Дар Роксоланы

После нескольких плотных рабочих дней Роксолана всё-таки решила не отступать от собственного плана. Мысли о таинственном псе не давали покоя. Сперва он привиделся ей в поезде. Затем и впрямь встретился у Чёрного озера. Рациональных объяснений не находилось. Конечно, можно было сказать себе, что всё из-за усталости. Или на нервной почве. Или же затянувшееся напряжение первых недель учебного года. На дементоров у ворот. Можно было подумать, что она сама в каждой тени ищет знак. Что мозг, не имея опоры, строит смысл из любого совпадения. Очень удобная теория. Но внутреннее неприятное знание настаивало: пес не был случайностью. А раз так, оставалось сделать то, что Роксолана обычно делала в таких случаях: обратиться к источнику, который способен смотреть на вещи… не по прямой. Посещение профессора прорицаний показалось ей самым логичным жестом. В её расписании, чудом и впервые за эти дни, нашлось свободное утро. Короткий промежуток между проверкой эссе и подготовкой к следующему уроку. Роксолана вписала туда визит к знаменитой прорицательнице — родственнице самой Кассандры Трелони, о чем сама профессор Трелони, по слухам, напоминала при каждом удобном случае. Она уже успела подзабыть, каково это — подниматься в башню Прорицаний. Узкая, давящая лестница. Казалось, что поднимаешься вечность. Тело реагировало на подъём быстрее, чем разум. Дыхание становилось глубже, шаги — ровнее и осторожнее, чтобы не упасть с крутых ступенек. Наконец, она оказалась на тесной площадке. Над головой — круглая дверца люка, отполированная до матового блеска, и бронзовая табличка с аккуратно выведенным именем преподавателя. У ног лежала верёвочная лестница — грубая, изношенная. Юбка мешала, мантия цеплялась, и ей пришлось на мгновение забыть о достоинстве и думать только о том, куда поставить ногу. «Если бы Люциус увидел, чем я занимаюсь в данный момент, он бы решил, что я сошла с ума», — думалось Роксолане, которой пришлось полезть по этой лестнице наверх. Когда Роксолана поднялась и толкнула люк, в лицо ударила густая, душная смесь ароматов: ладан, старый чай, приторная сладость каких-то трав и ещё нечто дымное, что сразу село на язык. Комната оказалась совершенно не в её вкусе. В комнате царил полумрак. Тяжёлые занавески будто нарочно не пропускали свет. Свечей было много, но они почти не освещали помещение, а только подчёркивали тени. Повсюду лежали подушки, пуфы, стояли низкие столики. Обстановка больше напоминала чайную комнату, чем учебный класс. В воздухе стояла влажная духота. От нее даже мысли шли чуть медленнее, чем обычно. Роксолана огляделась. Для нее, привыкшей к чистоте и порядку, это помещение выглядело не уютным. Скорее как аккуратно запущенный хаос. На столах валялись перья, огарки, полуразложенные карты, шарики с мутной дымкой внутри, стопки потрёпанных записей, будто их перекладывали из раза в раз только ради того, чтобы они продолжали существовать. Ей потребовалось два вдоха, чтобы принять простую вещь: она ошиблась временем. В комнате шёл урок. Когда она появилась из-за дверцы люка, на неё мигом воззарились десятки глаз. Любопытных. По комнате пробежал шепот. Кто-то хихикнул. Уходить сейчас означало признать смущение. Она не привыкла отдавать инициативу толпе третьекурсников. — Приветствую вас на уроке Прорицаний, милочка… Голос прозвучал рядом. Плавный, певучий, словно вытянутый из дыма. Роксолана повернула голову. Профессор Трелони выглядела так, будто сама была частью этого полумрака. Тонкая, сухая женщина с нервным, чуть блуждающим взглядом. Её руки дрожали — не заметно, но постоянно. Глаза не столько смотрели на Роксолану, сколько пытались смотреть через неё. На короткую долю секунды Роксолана ожидала, что