинаний и предвкушения. Людей было столько, что казалось вся магическая Британия решила приехать именно сегодня. Студенты, некоторые из которых уже были облаченные в мантии всех факультетов, сновали со своими родителями между тележками. Громоздкие чемоданы грохотали по плитке. Из них иногда раздавались странные звуки — кто-то шуршал, кто-то скребся, флаконы с новыми зельями. — Осторожно, там книги! — возмущённо кричала какая-то девочка. — Они сами двигаются! — оправдывался стоящий рядом с ней мальчик. Клетки с совами раскачивались, из-за чего-то птицы недовольно, хрипло ухали. Где-то громко лязгнула металлическая подножка вагона. — Быстрее, поезд скоро отправляется! — кричал машинист. Роксолана остановилась чуть в стороне от толпы. Она глубоко вдохнула дымный воздух, ощутив запах угля. На секунду мир будто поплыл. Чемодан из драконьей кожи в руках вдруг показался тяжелее, чем обычно. Сердце забилось сильнее. В последний раз она ощущала подобный волнующий трепет перед своей первой поездкой в Хогвартс. Память вернулась к ней резко и неожиданно. Она снова была маленькой хрупкой девочкой. Потерянной среди взрослых. Вокруг были мантии. Чёрные, зелёные, синие. Роксолана ясно помнила, что потеряла из виду своих друзей, поэтому неловко вцепилась в тяжелые, струящиеся складки шелкового подола матушки, прячась за ее безупречной фигурой, словно за единственным щитом. Хотя, возможно, так оно и было. Пальцы так сильно сжали ткань, что костяшки пальцев побелели. — Саша, не мни платье, — тихо сказала мать, даже не глядя на неё. — Я… не мну, — пробормотала девочка, но все равно не отпустила руку. Тогда, перед первой поездкой в Хогвартс, мир казался ей пугающе огромным, безграничным, и таким холодным. Почти таким же холодным, как и их поместье в Уилтшире, чьи стены хранили слишком много секретов и слишком мало человеческого тепла. Чуть поодаль возвышался отец. Он всегда держался так, будто у него было больше воздуха, чем у остальных. Величественная осанка, безупречно прямой воротник мантии и сверкающий серебряный набалдашник трости транслировали всему миру его неоспоримое величие и ледяное спокойствие. Он вел светскую беседу с кем-то знакомым из Министерства. На груди у него блестел золотой значок. — Ваш сын Люциус делает блестящую карьеру, — говорил чиновник. — Я в этом и не сомневался, — снисходительно кивал отец. Он говорил негромко, но так, чтобы все его все равно слышали. Отец даже не смотрел в сторону маленькой Роксоланы. Его взгляд скользил поверх толпы. Холодный и отстранённый, в нём не было места детским страхам и глупому любопытству. Для него Хогвартс был лишь полузабытой легендой, невзрачной школой, переживающей упадок. — В наше время она была куда достойнее, — сказал он своему собеседнику. Роксолана помнила, как стояла за спиной матери и слушала это. Для него это была просто школа. Для неё же — прыжок в неизвестность. Резкий свисток паровоза пронзил воздух. Роксолана вздрогнула и вынырнула из воспоминаний. Платформа снова стала шумной и настоящей. Рядом с Роксоланой, воплощая саму элегантность, стояла Нарцисса. Как всегда, она была безупречна. Светлые волосы аккуратно собраны, ни одна прядь не выбивалась. Она была окутана легким шлейфом жасминового аромата. Каждый жест Нарциссы источал холодную, аристократическую грацию, присущую древнему роду Блэков и его потомкам. Женщина держалась спокойно и прямо, как будто вокруг была не шумная станция, а светский приём. Драко же рядом с матерью выглядел полной противоположностью. Он был полон энергии, с неприкрытым азартом озирался по сторонам, очевидно ища своих знакомых по факультету. — Где же они… — пробормотал он. В его серых глазах горел тот самый фамильный огонь, который Роксолана в свое время