Дар Роксоланы

После нескольких плотных рабочих дней Роксолана всё-таки не стала сворачивать с намеченного. Мысли о таинственном псе продолжали зудеть где-то на краю сознания. Сначала он мерещился ей в окне поезда. Потом — уже вполне реально — оказался у Чёрного озера. Объяснить это внятно не получалось. Усталость, дементоры у ворот, первые недели учебного года, когда всё наваливается разом… Можно было списать на нервы, на перегруз. Можно было решить, что она сама ищет знаки в каждой тени, а мозг, лишённый нормальной опоры, цепляется за любые совпадения. Удобно. Очень рационально. И почему-то совсем не успокаивает. Внутри упёрто шевелилось ощущение: пёс не был случайностью. Раз так, приходилось делать то, что она делала всякий раз, когда реальность переставала укладываться в прямую линию: идти к тем, кто привык смотреть под углом. Трелони. Мысль о визите всплыла не сразу, а как будто сама нашла её, когда Роксолана в третий раз за утро поймала себя на том, что перечитывает одну и ту же строку в ученическом эссе. В расписании обнаружилось чудесное пустое окно — редкость в эти дни. Между стопкой непросмотренных работ и подготовкой к следующему уроку вдруг проступил кусочек воздуха. Она заняла его походом в башню Прорицаний, к прославленной прорицательнице, которая, по слухам, вспоминала о родстве с Кассандрой Трелони при каждом вдохе. Она уже почти забыла, каково — подниматься туда. Узкая лестница давила стенами, ступени казались нарочно слишком крутыми. В какой‑то момент время растянулось: казалось, этот подъём не кончится. Тело автоматически подстраивалось под высоту ступенек, дыхание становилось глубже, шаги — осторожнее, чтобы не сорваться вниз. Наконец, она выбралась на тесную площадку. Над головой — круглая дверца люка, отполированная до матового блеска, и бронзовая табличка с аккуратным именем преподавателя. У ног валялась верёвочная лестница — грубая, потёртая. Юбка мешала, мантия цеплялась за петли, и на несколько секунд пришлось забыть о достоинстве и думать только о том, как бы не сорваться. «Если бы Люциус сейчас это увидел, решил бы, что я окончательно выжила из ума», — с неприятным смешком подумала она, взбираясь по верёвкам. Когда Роксолана приподняла люк и протиснулась вверх, её буквально ударило в лицо плотное, тёплое облако запахов: ладан, выдохшийся чай, приторные травы и какое‑то дымное «что‑то», мгновенно осевшее на языке. Это было не помещение, а задушённая ароматами нора. Полумрак здесь был не следствием, а выбором. Тяжёлые занавески намеренно разрезали свет на тонкие полосы. Свечей зажгли с избытком, но их огонь не разгонял темноту, а только выдёргивал из неё отдельные контуры. Пухлые подушки, пуфы, низкие столики — всё это больше подходило для затянувшегося чаепития, чем для урока. Влажная, липкая духота висела в комнате так плотно, что мысли будто цеплялись за неё и двигались чуть медленнее, чем обычно. Роксолана остановилась у входа и медленно обвела комнату взглядом. Для Роксоланы, привыкшей к порядку и выверенной чистоте, кабинет Трелони выглядел скорее неуютно. Не грязно — хуже. Так, будто беспорядок здесь давно перестал быть случайностью и превратился в часть обстановки. На столах теснились огарки свечей, перья, колоды карт, стеклянные шары с мутноватой дымкой внутри, стопки старых записей. Казалось, к ним постоянно прикасались, перекладывали с места на место, но никогда не разбирали до конца. Только теперь до неё дошло: она пришла не вовремя. В комнате шёл урок. Когда Роксолана появилась из люка, разговоры оборвались. На неё одновременно уставились десятки глаз. По подушкам и столикам прокатился возбуждённый шёпот; кто‑то тихо прыснул от смеха. Разворачиваться сейчас было поздно. — Добро пожаловать на Прорицания, милочка… Голос раздался совсем рядом — мягкий, тягучий, будто пропитанный тем же дымным воздухом, что и комната. Роксолана повернула голову. Трелони словно выросла из полумрака. Худощавая, с тонкими пальцами и беспокойным взглядом за огромными стёклами очков. Руки у неё едва заметно подрагивали, а глаза смотрели так пристально, будто пытались уловить что‑то за пределами обычного зрения. На мгновение Роксолана ждала хотя бы короткого узнавания — кивка, перемены в лице. Ничего. Трелони смотрела на неё точно так же, как на остальных учеников. Любопытно. Не дав ей времени что‑то сказать, профессор приблизилась и легко коснулась её руки. Роксолана едва заметно напряглась. Она терпеть не могла, когда вторгались в её пространство так бесцеремонно. — Проходите… место найдётся всегда… Трелони