Трелони признает в ней коллегу. Хотя бы кивком. Но Трелони либо не признала её, либо — и это показалось Роксолане более вероятным — нарочно сделала вид, что не узнала. Будто намеренно стерла границу между «взрослыми» и «учениками», чтобы поставить гостью в положение, где та не сможет прикрыться статусом. Интересный ход. Трелони шагнула ближе, не спрашивая разрешения, врываясь в личное пространство, чего Роксолана не любила. Лёгким, почти ласковым движением Трелони взяла ее за руку и направила Роксолану вглубь комнаты. — Проходите… проходите… место всегда находится, — проговорила она. Её голос звучал так, будто это не предложение, а предрешение. Роксолана почувствовала, как внимание учеников липнет к ней. Она могла остановить урок одним словом. Могла назвать себя, извиниться, сказать, что зайдёт позже. Но что-то в ней — гордость, осторожность, или странное желание увидеть Трелони «в работе», прежде чем доверить ей хоть одну мысль, — удержало. Она позволила усадить себя рядом с третьекурсниками. Роксолана опустилась на одну из подушек с выверенной аккуратностью, стараясь не показать, как непривычно её телу сидеть так низко. Руки она сложила на коленях, спину держала прямо. Даже здесь, среди хаоса и ладана, она оставалась Малфой: собранной, холодной снаружи, внимательной внутри. Третьекурсники рядом были ошарашены не меньше её самой. Девочка по имени Лаванда Браун слева украдкой разглядывала Роксолану, словно пытаясь понять, правда ли у Малфоев «такие лица». Невилл Долгопупс справа покраснел и тут же уткнулся в чашку. Роксолана промолчала. В конце концов, это могло оказаться полезнее, чем она ожидала. Если профессор Трелони действительно способна хоть на что-то кроме театральных вздохов, Роксолана увидит это сама. По тому, как она ведёт урок, как задаёт вопросы, как реагирует на чужие ответы. А если нет… что ж. Тогда у Роксоланы останется ещё одно подтверждение: не всё в Хогвартсе стоит её внимания. Трелони, между тем, легко вернулась к занятию, будто появление Роксоланы было запланировано звёздами. Она прошла между учениками, и вновь подняла голос — мягкий, расплывчатый. На низких столиках перед учениками стояли чашки — тёмные, тяжёлые, с густым чаем, в котором плавали обрывки трав. Ученики загомонили. Кто-то уверенно хватал чашку. Кто-то, наоборот, держал её так, будто боялся обжечься. Гарри Поттер сидел чуть в стороне, с той напряжённой скованностью, которая бывает у ребёнка, слишком часто вынужденного быть «главным героем» чужих разговоров. Гермиона что-то объясняла Рону — раздражённо, шёпотом, но так, что половина класса и без того слышала каждое слово. Роксолана, оставаясь внешне неподвижной, позволила себе редкую роскошь: просто слушать. — Смотри, у меня тут… — прошептала девочка неподалёку, — кажется, корабль! Это значит путешествие! — Это значит, что ты просто размешивала слишком долго, — ответили ей, и кто-то хихикнул. — А у меня… — мальчишка за соседним столиком округлил глаза, — это похоже на… на клюв! На птицу! — На курицу, — услужливо подсказал другой и засмеялся громче. Трелони проходила между ними, как тень, и то одобрительно склоняла голову, то трагически вздыхала, будто каждый «клюв» в чаинках — предвестие катастрофы. Она говорила мягкими, обволакивающими фразами, не называя ничего прямо: «опасность», «потеря», «поворот судьбы». Урок был построен не на знании, а на внушении, и Роксолана увидела это с неприятной ясностью. В какой-то момент Трелони остановилась возле стола Поттера. — Ах… — выдохнула она. — Гарри… милый мальчик… позволь взглянуть. Поттер неловко пододвинул чашку. Роксолана заметила, как его пальцы чуть дрогнули — не от страха перед учителем, а от привычного ожидания, что сейчас его снова сделают