пыталась погасить в себе. Драко резко обернулся. — Тетя Роксолана! — голос его, чуть более высокий, чем у взрослых Малфоев, но уже отточенный до надменной интонации, резко прорезал гул толпы. — Ты ведь поедешь в одном купе с нами? Драко шагнул ближе к ней, и в его голосе проскользнуло нетерпение, тщательно замаскированное под светскую непринужденность. — Мне не терпится увидеть реакцию остальных, когда они узнают, что у нас наконец сместили это вечно бормочущее привидение-историка Бинса, — на этих словах он скривился. — Его лекции были сродни пыткам. Школа наконец-то становится похожа на приличное заведение, — добавил он, нарочито растягивая слова, переняв, очевидно, эту манеру у своего отца. Роксолана едва заметно усмехнулась. Она невольно, почти инстинктивно, коснулась кончиками пальцев кулона под своей изумрудной мантией. Янтарная Слеза отозвалась на это легкое прикосновение предостерегающим теплом. Она подалась вперед, ближе к Драко, и ее голос прозвучал тихо и пронзительно доверительно: — Я думаю, Драко, что нам пока не стоит никому раскрывать карты, — тихо сказала она. — Почему? — удивился он. Девушка чуть улыбнулась. — Пусть будет сюрприз для остальных, когда Дамблдор объявит об этом на церемонии распределения в Большом зале. Драко на секунду задумался. Потом медленно ухмыльнулся. — Это будет… Эффектно. Она заговорщически подмигнула племяннику, чуть прищурилась, и в ее глазах на мгновение вспыхнул озорной огонек. — А вот, кажется, и твои верные… спутники, — добавила она, едва уловимо меняя слово «друзья». Драко тут же выпрямился. Мальчишеская радость исчезла с его лица. Он в одно мгновение накинул на себя тот самый снисходительно-властный вид, который так напоминал Роксолане его отца, Люциуса. — Где? — Сзади. Сквозь толпу к ним пробирались Крэбб и Гойл. Они шли тяжело, покачиваясь и едва не сбивая на пути мелких на их фоне первокурсников. — Драко! — прогудел Крэбб. — Мы думали, ты уже в поезде! — добавил Гойл. Глядя, как Драко, с нарочито медленной и уверенной походкой направляется к ним, Роксолана горько усмехнулась про себя. Он двигался так же, как Люциус — будто все вокруг были обязаны расступиться перед ним. Люциус с детства вбивал в голову сына о потребительском отношении, полезных связях, учил, что другие люди — пешки, ступени на пути к собственной власти. Поэтому Драко никогда не называл своих одноклассников друзьями. Только свитой Драко Малфоя. Роксолана это прекрасно знала. Тем не менее, она чувствовала и видела, что скрывалось за маской высокомерия Малфоя-младшего: едва уловимую искру искренней привязанности и потребности в тех, кто сейчас рядом с ним. Алый экспресс, тяжело отдуваясь паром, издал последний, прощальный стон гудка, и наконец покинул пределы Лондона. Шум платформы сменился равномерным, гипнотическим перестуком колес поезда. Тук-тук. Тук-тук. Для Роксоланы этот звук в данный момент напоминал маятник, отсчитывающему время до начала новой главы. В коридорах вагона то и дело мелькали любопытные лица студентов. Кто-то проходил мимо, кто-то специально замедлял шаг. Роксолана чувствовала на себе их взгляды. Пытливые, порой даже дерзкие, пытающиеся разгадать, кто же эта статная женщина в изумрудной мантии, сопровождающая Малфоев и теперь, к их явному недоумению, сидящая в одном вагоне, где обычно обитала слизеринская элита. — Кто это? — тихо прошептала какая-то девочка. — С Малфоем едет… — ответил ей мальчик. — Родственница? Роксолана делала вид, что не слышит. На лице отражалось спокойствие, подбородок чуть приподнят, будто невидимая корона покоилась на ее голове. Все так, как ее учили с детства. Малфои и Блэки не показывают эмоций на людях. Даже если внутренне она сжималась от неловкости, ощущая себя, будто под