Дар Роксоланы

Выходя от Люпина, Александра по привычке бесшумно закрыла за собой дверь. Она сделала это мягко, почти без щелчка, как человек, который не хотел бы, чтобы кто-то лишний услышал, что она вообще здесь была. Однако стоило ей сделать два шага — и она почти столкнулась с чёрной фигурой, возникшей на ее пути внезапно. Роксолана была не из трусих, однако, учитывая обстоятельства ее общения с дементорами сегодня, она еле смогла сдержать судорожный вздох. К счастью или несчастью, это был всего лишь Снейп. Он стоял перед ней совершенно неподвижный. Казалось, он просто появился в коридоре, без шороха мантии или скрипа подошвы ботинок. Роксолана резко остановилась, не отшатнулась, не извинилась автоматически — Малфои не станут это делать по первому требованию. Снейп также остановился. Его взгляд медленно скользнул мимо неё — к двери Люпина. Тонкая полоска света под дверью все ещё была видна. Он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало. Потом снова посмотрел на Роксолану. В его настороженном взгляде было всё и сразу: оценка, неприязнь, подозрение. Его лицо, однако, не изменилось, но холод в голосе был ощутим. — Вы выбрали странное место для ночных визитов, мадам Малфой. Он произнёс последние слова так, будто это не вежливость, с подчёркнутой официальностью, чтобы напомнить: она не ученица, не девочка, не кто-то, от кого можно было бы просто отмахнуться. Она — фамилия. И фамилия ее имела огромный вес в этой школе. Роксолана не отступила. Она выпрямилась — почти незаметно, но этого было вполне достаточно, чтобы показать Снейпу фирменное родовое спокойствие. — Профессор Люпин болен, — ответила она ровно. — Я пришла убедиться, что он… в порядке. Снейп даже не моргнул. — Вы принесли ему уверенность, что он может позволить себе лишнее, — перебил он ее жёстко. Его перебивание не было эмоциональным — скорее механическим, выверенным. Роксолана сузила глаза. — О чем это вы? — Вы умны, — сказал Снейп, однако эти два слова не прозвучали в данной ситуации комплиментом. — Не делайте вид, что не понимаете. Он сделал шаг ближе. Не угрожающе — формально. Но расстояние сократилось так, что она ощутила запах его мантии: горькие травы и что-то металлическое, как от старых котлов. — Ваша… дружба с ним — ошибка, — произнёс он тише. И вот тут в его голосе появилось то, чего не было несколько секунд назад: не просто неприязнь. Предупреждение. Почти злость, причём направленная явно не только на неё одну. Роксолана ответила резко, по-малфоевски — без оправданий и смягчающих слов: — Моя дружба — не ваше дело, профессор Снейп. Остальные преподаватели, в том числе и вы, кстати, не особо дружелюбно ко мне настроены, и вам это известно. Так что приходится работать с тем, что есть. Снейп слегка наклонил голову, как человек, который услышал ожидаемое и теперь решает, в какую сторону повернуть разговор — в сторону угрозы или в сторону приказа. Его взгляд снова скользнул по ней — не по лицу, а ниже: по запястьям, по пальцам, по тому месту, где чаще всего проявлялись тонкие золотые нити. Александра почувствовала это почти физически. Неприятное ощущение, будто кто-то пытается поднять рукав, не прикасаясь. Она инстинктивно сжала ладонь в кулак. — Осторожнее, профессор, — произнесла она тихо. — Если вы продолжите так досконально изучать мои руки, кто-нибудь может решить, что вы пытаетесь прочитать судьбу. Снейп не сразу ответил. Насколько секунд он продолжал смотреть на неё внимательно взглядом, словно подбирал слова. — Вы сегодня… были на воздухе, — произнёс Снейп после короткой паузы. Это не прозвучало как вопрос. Это было утверждение, сухой вывод. Роксолана никак не отреагировала. Лицо ее оставалось спокойным, хотя внутри всё неприятно сжалось. Она не знала, что именно он заметил. Может, остаточный след её магии. Может, просто считал ее состояние. Снейп был из тех людей, кто по оттенку кожи мог определить, сколько суток не спал человек. Или что в его крови недавно был яд. — Разве это преступление? — спокойно спросила она. Снейп усмехнулся — одними уголками губ. — Для некоторых — да. Особенно когда воздух возле леса сегодня… не просто воздух. Это было сказано почти мимоходом, словно они обсуждали погоду. Но Роксолана сразу уловила ключевое слово. Сегодня. Значит, он знает. Или подозревает. Или был там. Или ему доложили. Вариантов было слишком много, и все — плохие. — Вы следите за мной? — спросила она тихо, но с металлической ноткой. Снейп чуть прищурился. — Вы — Малфой. За вами не нужно следить, чтобы вас замечали. Он сделал ещё полшага ближе — теперь между ними было расстояние, на котором любой звук превращается в шёпот по