уже мягко направляла её между столиками, словно вопрос был давно решён за обеих. Взгляды учеников тянулись следом почти физически. Роксолана могла остановить всё в любой момент: назвать себя, коротко извиниться и уйти. Но вместо этого промолчала. Часть её не хотела показывать неловкость. Другая — с холодным интересом наблюдала. Она позволила усадить себя рядом с третьекурсниками и осторожно опустилась на подушку, стараясь не думать о том, насколько неудобным был этот способ сидеть. Спина осталась прямой, руки спокойно легли на колени. Слева девочка с длинными светлыми волосами — кажется, Лаванда Браун — украдкой рассматривала её с таким вниманием, будто пыталась проверить школьные слухи о Малфоях. Справа Невилл Долгопупс мгновенно покраснел и уткнулся взглядом в чашку. Роксолана сделала вид, что ничего не замечает. Возможно, этот визит окажется полезнее, чем она ожидала. Если Трелони действительно что‑то видит за своими театральными вздохами и клубами ладана, это станет ясно довольно быстро. А если нет — тем лучше. Значит, ей больше не придётся тратить на это время. Трелони, между тем, уже словно забыла о её появлении. Она плавно вернулась к уроку, будто всё происходящее было заранее предусмотрено каким‑то тихим, далёким порядком вещей. Скользя между учениками, она подняла голос — мягкий, туманный. На низких столиках перед каждым стояли тяжёлые тёмные чашки. В густом чае плавали тёмные клочья трав. Ученики оживились. Кто‑то сразу схватил чашку и принялся рассматривать дно. Кто‑то держал её осторожно, будто внутри было что‑то хрупкое. Гарри Поттер сидел чуть поодаль. Плечи напряжены, руки сжаты вокруг чашки — так держатся люди, которые уже заранее знают: сейчас снова будут говорить о них. Гермиона наклонилась к Рону и быстро, раздражённо что‑то шептала. Рон слушал вполуха, не отрывая взгляда от своей чашки. Роксолана сидела неподвижно, позволяя шуму урока проходить мимо неё. — Смотри, у меня тут… — прошептала девочка неподалёку, — кажется, корабль! Это значит путешествие! — Это значит, что ты просто размешивала слишком долго, — ответили ей, и кто-то хихикнул. — А у меня… — мальчишка за соседним столиком округлил глаза, — это похоже на… на клюв! На птицу! — На курицу, — услужливо подсказал другой и засмеялся громче. Смех прокатился по подушкам. Трелони медленно проходила между столиками. Иногда она склонялась над чашкой, иногда лишь вздыхала, прикрыв глаза, будто услышала что‑то тревожное, но пока не готова сказать вслух. — Хм… да… возможны перемены… — Осторожнее с этим знаком… — Судьба иногда делает неожиданный поворот… Она не называла ничего прямо. Слова ложились мягко, оставляя после себя только ощущение важности. В какой‑то момент она остановилась возле Поттера. — Ах… — выдохнула она. — Гарри… милый мальчик… позволь взглянуть. Он неловко пододвинул чашку. Пальцы на мгновение сжались крепче. Трелони наклонилась над ней. В полумраке блеснули огромные стёкла её очков. — О… — произнесла она уже иначе: тише, торжественнее. — Это… это очень дурно. Шёпот в классе мгновенно стих. Ученики перестали рассматривать собственные чашки и вытянули шеи. Гермиона уже смотрела на Трелони настороженно, словно заранее зная, что сейчас услышит. — Я вижу… — продолжала Трелони, касаясь чашки кончиками пальцев, — знак… самый мрачный из возможных… Гримм. Слово упало в комнату тяжело, как камень в воду. Даже те, кто не понимал, почувствовали: сейчас произнесено «что-то страшное». — Гримм… — почти пропела Трелони. — Предвестник… неминуемой гибели. Гарри не вздрогнул. Лицо его просто стало тусклее. Он опустил взгляд в чашку, словно надеялся, что там ничего больше не окажется. Гермиона резко подалась вперёд. — Профессор, это же суеверие! Гримм — это просто… — она запнулась, стараясь подобрать слово поприличнее, — образ в народных поверьях. Трелони подняла голову. В её взгляде мелькнуло раздражение — быстрое, как у актрисы, которой мешают играть. — Некоторые из нас, мисс Грейнджер, обладают истинным даром. Другие… цепляются за книги, как за спасательный круг. Несколько учеников захихикали. Гермиона вспыхнула. Роксолана наблюдала за этим молча. Поттер ещё сильнее ушёл в себя. Плечи едва заметно ссутулились, взгляд прилип к чашке, будто смотреть в неё было проще, чем поднимать глаза на класс. Роксолана задержала на нём взгляд чуть дольше, чем собиралась. Странное выражение. Не испуг, не растерянность — что‑то тише. Будто внутри человека медленно закрылась дверь. Трелони уже говорила дальше, переходя от одного ученика к другому. — Здесь я вижу