микроскопом. Иногда ей казалось, что эта выучка — дар и проклятие одновременно. Маска прилипает к лицу так крепко, что снять ее уже трудно. Наконец она нашла относительно свободный уголок в вагоне, куда не слишком часто заглядывали шальные взгляды. Драко тем временем, словно молодой павлин в их саду, распустил хвост перед своей «свитой», увлекся очередным хвастливым рассказом о своих каникулах. -… И отец сказал, что министерство ещё пожалеет о своём решении… — Правда? — с уважением протянул Крэбб. — Конечно. Драко говорил громче, чем следовало бы, явно наслаждаясь вниманием. Роксолана медленно выдохнула и отвернулась к окну. Потом поплотнее запахнула дорожную мантию. Тяжелая плотная ткань приятно окутала ее, согревая плечи, создавая зыбкую иллюзию кокона. Глубокий капюшон, наброшенный на голову, окончательно спрятал ее лицо в спасительной тени от любопытных глаз. Она не просто хотела тишины — в тот момент она хотела стать невидимой для всех, раствориться в воздухе. Роксолана прислонилась лбом к холодному, вибрирующему стеклу. За окном мелькали зелёные поля, деревья, холмы. Все сливалось в одну нечеткую линию. Поезд тихо гудел. Стук колёс становился все ровнее и монотоннее. За последнюю неделю она почти не отдыхала. Споры с Люциусом, сборы, дорога… Роксолана не заметила, как усталость внезапно навалилась на неё. Глаза сами собой начали закрываться. Она даже не заметила, как провалилась в сон. Он пришел мгновенно. Без привычных ярких красок, но пугающе осязаемый. Она стояла на самой опушке Запретного леса. Деревья были огромные, старые. Их ветки тянулись вверх и в стороны, и словно скрюченные, костлявые пальцы мертвецов. Небо висело низко и тяжело, словно налитое свинцом. Лес молчал. В воздухе стоял запах сырой земли и прелой листвы. Роксолана посмотрела вниз. Под босыми ногами хрустел тонкий слой инея. Холод поднимался от земли, однако в груди, прямо под Янтарной Слезой, нарастал невыносимый жар. Она уже хотела сделать шаг назад, когда из тёмной чащи что-то вышло. Сначала показалась тень. Потом на лунный свет медленно вышел огромный чёрный пёс. Он был слишком большим для обычной собаки. Почти как маленький медведь. Широкие плечи, длинные массивные лапы. Его шерсть была такой чёрной, что казалось куском ночи. Свет луны почти не отражался от неё, будто пропадал внутри. Существо замерло и прищурилось, а голова его чуть наклонилась, будто он прислушивался или принюхивался к воздуху. По спине Роксоланы прошёл ледяной холодок. Она посмотрела в глаза животному — и замерла на месте. Вот что странно и поистине жутко: глаза пса не были звериными. В их глубине, за пеленой злобы и яростного отчаяния, будто теплился человеческий разум. Уставший, сломанный, будто это существо долгое время провело в неволе. Пес не рычал. Он просто смотрел на нее. И в этом взгляде было нечто странное. Не угроза. Скорее… Просьба. Предупреждение. Роксолана сама не поняла, как сделала шаг вперёд. Ей вдруг захотелось подойти ближе, коснуться его морды, почувствовать холодную влажную шерсть под ладонью. Но в этот момент за спиной зверя лес начал шевелиться. Тени между деревьями будто начали оживать, словно там двигалось что-то большое. Роксолана поняла, что этот безмолвный призрачный страж — совсем не то, чего ей стоит опасаться. То был предвестник бури. Роксолана вздрогнула, будто от удара невидимого хлыста, и резко распахнула глаза. Сердце учащенно колотилось о ребра, а во рту стоял привкус какой-то горечи. Она все ещё сидела в поезде. Капюшон сполз на глаза, частично закрывая лицо. В купе стояла приглушенная тишина, нарушаемая негромким бормотанием Драко, который что-то обсуждал со своими спутниками. — Я тебе говорю, отец знает половину людей в министерстве, — шептал