Дар Роксоланы

Поздний вечер в Хогвартсе всегда наступал не по часам, а по звуку. Сначала стихали шаги, затем — разговоры. Потом замок начинал дышать совсем иначе. Портреты, оставшиеся без публики, тихо переговаривались между собой. Привидений становилось все больше, а вдоль стен гулял сквозняк. Александра слышала это все, пока сидела в своём кабинете, склонившись над бумагами. Ей было необходимо проверить домашние задания, однако она уже задерживалась. Голова становилась все тяжелее, она уже клевала носом. Девушка решила, что на сегодня с нее достаточно, поднялась, потянулась к мантии. Она шла привычным ей маршрутом в башню преподавателей, однако намеренно свернула не туда, куда обычно. Не к парадным лестницам, а к выходу во двор. Дверь, ведущая в него, подалась с лёгким сопротивлением. Снаружи воздух был совсем другой — густой, влажный. Трава блестела в лунном свете. Она аккуратно прогуливалась вдоль опушки Запретного леса рядом с Чёрным озером. Роксолана и сама не знала, почему она приходила сюда снова и снова. Тем не менее, где-то в глубине души звучал ответ. Хотела удостовериться, что не сходит с ума, снова увидеть чёрного пса. Она сделала несколько шагов, и ей показались, что все вокруг стало на несколько градусов холоднее. Впереди, ближе к опушке, стоял силуэт. Чёрный. Неестественно неподвижный. Сердце на долю секунды дёрнулось от неожиданности, но разум облегчённо подал привычное объяснение: пёс. В следующую секунду эта версия рассыпалась на глазах. Потому что в груди вдруг стало пусто. Силуэт был выше пса, с человеческий рост. Он не дышал. Не переминался. Воздух вокруг начинал будто темнеть, а трава покрываться инеем. Александра ощутила это раньше, чем поняла. Мороз окутал все ее естество, пробираясь сквозь мантию. Дементоры должны стоять возле ворот. Под контролем. На виду. Их не подпускали к школе ближе определённой границы. Этот же был здесь. У леса. Она подняла палочку почти автоматически — не как профессор, но как человек, обязанный сохранять спокойствие. — Экспекто Патронум! Слова прозвучали чётко, но в воздухе не случилось ничего. Не вспыхнул свет. Не вырвалось серебряного облачка, животного-защитника. Снова все повторялось, словно кто-то нажал на неё изнутри и выключил. Силуэт двинулся. Не шагами. Он легко скользил по траве. Мир стал внезапно лишённым смысла. Она пыталась сделать вдох, но понимала, что это не помогает. Женщина попыталась снова. Произнесённые слова звучали не как приказ, а усилие, словно слова приходилось вытаскивать из горла силой руками. — Экспекто… Патронум. И опять — ничего. Только мир начал проваливаться. Вкус во рту стал металлическим — от напряжения она прикусила язык. Ее сознание медленно выталкивало наружу то, что годами она держала в закрытом ящике. Не счастье — смерть. В Малфой-мэноре. Она была ещё маленькой. Слишком маленькой для того, чтобы понимать, что происходит у них в поместье. До определённого времени. Она помнила, как пряталась за лестничной колонной, цепляясь миниатюрными пальчиками за резьбу на камне, чтобы не выдать себя. И он там был. Тёмный Лорд. Не как чудовище, но как человек, который спокоен именно потому, что может вселять в окружающих ужас. Он шёл по залу так, будто Малфой-мэнор принадлежал не ее отцу, а ему. Наверное, так оно и было, только никто не произносил этих слов вслух. Она видела, как ее отец и Люциус стояли, чуть согнувшись. Как рука молодого Люциуса едва заметно дрожала, хотя он и пытался удержать аристократическую маску. И их мать. Красивая, идеально собранная, с полными печали глазами. Она и ее невестка Нарцисса держались чуть поодаль, делая вид, что их не существует, но при этом внимая каждому слову Повелителя. Тёмный Лорд говорил мягко, даже ласково. Он делал вид, что обсуждает дела, но на самом деле перекраивал их судьбы. Его голос был страшен будничностью, будто они говорят о погоде. Уже нельзя было понять, где заканчивается его воля и начинается их собственная. И тогда он заметил Роксолану. Не как дочь Абраксаса — как отдельное явление. Она помнила это чувство и сейчас: воздух будто изменился, как бывает перед грозой. Волан-де-Морт повернул голову медленно, почти лениво, и его внимательный взгляд остановился на белокурой девочке, прячущейся за колонной. — Малышка Рокси, — произнёс он мягко, как произносят имя того, кого уже считают своим. На этих словах Люциус и ее отец, Абраксас, едва заметно дернулись. У женщин эмоции были намного ярче: глаза ее матери были полны ужаса, и она сильно вцепилась в плечо Нарциссы, лишь бы не упасть. — Подойди, — сказал Тёмный Лорд. Это не звучало как приказ. Это звучало как закон