разлуку… — Осторожнее с этим знаком… — О, а вас ожидает неожиданная удача… Ученики слушали жадно. Кто‑то нервно смеялся, кто‑то старательно вглядывался в чаинки, словно от правильного ответа действительно могло что‑то измениться. Роксолана больше почти не вслушивалась. Одни и те же расплывчатые слова. Намёки вместо ответов. Тревога, завёрнутая в туманную важность. Наконец Трелони развела руками: — На сегодня достаточно. Судьба не любит, когда её тревожат слишком настойчиво. Класс сразу ожил. Зашуршали мантии, кто‑то потянулся к сумке, по комнате снова поползли разговоры и смешки. Роксолана поднялась без спешки. После тяжёлого воздуха кабинета ей особенно захотелось выйти. Она уже подошла к люку, когда за спиной раздалось: — Мадам Малфой. Роксолана остановилась. Голос Трелони звучал иначе. Без придыханий, без сценической загадочности. Она не обернулась сразу. Только через секунду повернула голову: — Да, профессор? Трелони стояла чуть поодаль от учеников, среди полумрака и запаха трав. Теперь она смотрела прямо на Роксолану — внимательно, почти неподвижно. Взгляд задержался на её лице, руках, плечах. Слишком долго. Что‑то в лице Трелони едва заметно изменилось. Она коротко вдохнула, будто внезапно услышала мысль, сказанную не вслух. Роксолана почувствовала, как напряглись пальцы. Ей не нравился такой взгляд. — Выпейте чаю, — тихо сказала Трелони. — И посмотрите в чашку. Это необходимо. — Благодарю, но я пришла не за гаданием, — ровно ответила Роксолана. — Свою проблему я знаю и без чайных листьев. Трелони чуть наклонила голову. — Проблему?.. — медленно повторила она. Роксолана помолчала. Раз уж разговор всё равно начался… — Я хочу узнать о Гримме, — сказала она тише. — О чёрном псе. Мне… несколько раз виделась собака. Я хочу понять, считается ли это знаком. При слове «Гримм» в глазах Трелони мелькнуло что‑то острое, почти живое. Она сделала ещё один медленный вдох. — Ах… — протянула Трелони почти удовлетворённо. — Гримм. Она подошла ближе. От её шалей тянуло сухими травами и чем‑то приторно‑старым, словно запах годами держался в ткани. — Для многих это знак смерти, — медленно произнесла она. — Тень, идущая следом. Предвестник конца. Но не всегда. Она замолчала, разглядывая Роксолану поверх огромных очков. — Иногда Гримм приходит раньше беды. Иногда он не преследует… а сопровождает. — Сопровождает? — переспросила Роксолана. Трелони чуть наклонила голову. — К той черте, где человек остаётся один. Где нужно выбрать, куда идти дальше. Роксолана ничего не ответила. Слова звучали туманно, как и всё на этом уроке. И всё же в них было что‑то менее дешёвое, чем ожидаемое «вам грозит смерть». — Это всё ещё не объясняет, почему я его вижу, — сказала она. Трелони посмотрела прямо ей в глаза. — Возможно, потому что он давно смотрит на вас. После этих слов кабинет будто стал тише. За люком уже гремели голоса уходящих учеников, но здесь, среди тяжёлых штор и запаха чая, звук казался далёким. Роксолана медленно выдохнула. Ей стоило уйти. Вместо этого она услышала собственный голос: — Хорошо. Давайте ваш чай. Трелони сразу оживилась — почти незаметно, но достаточно, чтобы Роксолана это уловила. Она подала чашку со стола рядом. Чай оказался терпким и густым. На языке осталась вязкая горечь. Роксолана спокойно допила и поставила чашку обратно. — Теперь смотрите. Она наклонилась над чашкой скорее из упрямства, чем из интереса. На стенках прилипли тёмные чаинки. Сначала — просто беспорядочные линии. Потом взгляд невольно зацепился за рисунок ближе ко дну. Круг. Неровный, тёмный. От него расходились тонкие линии. — Вот здесь, — тихо сказала Трелони. Ноготь коснулся фарфора. Роксолана почувствовала неожиданное раздражение на саму себя за то, что вообще пытается что‑то различить. — Солнечный знак, — произнесла Трелони. Не торжественно. Почти осторожно. Роксолана выпрямилась. — И что это должно означать? Трелони не отвела взгляда. Сейчас в ней почти не осталось привычной сценической манерности. — Есть вещи, которым не место рядом с тьмой, — тихо сказала она. — Но иногда они всё равно оказываются там. Что‑то холодно шевельнулось внутри. На короткий миг Роксолана снова увидела ослепительную вспышку в вагоне поезда — золотистый свет, вырывающийся вперёд сквозь ледяной ужас дементоров. Она слишком резко поставила чашку на стол. Фарфор глухо стукнул. — Вы закончили? — спросила она ровным голосом. Трелони ответила не сразу. Потом едва заметно склонила голову. Роксолана развернулась и направилась к люку. Теперь она смотрела под ноги внимательнее, чем раньше.