он. — Если понадобится… Роксолана почти не слушала. По виску медленно скатилась одинокая капля холодного пота — отголосок пережитого кошмара. К счастью, никто этого не заметил. Недавний сон все еще стоял перед глазами. Исполинский чёрный пёс. Лес. Тени между деревьями. Стук колес поезда, до этого гипнотический и равномерный, теперь казался ей биением ее собственного пульса. Она медленно, методично перебирала детали сна, пытаясь отделить наслоения своего собственного, подсознательного страха и внутренних переживаний от чистого пророческого видения. «Думай, Роксолана, думай. Нужно сохранять хладнокровие и чистый разум», — приказывала она себе. Ее внутренний голос звучал твердо, как сталь, но в нем слышалась легкая дрожь. Первой мыслью, услужливо подброшенной памятью, был Грим. На уроках прорицания они как-то проходили что-то подобное, и Роксолана пыталась вспомнить, что конкретно им рассказывал преподаватель об этом обозначении. Вестник смерти, гибели. Это было не то. Роксолана понимала, что в ее сне он имел совсем другой смысл. Грим — это пустота, это зверь, лишенный разума. В ее сне же пёс был живым. У него были глаза. Настоящие. Человеческие. Полные такой невыносимой боли, какую, наверное, не может испытать ни одно животное. Она нахмурилась. «Это не смерть идет за мной, — рассуждала она. — Кто-то, кто должен быть мертв или заперт, вырвался на свободу. Черный цвет — символ лишений и долгого заключения. Пес — это верность". Роксолана медленно выпрямилась. То, что пес вышел из Запретного леса, означает, что угроза уже где-то внутри Хогвартса или вот-вот будет там. Но пес не нападал. Нужно бояться не его, а того, от кого он пытается защитить. Роксолана глубоко вздохнула. Руки все ещё слегка дрожали, но мысли постепенно становились яснее. Она поправила мантию. Теперь она понимала: ее пребывание в школе магии не будет простым преподаванием истории. Что-то темное уже движется к школе. И черный пес из ее сна, кажется, уже ждал ее на опушке. Пока Роксолана дремала, а потом прокручивала в голове свой сон, за окнами постепенно начало смеркаться. Сначала исчезли поля, потом деревья. Теперь за стеклом стояла почти сплошная темнота. Иногда в ней мелькали редкие огни фонарей. Поезд ехал ровно и спокойно. И вдруг резко дёрнулся. Так резко, что многие в вагоне вздрогнули. Колёса скрипнули — и поезд остановился. — Разве мы не рано остановились? — донесся голос Драко. Он прижался к окну и пытался разглядеть хоть что-то в темноте. Остальные ребята тоже вытянули шеи. Их лица выражали крайнее недоумение. — Ничего не видно… — пробормотал кто-то. Роксолана прекрасно понимала: племянник прав. Этот поезд не должен был останавливаться, кроме конечной остановки, то есть, Хогвартса. Секунда тишины. А потом в вагоне стало холодно. То был холод не от сквозняка, которому здесь попросту неоткуда было взяться. Это было нечто иное, исходящее извне, за пределами этого поезда. Холод просачивался сквозь обивки сидений, касался кожи, проникал в самую душу каждого из сидящих в вагоне ребятишек и самой Роксоланы. Воцарилась гробовая тишина, прерываемая тяжелым и учащенным дыханием напуганных детей. Кто-то тихо всхлипнул. Роксолана медленно подняла взгляд. Снаружи все так же была темнота, прерываемая каким-то движением. Она не принадлежала к тем, кто поддается панике. С детства ее учили держать лицо при любых обстоятельствах. В этом они с Люциусом были похожи. И есть ее лицо оставалось беспристрастным. Однако внутри нее бушевала буря, готовая вырваться наружу. Ее Дар. Он пробуждался. Реагировал на что-то темное, высасывающее жизнь вокруг. В висках застучала кровь, а в ушах стоял пронзительный звон, заглушающий даже стук ее собственного сердца. Она чувствовала каждое учащенное