необходимости. — Послушайте меня внимательно, мадам Малфой, — сказал он уже без язвительности. И именно это было самым тревожным. — Держитесь от него подальше. Ради него. И ради себя. Роксолана слегка наклонила голову. В ее голосе появилась насмешка: — Вы говорите так, будто я ему угрожаю. Снейп посмотрел ей прямо в глаза. — Вы угрожаете друг другу одним и тем же, — произнёс он медленно. — Вниманием. Она хотела сказать «какая чушь», но остановилась. Потому что в его словах была странная логика. Внимание в Хогвартсе никогда не бывает нейтральным. Оно всегда становится поводом для слухов, проверок, чьих-то выводов. А если в центре — Люпин, которого заменяет Снейп. Люпин, который не в Больничном крыле. Люпин, вокруг которого и так слишком много недосказанности… И, если к этому добавить ещё и мадам Малфой, которая выходит ночью из его кабинета. Да, это выглядело… слегка заметно. — Вы не имеете права мне приказывать, — сказала Александра, чуть подняв подбородок. В ее голосе не было ни громкости, ни раздражения. Лишь холодная ясность. — Мы с вами друг другу чужие люди. Снейп не отвёл взгляда. — Я не приказываю, — ответил он ровно. — Я предупреждаю. Есть разница. Он задержался ещё на секунду, будто хотел добавить что-то — более личное или более опасное. Но вместо этого его взгляд снова упал на её руки. Коротко. Внимательно. — И ещё, — сказал он уже почти шёпотом, так, что даже портреты не могли бы их услышать. — Если вы чувствуете, что «что-то» в вас становится заметным… научитесь делать так, чтобы этого не было видно. Александра замерла. Он сказал это слишком точно. Слишком близко к правде. Слишком… осведомлённо, чтобы быть случайной колкостью. Она не дала себе дрогнуть. — Вы говорите загадками, профессор. Снейп чуть склонил голову. — Я говорю достаточно ясно, чтобы умная женщина поняла, — отрезал он. И, не дожидаясь ответа, прошёл мимо. Мантия взметнулась чёрной волной, холодной и сухой. Он исчез в тени коридора так же бесшумно, как и появился, оставив после себя ощущение, будто воздух стал тяжелее. Роксолана осталась стоять одна. Злость пришла первой — чистой, колкой, почти приятной в своей ясности. Она ненавидела, когда с ней разговаривают, как с проблемой. Ненавидела, когда ей намекают, что она «вмешивается» не туда. Ненавидела, когда её фамилия звучит как обвинение. Роксолана медленно разжала пальцы. Ладонь была обычной — без нитей. Но ей казалось, что под кожей всё ещё тянется тонкое тепло, как предупреждение: будь осторожна. Она развернулась и пошла дальше по коридору — ровно, без спешки. Как подобает Малфою. И только когда она оказалась достаточно далеко от двери Люпина, она позволила себе один быстрый вдох — как человек, который долго держал внутри слишком много. Когда она зашла, то села на край кровати, не раздеваясь. Ложиться не хотелось. Было ощущение, что стоит её голову коснуться подушки — и мысли окончательно ее поглотят. Ладони лежали на коленях, раскрытые вверх. Она смотрела на них несколько долгих секунд. Обычные руки. Тонкие пальцы, светлая кожа. Все знакомо. А вроде и нет. Стоило ей чуть дольше задержать взгляд на ладонях, как снова показалось — будто кожа едва заметно светится. Очень слабо, почти как обман зрения. Александра нахмурилась и медленно сжала пальцы в кулак. Костяшки побелели. Потом она так же медленно разжала руку. Ничего. Обычная ладонь. Она тихо выдохнула и опустила голову. На пару секунд закрыла глаза, пытаясь просто перестать думать. Но это, конечно же, не помогло. Перед внутренним взглядом будто всплыло лицо Трелони, которая говорит: «Руки… отталкивающие смерть». Теперь она особенно зацепилась за эти слова, которые начали приобретать ясность. Она вдруг осознала, что этот дар нельзя оставлять в сыром виде. Появляющимся только тогда, когда все идёт не так. От этой мысли Роксолана выпрямилась ещё сильнее, будто отдала себе мысленный приказ. Страх никуда не делся. Он всё ещё сидел внутри — тяжёлым комом где‑то под рёбрами. Но рядом с ним медленно поднималось другое чувство — упрямое, почти злое. Работать. Учиться. Хватит ждать, когда эта сила снова проявится сама — в какой‑нибудь опасный момент, когда уже поздно что‑то понимать. Нельзя оставлять её бесформенной. Нельзя позволять ей жить своей жизнью. Раз уж она в Хогвартсе, этим нужно было воспользоваться. Здесь была библиотека, о которой даже в Малфой-мэноре могли лишь мечтать. Нужно было начинать с книг, с архивов, может быть, целительских записей. Возможно, было уже что-то похожее. Ведь замок был старым, немного старше их поместья. Магия редко бывает совершенно новой. Почти всегда где‑то уже есть след. Запись. Старое упоминание.