центром внимания. Трелони наклонилась. Её лицо почти исчезло в клубах полумрака, но глаза блеснули, как два стеклянных шарика. — О… — произнесла она уже иначе: тише, торжественнее. — Это… это очень дурно. По классу пробежала волна оживления; ученики перестали рассматривать свои чашки. Гермиона напряглась заранее. — Я вижу… — продолжала Трелони, касаясь чашки кончиками пальцев, — знак… самый мрачный из возможных… Гримм. Слово упало в комнату тяжело, как камень в воду. Даже те, кто не понимал, почувствовали: сейчас произнесено «что-то страшное». — Гримм… — почти пропела Трелони. — Предвестник… неминуемой гибели. Гарри будто застыл. Его лицо не выражало испуга. Скорее просто потускнело, как у человека, который уже слышал подобное слишком много раз и не знает, куда спрятаться. Он медленно опустил глаза, словно решил, что проще не смотреть на происходящее. Гермиона резко подалась вперёд. — Профессор, это же суеверие! Гримм — это просто… — она запнулась, стараясь подобрать слово поприличнее, — образ в народных поверьях. Трелони подняла голову. В её взгляде мелькнуло раздражение — быстрое, как у актрисы, которой мешают играть. — Некоторые из нас, мисс Грейнджер, обладают истинным даром. Другие… цепляются за книги, как за спасательный круг. Несколько учеников захихикали. Гермиона вспыхнула. Роксолана наблюдала за этим молча. В ней поднималось знакомое чувство — не злость даже, а холодное неприятие. Она видела педагогов разного рода: строгих, мягких, гениальных, уставших. Но здесь педагогики не было. Был спектакль, который держится на детском страхе и жажде значительности. И в центре — ребёнок, которому и без того хватает тьмы. Поттер замкнулся окончательно. Плечи чуть ссутулились, взгляд ушёл в чашку, будто там было безопаснее, чем в воздухе класса. Роксолана вдруг поймала себя на мысли, что если бы не присутствовала сейчас в комнате, она бы даже не узнала, что у ребёнка в глазах может появиться такое выражение — будто внутри захлопнули дверь. Урок тянулся дальше, но для Роксоланы он уже закончился. Она слушала вполуха, отмечая только то, как ловко Трелони подкармливает тревогу: кому-то «предрекает» разлуку, кому-то «предупреждает» о предательстве, кому-то обещает «неожиданное богатство», и каждому оставляет шанс додумать остальное самому. Наконец прозвучало: — На сегодня… достаточно. Судьба не любит, когда её выспрашивают слишком настойчиво. Ученики зашевелились, заскрипели пуфики, зашуршали мантии. Комната наполнилась шёпотом, облегчением, смешками. Роксана поднялась плавно, не торопясь, но с той решимостью, которая ясно говорит: я ухожу. Внутри у неё было ощущение зря потраченного времени. Она уже почти добралась до люка, когда услышала за спиной: — Мадам Малфой… Голос Трелони изменился. Исчезла сцена, исчезла напускная трагедия. Осталась странная, тонкая серьёзность — будто в момент, когда ученики перестали быть зрителями, прорицательница сбросила маску, чтобы надеть другую. Роксолана остановилась. Не обернулась сразу — дала себе секунду, чтобы не показать раздражения. — Да, профессор? — наконец произнесла она ровно и повернулась. Трелони стояла неподалёку, чуть в стороне от столиков, словно боялась, что чужие чашки и чужие листья мешают ей видеть. Она смотрела на Роксолану внимательно — и на этот раз не «сквозь». Её взгляд задержался на лице, на руках, на линии плеч — слишком долго для обычного учтивого прощания. И вдруг Трелони будто внутренне вздрогнула: дыхание стало короче, зрачки расширились, уголки губ дрогнули. Роксолана невольно напряглась. Ей не понравилось это чувство — когда на тебя смотрят так, будто ты не человек, а знак. — Выпейте чаю, — сказала Трелони почти приказом. — И посмотрите в чашку. Это… необходимо. — Благодарю, но