сердцебиение детей вокруг, каждый вздох ужаса, каждую каплю отчаяния, которые вытягивали из них эти твари. Это было так сильно, будто все их страхи и эмоции одновременно ударили в неё. По коже пробежали мурашки. На висках от напряжения выступил холодной пот. Дело здесь было не в холоде. Это энергия, сидящая внутри неё, инстинктивно рвалась наружу. Это было неконтролируемо, почти болезненно. Ее будто растягивало изнутри, как струну, натянутую до предела. Сдерживать эту силу было почти невозможно. Инстинкт требовал одного — дать отпор. Однако она мысленно все ещё держала себя. Чуть дальше сидел ее племянник. Он, несмотря на свою прирожденную гордость и презрение ко всему, что считал «слабым», был еще ребенком. Роксолана чувствовала его испуг острее других, усиливая ее собственное внутреннее смятение. Драко побледнел. Пальцы вцепились в подлокотники сидения до того, что костяшки пальцев побелели. Его обычно надменные глаза сейчас были широко распахнуты, полные ужаса. Он дрожал, пытался скрыть это, но маленькое тело все равно его выдавало. Роксолана знала, что он никогда не простит себя, если кто-то увидит его в подобном состоянии. Не простит и ее, если она при всех отметит его состояние и начнет жалеть. Для Малфоев, даже самых юных, честь и достоинство были не просто словами, а сама суть их существования. Роксолана медленно выдохнула, пытаясь укоротить свой собственный, рвущийся наружу Дар. — Драко, — тихо позвала она. Ее голос, низкий и размеренный, прозвучал неожиданно громко в образовавшейся тишине, однако остальные дети предпочли не заметить ее дальнейших слов. Слишком уж были напуганы. — Подними голову. Драко вздрогнул. Он не сразу осмелился посмотреть на нее. Похоже, боялся встретить ее взгляд — такой же холодный, как у него отца. — Посмотри на меня, — шепнула она. В ее голосе прозвучал тот самый оттенок, который должен был заставить любого человека подчиниться. Драко медленно, нерешительно поднял на нее взгляд. Его глаза встретились с ее стальными, в которых не было ни капли страха. Лишь холодная решимость. Дыхание становилось все более тяжелым, превращаясь в густой пар. Грудную клетку сдавило, а в голове начал звучать навязчивый шепот. Сначала едва слышный, потом все настойчивее. Всплывали старые воспоминания. Неловкие детские обиды. Шёпот за спиной о ее «странности». Огромные холодные залы поместья, где ее не замечали. И это привычное чувство одиночества, которое она столько лет прятала за маской равнодушия. Роксолана резко поднялась. — Оставайтесь здесь, — бросила она притихшим студентам. Голос ее прозвучал надтреснуто, будто и не принадлежал ей совсем. Движимая не то собственным безрассудством или глупостью, не то зовом своей магии, она подошла и рванула дверь купе. Оно ждало ее прямо за порогом. Существо из кошмаров. В разорванном черном плаще, из-под глубокого капюшона которого вырывался долгий, омерзительный вдох. Перед ее глазами начали плыть все более отчетливые и яркие картинки: старые травмы, первое знакомство с Темным Лордом. Демонтор медленно склонил голову. Он уже не просто искал соки радости, которые можно было из нее испить — он почуял нечто иное, необычное. Для существа, питающегося светом души, ее энергия была подобна маяку в ночи. И это было ужасно некстати. Тварь протянула к ней костлявую, покрытую слизью и язвами руку. Роксолана подняла палочку. — Экспекто… — губы Роксоланы внезапно дрогнули. Она попыталась нащупать в памяти что-то счастливое, светлое: например, первую похвалу отца… Но воспоминания тускнели, голова становилась все более тяжелой. Даже собственная палочка в ее руке казалась ей неподъемным куском дерева. — Экспекто Патронум… Из кончика палочки вырвался слабый клочок серого дыма. Дементор в это