***

Северус шёл по коридорам Хогвартса быстрым, ровным шагом, будто камень под ногами был ему чем-то обязан. Полы мантии развивались за спиной от ускоренного шага и сквозняка. Он был зол. Роксолана со своей непрошеной заботой лезла туда, куда её совершенно не просили. Несколько минут разговора — и он уже поймал себя на мысли, что ему хочется придушить Люпина собственными руками. А её — просто запретить приближаться к любым неприятностям ближе, чем на десять метров. Ну, разумеется, она была у Люпина. Где же ещё?! Он ещё на ужине в Большом зале заметил их взгляды. Слишком внимательные. Люди редко смотрят друг на друга так, если это ничего не значит. Эта мысль отозвалась у него в голове новой волной раздражения. Северус сжал челюсти. Во‑первых, он не доверял Люпину. Да, тот был аккуратен, осторожен и за всё время не дал ни одного повода для настоящего обвинения. Но привычки юности не так легко забываются. Во‑вторых, последствия в любом случае разгребать придётся ему. И вот это раздражало больше всего. У него и так уже была одна лохматая детская голова под наблюдением. Мальчишка с талантом вечно оказываться там, где не следует. Этого вполне хватало. А теперь под его надзор прибавилась ещё и взрослая женщина. Он резко свернул в пустой коридор, где не было ни портретов, ни любопытных глаз привидений, и только тогда позволил себе на секунду прикрыть веки. Проблема заключалась не в самой Роксолане. Точнее, не только в ней. Проблема была в том, что она привлекала внимание. Леди Малфой, сестра Люциуса, сама по себе уже была заметной фигурой в замке. Любая мелочь вокруг неё сразу начинала обрастать разговорами. Любое странное поведение — и кто‑нибудь обязательно решит, что стоит присмотреться внимательнее. Мысль ему не понравилась. Хуже всего было то, что за ней велено было наблюдать. Разумеется, неофициально. Как всегда: делай, Северус, всю грязную работу по старой дружбе. Он скривился. Следить — уже само по себе отвратительно. Докладывать — тем более хуже. Особенно когда приходится делать это сразу двум сторонам. Люциусу, который хотел знать всё, что происходит с его сестрой. И Дамблдору, который вдруг решил, что в этой женщине есть что‑то интересное. Что‑то важное. «Белый мышонок», как тот однажды выразился с раздражающим спокойствием. Северус поморщился. Он был очень зол на саму ситуацию, где он снова играл вынужденную роль, в которой ему снова отводилось место наблюдателя, посредника. Человека, который знает слишком много и при этом не может просто взять и выйти из игры. Но больше всего его раздражала другая мысль. Он, как и Дамблдор, уже понял: с ней действительно что‑то происходит. И это было, отнюдь, не просто ощущение. Он видел воспоминание в голове Люпина — ту встречу в поезде. Золотой свет в её глазах. Слишком яркий, чтобы быть случайностью. Если это заметил он, значит, заметят и другие. Если, конечно, они не совсем идиоты. Северус снова двинулся по коридору и вскоре дошёл до двери своего кабинета. Он быстро отпер её и вошёл внутрь. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком. В комнате пахло сушёными травами, старым пергаментом и зельями. Тяжёлый, знакомый запах, от которого мысли постепенно становились яснее. Он на секунду остановился у стола и глубоко вдохнул. Здесь все просто, ведь яды не притворялись друзьями. С людьми же все было немного хуже. Если бы Люциус был просто посторонним человеком, который проявляет интерес, всё было бы неприятно, но хотя бы понятно. Можно было бы уклоняться от прямых ответов, писать туманные письма, сообщать только то, что выгодно. Но Люциус не был посторонним. Он был ее братом. И его другом. И это делало ситуацию совсем уж скверной. Северус слишком хорошо знал Люциуса, чтобы строить насчёт него какие‑то иллюзии. За годы он видел, как тот ведёт дела, как разговаривает с людьми, как принимает решения. Если Роксолана действительно обладала каким‑то редким даром, что даже дементоры реагируют на него, то Люциус не оставит это без внимания. Не потому, что любит сестру. В мире Люциуса любовь никогда не существовала сама по себе. Она всегда шла рядом с выгодой, расчётом и долгом перед фамилией. Но всё необычное, всё редкое, всё, что могло усилить семью Малфоев, должно было быть замечено. Изучено. И желательно — взято под контроль. Северус сжал пальцы. А ещё и Дамблдор… Вторая сторона этой невыносимой конструкции. Дамблдору, конечно, это тоже покажется интересным. Но совсем по другой причине. Не семейной — стратегической. Северус