природы: подойди, потому что иначе ты все равно окажешься здесь, но другим способом. Роксолана сделала шаг. Потом ещё один. Она подошла к нему, остановившись на расстоянии, которое приличия назвали бы безопасным. Волан-де-Морт поднял руку. Движение было неторопливым, почти ленивым — и в этом была своя жестокость. Он не спешил, потому что знал, что его никто не остановит. Пальцы коснулись ее волос — длинных, густых. Он провёл по ним, а затем начал медленно теребить прядь, пропуская ее между пальцами. Как ребёнок теребит ленточку. Как хищник касается добычи. Как хозяин — своей вещи. Роксолана не отшатнулась. Не посмела. В груди ребёнка поднималась что-то похожее на тошноту, которую она тут же попыталась подавить. Тёмный Лорд улыбнулся. Его взгляд был направлен на ее волосы. — Интересно, — произнёс он тихо, словно обращаясь к самому себе. Он прощупывал ее магию, Роксолана это поняла значительно позже. Будто проверял, есть ли внутри этого ребёнка что-то такое, что можно использовать, сломать, извлечь. Будто уже чувствовал под волосами, под кожей — ее дар. Казалось, он действительно его нащупал, как охотник, который улавливает запах. — Ты хранишь в себе любопытные вещи, малышка Рокси, — сказал он так, что это могло бы даже звучать как комплимент. Но выглядело это так, будто ее заклеймили. Люциус стоял рядом, молча, с тем выражением лица, когда человек понимает: любое слово станет ошибкой. Роксолана стояла неподвижно, словно превратилась в статую, не смея взглянуть в глаза этому страшному человеку. Потом он позволит ей уйти, однако через несколько часов к ней в спальню ворвётся Люциус и расскажет, какие угрозы, связанные с ней самой, исходили от Тёмного Лорда после ее ухода. Быть может, именно поэтому их мать вскоре тяжело заболеет и умрёт, боясь за жизни своего мужа, который погряз в этом болоте, и детей, которых он тащил за собой. Это воспоминание было одним из самых унизительных и больных. Потому что в нём зло не изрыгало из себя проклятия. Оно сидело на стуле, как на троне, и лениво перебирало чужие волосы, как будто и они, и весь мир — это его собственность. И вдруг — как вспышка — она вспомнила про свой дар. Про то странное, неконтролируемое, что проявлялось раньше. Когда ожог или порез на коже бледнели быстрее, чем должны. Когда она чувствовала пульс окружающих ее людей. Сначала ей казалось, что это все совпадение, случайность. Проблема была в том, что дар не слушался ее. Он приходил сам — и уходил сам. И все же сейчас, когда дементор уже почти касался границы ее личного пространства, она почувствовала в себе не радость, а то чувство, которое зажглось у неё в поезде. Упрямство. Злость на свою беспомощность. И тогда ее ладони вспыхнули. Свет был тёплым, но не слабым. Воздух вокруг словно начал оживать: сырость перестала давить, тьма начала отступать, поскольку вдруг стало несовместима с этим присутствием. Свет тёк по ее венам, как живой, и вырвался вперёд волной — широкий, устойчивый, как щит. Дементор отшатнулся так резко, словно его ударило не заклинанием, а самим фактом, что рядом возникло нечто, чего не должно быть в его мире. Его плащ взметнулся, а воздух задрожал. Холод начал отступать — не медленно, а рывками. И тварь пятилась, пятилась, пока не скрылась за кронами деревьев. В тени, куда не доставал этот свет. Свет тут же погас. Также внезапно, как и появился. Будто он просто вернулся внутрь женщины. В ладонях оставалось лёгкое покалывание, а в груди — тяжесть и странное чувство, будто она только что видела себя настоящую и не до конца поняла, что именно видела. Прямо у ее ног таял иней. Каплями. Медленно. Роксолана сжала пальцы вокруг палочки. Ее руки дрожали, и это было не от холода, а от осознания произошедшего. Ей было страшно не только потому, что рядом был дементор, но потому, что она осознавала, что ее магия — не просто исцеление. Она подняла голову и посмотрела туда, где исчез дементор. В голове снова и снова крутилась навязчивая мысль: «Почему он был здесь?» Будто он почувствовал ее, как тьма чувствует свет. Александра медленно развернулась, не позволяя себе резко двигаться. Она хотела уйти. Немедленно. Вернуться в замок, в свою тёплую постель. Хватит с неё ночных прогулок. Она и не заметила в кустах у дорожки лёгкое, почти незаметное движение. Там, где тень была гуще, скрывался пёс. Он лежал низко, почти сливаясь с землёй, и смотрел на неё внимательными человеческими глазами. Он не хотел выдавать своё присутствие, и все же не уходил из своего убежища. Сначала он ощутил дикое напряжение, поскольку заметил дементора намного раньше, чем она. Он увидел, куда она идёт, и понял, что