время, глядя на ее жалкую попытку защититься, придвинулся ближе, уже касаясь своим гнилостным дыханием лица девушки. Роксолана чувствовала, что у нее начинают подкашиваться ноги, а утренний завтрак грозил оказаться перед дементором. В этот момент в Роксолане что-то щелкнуло. То не было счастливое воспоминание. Скорее… уязвленная гордость. Она не могла позволить себе сдаться так просто. Роксолана перестала искать радостные воспоминания. Вместо этого она просто отпустила силу, которую так долго сдерживала. Девушка медленно сняла с шеи Янтарную слезу. В следующий момент произошел не хлопок заклинания, а вибрация. Из ее груди вырвалось яркое золотисто-белое сияние, лишенное четкой формы. Палочка здесь не понадобилась. То была вспышка первобытной магии — дикой, необузданной. Сияние ударило в дементора, как таран. Существо издало сухой свист, отступив назад и врезавшись в противоположную стену коридора. Тень будто обожглась и поспешила прочь, растворяясь в темноте ночи. Роксолана наконец тяжело оперлась на дверной косяк. Ее постепенно начала бить мелкая дрожь. Перед глазами все еще плясали яркие искры. В ушах звенело, а во рту отчетливо ощущался металлический привкус крови — от перенапряжения она прикусила язык. — Роксолана? — донесся из купе дрожащий голос Драко. Дети не видели всего, что произошло в коридоре купе, но чувствовали отступающий ужас, сковавший их до этого момента. Она ответила не сразу. Ей потребовалось еще несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя и заставить окаменевшие пальцы разогнуться и опустить спасительную дверную ручку. Лицо ее было теперь серым, неприятным. Прядь белых волос, выбившаяся из прически, прилипла ко лбу от холодного пота. Никакого триумфа она не чувствовала. Лишь тошноту и усталость. А также понимание того, что тот свет, который сейчас вырвался из груди и напугал дементора, был вовсе не обычным. Это был очень опасный трюк. Теперь в глубине души Роксолана молилась, чтобы никто действительно ничего не заметил. Она медленно прошла к своему месту. Руки все ещё были слабыми и плохо слушались. Она поправила мантию, стараясь сделать это спокойно, будто ничего особенного не произошло. — Это всего лишь дементоры, — сухо бросила Роксолана, опускаясь на свое место. Голос ее слегка подрагивал, а руки она решительно спрятала в складках одежды, чтобы никто не видел ее нервного состояния. Склонив голову, она привлекла внимание и остальных детей. — Они питаются страхом. И отчаянием. Мы ведь этого не хотим? Фраза, которую она произнесла, была обращена и к тем, что присутствовал в этом вагоне, и конкретно к Драко. Она не утешала и не жалела. Вместо этого она бросила ему вызов, затронув его гордость. В ее глазах не читалось упрека или же сочувствия. Слова «выпрямись, ты Малфой» она не произнесла вслух, но посмотрела на Драко таким взглядом, что он сам понял, что она хотела сказать. Драко, сам того не осознавая, выпрямил спину, подавая своим товарищам пример. Страх не исчез полностью, но к нему прибавилось иное чувство — жгучий стыд за свою минутную слабость и желание доказать, что он достоин своей фамилии. После этого он посмотрел на темную пелену за окном уже не с первобытным ужасом, а с вызовом. Постепенно мрак начал рассеиваться, поезд снова ожил. Темнота за окнами стала обычной ночной тьмой. Ледяной холод исчез, будто его и не было. Студенты медленно приходили в себя, озираясь вокруг с растерянностью и облегчением. Кто-то нервно смеялся, кто-то просто молчал. Дар в Роксолане тоже постепенно успокоился, но оставил после себя трепещущее эхо. Тише дрожь силы, которую она с трудом удержала. Она ощущала его, как едва контролируемого зверя, что дремал под её кожей. Драко, по-прежнему бледный, отвернулся к окну. Он