я пришла не за гаданием, — холодно ответила Роксолана. — Свою проблему я и без листьев знаю. Трелони наклонила голову. — Проблему? — эхом повторила она, будто пробуя слово на вкус. Роксолана не стала пояснять. Но если уж Трелони остановила её — пусть будет конкретика. — Я хочу знать значение Гримма, — сказала она чуть тише. — Чёрного пса. Мне… видится собака. Это знак? Предупреждение? Или пустая игра воображения? При слове «Гримм» взгляд Трелони стал почти удовлетворённым — как у человека, которому дали правильный ключ. — Ах… — протянула она. — Гримм. Она подошла ближе, и Роксолана уловила запах. Сладковатый, старый, будто от пропитанных травами тканей. — Для многих, — проговорила Трелони медленно, — это знак близкой смерти. Тень, что идёт рядом. Предвестник конца. Но… Она сделала паузу, и пауза получилась слишком нарочитой. — Иногда Гримм — не только конец. Иногда он… страж. Иногда он приходит не чтобы забрать, а чтобы предупредить. Чтобы сопроводить. — Сопроводить? — переспросила Роксолана. — Сопроводить к границе, — мягко уточнила Трелони. — Там, где человек обычно один. Там, где он должен сделать выбор: идти в темноту — или повернуть к свету. Не всем даётся возможность увидеть своего Гримма заранее. Вам — даётся. Ответ был достаточно расплывчатым, чтобы подойти к любому случаю, но Роксолана всё равно ощутила, как внутри что-то цепляется за «стража». Это хотя бы не звучало как дешёвое: «вы умрёте». — И всё же, — произнесла она сухо, — это не объясняет, почему я его вижу. — Потому что он видит вас, — без тени улыбки сказала Трелони. В комнате стало тише. Ученики уже ушли, и полумрак вдруг показался глубже. Роксолана на мгновение прикрыла ресницы. Ей захотелось выйти немедленно — и одновременно узнать больше. Любопытство, которое она обычно подавляла, поднимало голову. — Хорошо, — сказала она, принимая решение. — Чай. Трелони почти торжественно подала ей чашку — ту же, что стояла на ближайшем столике, как будто заранее ждала именно этого. Роксолана сделала несколько глотков. Напиток был густой и терпкий. Горечь оставалась на языке, как лекарство. Она допила без гримасы и поставила чашку обратно. — Смотрите, — шепнула Трелони, подталкивая чашку к ней. Роксолана наклонилась. Внутри, на стенках, действительно прилипли тёмные узоры чаинок, будто чья-то рука рисовала ими на фарфоре. Она не собиралась притворяться, что «видит». Но узор был… отчётливее, чем обычно. Нечто круглое, почти правильное, с расходящимися линиями. — Вот, — прошептала Трелони неожиданно резко, и её ноготь указал в самую середину рисунка. — Видите? Роксолана увидела. Хоть и не хотела. Круг. Диск. И вокруг — лучи или трещины. — Солнечный диск, — произнесла Трелони так, будто это слово было не названием, а приговором. Роксолана выпрямилась. — И что это значит? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Трелони смотрела на неё уже иначе — без театрального трагизма. В этом взгляде было что-то почти… осторожное. — Ты носишь свет, — сказала она тихо, без «милочка», без вздохов, — который не должен гореть там, где ходит смерть… И в эту секунду у Роксоланы похолодело внутри. Слова легли слишком точно. Её память мгновенно выхватила столкновение с дементорами в поезде, и будто солнечный свет вырывается из груди и защищает ее и детей. «Свет, который не должен гореть там, где ходит смерть…» — Вы закончили? — спросила она наконец, и в голосе прозвучала сталь, которой она прикрывала внезапный страх. Трелони не ответила прямо. Лишь чуть склонила голову, как будто признавая: теперь ты всё равно не уйдёшь прежней. Роксолана направилась к люку, но шаги её стали осторожнее, чем прежде. Не от усталости, а от нового знания, которое ещё не имело формы.