идёт она не туда, куда надо. Хотелось сорваться, броситься к ногам, утащить обратно — но не мог, дабы не привлечь внимание дементора. Его тело, собачье, было готово к прыжку, но человеческий разум удерживал. Потом возник страх. Страх даже не за себя, а за эту странную женщину. Потому что стояла она одна, и дементор направлялся прямо к ней, и Сириус внезапно понял, как мучительно на это смотреть. Когда у неё не получился Патронус, Сириус едва не выдал себя. Он видел, как она задыхается и как в ней поднимаются воспоминания. Он не мог знать какие именно, но видел по выражению лица, что что-то явно болезненное. И тут — свет. Сириус никогда подобного не видел. Он видел разные Патронусы — серебряные, яркие, тусклые, в виде зверей. Он видел сильную защитную магию. Он видел многое. Но это было что-то другое. Не просто заклинание. В его глазах против воли вспыхнуло восхищение. Восхищение человека, который слишком долго видел смерть и вдруг столкнулся с ее противоположностью. Сразу же возникла и тревога: «Если она способна на такое, ее заметят». Он видел Александру не впервые. Сначала он заметил ее здесь же, возле опушки, когда она задумчиво прогуливалась вдоль берега озера. Затем — рядом с замком, в те дни, когда он пробирался гораздо ближе, чем следовало, пользуясь тем, что никто не смотрит на пса достаточно внимательно. Тогда он и услышал фамилию. Случайная реплика от детей, которые шли чуть поодаль ее прямой удаляющейся фигуры. Обрывок разговора, полушёпот: «Малфой…». И в Сириусе что-то щёлкнуло. Малфой — это Люциус. Гладкий, беловолосый, со скользкой улыбкой человека, который всегда уверен, что мир принадлежит ему по праву рождения. Люциус, который смеялся в компании чистокровных над остальными учениками. Сириус ненавидел его по-настоящему. Ненавидел за то, что он и его отец выбрали. За то, что встали рядом с Волан-де-Мортом практически без принуждения, с удовольствием. За то, что он стал частью машины, которая ломала и убивала. За то, что в критический момент, такие, как Люциус, умели выглядеть чистыми. И теперь — Малфой снова рядом с ним. Он лежал в кустах и смотрел на неё, пока та шла по двору, а внутри поднималась настороженность: ещё одна из них. Но чем дольше он наблюдал, тем сильнее это убеждение трескалось. Она выглядела иначе. Не внешностью — хотя и внешностью тоже, поскольку в ней не было малфоевской ледяной отточенности. У нее не было на лице постоянной маски величия. Не было и постоянной брезгливости во взгляде, как будто мир пахнет недостаточно чистокровно. Она и двигалась иначе. В его памяти Малфои двигались так, словно пространство вокруг должно перед ними расступаться. Александра двигалась так, словно она сама обязана не занимать лишнего места. Несмотря на уверенность в походке, в ней чувствовалась осторожность — как у человека, который знает цену ошибкам. И последнее — она смотрела иначе. Сириус помнил взгляд Люциуса: острый, оценивающий, ледяной. Взгляд этой женщины был слишком человечным для этой семьи. В нём было слишком много того, что остальные Малфои сочли бы недостатками, даже если эти эмоции появлялись у неё тогда, когда никто не смотрит. Сострадание, сомнение, усталость. Он вспомнил один случай в Хогсмиде — мелочь, почти ничто. Какой-то заплаканный второкурсник выскочил из-за угла с окровавленной губой. За ним тащилась компания постарше в зелёных мантиях, громко смеясь. Сириус тогда, в облике пса, наблюдал из тени: если вмешается — выдаст себя. Но из-за поворота показалась Роксолана. Она не одобрила действия слизеринцев, что было уже удивительно для Сириуса. Не закричала на них. Просто подняла голову — и ее взгляд мгновенно стал ледяным, не малфоевски, но и этого было достаточно. Ее холод был не от презрения. Она сказала что-то тихо — настолько тихо, что даже Сириус в собачьем обличии не расслышал — и старшие ученики вдруг перестали смеяться. Один из них попытался фыркнуть, но тут же сник. Они ушли быстро. Александра же осталась рядом с мальчишкой, не брезгуя, опустилась на колени, и почти незаметным жестом убрала трещину на губе. Мальчик перестал всхлипывать. Он смотрел на неё так, как смотрят на спасение. И когда сегодня ее Патронус не вышел, он впервые всерьёз испугался. Не потому, что «какая-то Малфой» может погибнуть. А потому что эта женщина — с малфоевской фамилией или без — была слишком человечной, чтобы умирать вот так, в одиночку. Она — Малфой, да. Младшая сестра Люциуса, да. Однако не его продолжение. Он лежал в кустах, мокрый, грязный, в собачьем теле, понимая, что она — редкость. А редкости в их мире и диковинки пытаются либо приручить, либо уничтожить.