почти видел это выражение на его лице: лёгкую задумчивость, тот самый взгляд поверх очков, когда старик начинает мысленно двигать фигуры на своей невидимой шахматной доске. Если Роксолана действительно обладает чем‑то необычным, Дамблдор захочет понять, что именно. Решить, где её держать — в тени, под защитой, под наблюдением. Или подготовить к каким‑то событиям, которые он, как всегда, видит дальше остальных. И между этими двумя людьми стоял Северус. В самом неудобном месте. Он не мог дать Люциусу достаточно информации — иначе тот явится в Хогвартс быстрее совы. Но и Дамблдору нельзя говорить слишком много. Стоит тому почувствовать, что ситуация серьёзная, как тут же включится режим опеки. А опека Дамблдора очень быстро превращается в наблюдение. Причём под благовидным предлогом. Северус тихо выдохнул. И всё это при том, что сама Роксолана, скорее всего, уже его ненавидит. В её глазах он наверняка выглядит именно так, как и должен: человек, который появляется не вовремя, подслушивает больше, чем положено, говорит неприятные вещи и исчезает, ничего не объяснив. Он чуть скривил губы. Впрочем, это его не слишком расстраивало. Недоверие иногда куда надёжнее привязанности. Пусть так. Если она начнёт избегать его — это даже полезно. Северус отвернулся от окна и посмотрел на письменный стол. На нём лежал чистый лист пергамента и чернильница. Люциусу он должен написать так, чтобы письмо выглядело добросовестным. Но при этом не дать ни одной детали, за которую тот сможет уцепиться как брат. Дамблдору придётся доложить так, чтобы старик не решил немедленно брать всё под личный контроль. А с самой Роксоланой, скорее всего, придётся и дальше говорить тем самым холодным тоном, который она примет за обычную жестокость. И это, пожалуй, было самым неприятным. Потому что жестокость легко сыграть. Гораздо труднее делать вид, что тебе всё равно, когда уже понимаешь одну простую вещь: если всё пойдёт плохо, девчонку могут разорвать не враги. А те, кто первыми назовут себя её защитниками. Северус не стал писать сразу. Некоторое время он просто сидел за столом и смотрел на чистый пергамент, словно сама его белизна была личным оскорблением. Письмо Люциусу. Снейп уже принял решение. О даре — ни слова. Ни намёка. Ни одной фразы, которую Люциус мог бы повернуть так, будто речь идёт о чём‑то редком, наследственном или особенно ценном. Стоит дать малейший повод — и Люциус начнёт копать. А когда Люциус начинает копать, он обычно не останавливается. О Люпине Снейп тоже решил не писать. Это была не просто осторожность. Это был единственный разумный вариант. Для Люциуса Александра должна выглядеть не загадкой, не редким случаем, а обычной школьной головной болью. Немного нервная, немного упрямая. Ничего такого, ради чего стоило бы немедленно появляться в Хогвартсе. Северус взял новый лист, расправил его ладонью и только после этого обмакнул перо в чернила. Он начал писать медленно, внимательно следя за словами. «Люциус, сообщаю, что поводов для беспокойства относительно мисс Роксоланы на данный момент не усматриваю». Он остановился. На секунду посмотрел на строку, слегка сузив глаза. Формулировка была достаточно спокойной. Не слишком уверенной — это могло бы вызвать подозрение. Но и не тревожной. Северус снова обмакнул перо. «Наблюдаемая тревожность объяснима общей атмосферой в школе, слухами, а также влиянием некоторых преподавателей, чьи высказывания способны подогревать конфликты». Он на секунду откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Люциус достаточно умен, чтобы понять, о ком идёт речь. И достаточно циничен, чтобы не удивляться. Вряд ли кто‑то всерьёз ожидал, что преподаватели Хогвартса будут относиться к Роксолане особенно тепло. Северус снова наклонился к столу. Теперь письмо начало складываться именно так, как нужно. Он не отрицал фактов напрямую. Он просто делал их менее значительными. Размывал края. Теперь нужно было добавить главное — то, ради чего затевался весь текст: прямое отрицание необходимости вмешательства. «Со своей стороны продолжаю наблюдать за общим положением дел и, если возникнет действительная причина для отдельного внимания, сообщу об этом без промедления». Северус поставил точку и отложил перо. Эта фраза давала Люциусу то, что тот ценил почти так же сильно, как настоящий контроль. Иллюзию контроля. Ему не нужно вмешиваться сейчас, потому что Снейп уже наблюдает за ситуацией. Если что‑то изменится — он узнает первым. А до тех пор причин шевелиться нет.