не произнёс ни слова, но Роксолана видела, как он медленно сжимает кулак, пытаясь вернуть себе самообладание. Она кивнула, незаметно, себе самой — первое испытание пройдено. В тот момент, когда вагон наконец-то выдохнул, двери купе с глухим звуком распахнулись. В проходе, с трудом сохраняя равновесие на еще слегка покачивающихся ногах, появился человек. Шаг его был тороплив и порывист, а в глазах читалась настороженная сосредоточенность, словно он все еще ждал нападения со стороны этих тварей. Мужчина быстро оглядел вагон, проверяя детей. Его взгляд на короткий момент остановился на Роксолане, после чего он направился через весь вагон дальше. В этот момент Роксолана, чей Дар еще находился в пограничном состоянии, ощутила его. Это был не просто страх, который до сих пор витал в воздухе, не ужас детей, а что-то более глубокое, очевидно исходящее от этого мужчины. Ее магия, обостренная недавними потрясениями, коснулась его души. Это было похоже на прикосновение к старой ране. Очень глубокой. Такой, которую человек давно научился скрывать. Он был ранен. Не телом — изнутри. И эта рана не заживала. Девушка не успела разглядеть черты лица мужчины, его одежду. Все произошло слишком быстро. Короткое прикосновение к его душе оставило странное чувство. На секунду ее охватило неожиданное сочувствие, которое она почти сразу подавила в себе. Люпин же, чьи чувства были обострены его собственной двойственной природой, тоже не остался безучастным. Когда их взгляды встретились, ему почудилось, что в глубине ее холодных глаз на мгновение вспыхнул странный золотой отблеск. Очень яркий. Слишком яркий для обычного света ламп. Это длилось всего секунду. Но в этом счёте было что-то дикое, что-то древнее. Совсем не похожее на спокойный и сдержанный образ женщины перед ним. Какая-то особая магия… Люпин сначала решил, что ему показалось. Что это всего лишь игра света. Но все же он запомнил эту странность. Времени обдумывать у него не было. Ему нужно было добраться до машиниста поезда и убедиться в том, что все в порядке, а дети в безопасности. К тому же, нужно было успокоить сына Джеймса, Гарри. Мальчику пришлось тяжелее всех. И мысль об этом неприятно кольнула Люпина чувством вины. Римус кивнул женщине — то ли в знак благодарности за спокойствие, то ли как мимолетное приветствие. После чего пошёл дальше по коридору, спеша по своим делам. Спустя какое-то время поезд начал замедлиться. Платформа Хогсмида встретила их пронзительной ночной прохладой. Роксолана вышла из вагона, вдыхая влажный воздух, пахнущий озерной водой. В суматохе прибытия она не заметила толкотни первокурсников. Не заметила и исполина Хагрида, встречающего их. Мысли были где-то далеко. Когда она заняла свое место в карете, запряженной фестралами, и экипаж наконец плавно двинулся по дороге, на нее нахлынула волна ностальгии по этому месту. Мерный стук колес кареты и покачивание убаюкивали, пробуждая приятные воспоминания о школьных годах. Наконец показались знакомые очертания высоких башен Хогвартса, черными пиками прорезающие звездное небо. Роксолана, глядя на приближающийся силуэт замка, чувствовала, что в груди просыпается странное чувство: Хогвартс был единственным местом, которое она могла назвать домом, где она не чувствовала себя одинокой. Она вспоминала себя первокурсницей — такой же растерянной и напуганной, уже прятавшей зачатки своего Дара. Боялась, что-то заметит. Что ее сочтут чокнутой. Неправильной. Не такой, как все. Карета резко подпрыгнула на кочке. Роксолана как можно крепче вцепилась в кожаное сиденье и укуталась в свою мантию. Она вернулась. Замок встречал ее сотнями огней, словно приветствуя и одновременно предупреждая о чем-то. Кажется, этот год обещал быть интересным.