Дар Роксоланы

Так, почти незаметно для самой Роксоланы, наступила середина октября. Замок постепенно менялся. В коридорах то и дело появлялись огромные тыквы — явно работа Хагрида. Он выращивал их каждый год, и на этот раз они были особенно впечатляющие. Некоторые стояли у стен, такие большие, что рядом с ними ученик выглядел совсем маленьким. Они были тяжёлые, с ярко-оранжевыми боками, и всем своим видом придавали каменным стенам замка праздничное настроение. Ученики уже обсуждали Хэллоуин, строили планы, спорили, какие сладости будут в Большом зале. Но у Роксоланы мысли были заняты совсем другим. Наконец пришло письмо от Люциуса. Оно оказалось коротким — в его стиле. Без лишних объяснений, без длинных рассуждений. Но смысл был понятен сразу: им нужно встретиться. Причём не в школе. Люциус предложил Хогсмид. Конкретно — трактир «Три метлы». Место шумное, людное, где разговор двух человек легко потеряется среди чужих голосов и стука кружек. Роксолана согласилась почти сразу. Люциус до сих пор ничего прямо не написал о ситуации с Драко и Клювокрылом. Ни слова о том, что он собирается делать дальше. И эта неопределённость начинала её всё больше тяготить. Она знала брата достаточно хорошо. Когда Люциус молчит слишком долго — это редко означает что‑то хорошее. Поэтому мысль о встрече даже принесла какое‑то облегчение. По крайней мере, можно будет поговорить напрямую, без писем и намёков. Она надеялась, что им удастся спокойно обсудить всю эту историю. Возможно, даже найти какой‑то разумный выход. Но позволять себе слишком много надежды она не стала. С Люциусом это было бы наивно. Через пару дней после письма к ней подошёл Хагрид. Он выглядел так, будто долго собирался это сделать. Топтался на месте, переминался с ноги на ногу, мял в руках свою огромную бороду. — Эм… мадам. Малфой… — начал он неловко. Ему явно хотелось спросить прямо, но он старался подбирать слова осторожно. Почти виновато. Роксолана сразу поняла, о чём речь. Он хотел узнать о её разговоре с Люциусом. О том, есть ли хоть какая‑то надежда для Клювокрыла. Она ответила мягко, без холодности. Но и без обещаний. Сказала, что встреча действительно состоится, однако заранее обнадёживаться не стоит. Люциус не тот человек, который принимает решения под давлением или из жалости. Она говорила спокойно, но достаточно прямо, чтобы Хагрид понял: исход разговора предсказать невозможно. И давать надежду сейчас было бы слишком жестоко.

***

День похода в Хогсмид выдался сырой и неприятный. С самого утра в воздухе стояла сырость, которая пробирала до костей даже сквозь тёплую мантию. Роксолана на всякий случай наложила на себя Согревающие чары. Простужаться из‑за английской погоды она не собиралась. Она шла по дороге к деревне чуть в стороне от учеников. Впереди шумела толпа — дети радовались возможности вырваться из замка, смеялись, толкались, строили планы, кто куда пойдёт сначала. «Три метлы» встретили её теплом, громкими голосами и густым запахом сливочного пива. Дверь закрылась за спиной, и сразу стало слышно звон кружек, смех и разговоры со всех сторон. Народу было много, но не настолько, чтобы можно было полностью затеряться. Она быстро окинула внимательным взглядом помещение и почти сразу заметила Люциуса. Он сидел у окна за столом, чуть в стороне от основного зала, словно заранее подобрал себе место, где ему будет удобно наблюдать за выходом и оставаться в относительном укрытии. Как всегда, он выглядел безупречно: гладкие белые волосы, аккуратная чёрная мантия. Когда Роксолана подошла к нему, он поднялся с места. — Роксолана, — произнёс он с едва заметным кивком. Он наклонился и легко поцеловал её в лоб. Жест был скорее покровительственным, чем тёплым. Вежливый, правильный… и совершенно пустой, по мнению Роксоланы. Роксолана это отметила, но никак не показала. — Люциус, — спокойно ответила она и села напротив. На несколько секунд между ними повисла тишина. Подошла официантка. Поставила на стол две кружки — судя по всему, Люциус заказал заранее. Она бросила на них любопытный взгляд, но быстро ушла, занятая другими посетителями. Только когда она отошла от столика, Люциус скрестил пальцы и внимательно посмотрел на собеседницу. — Я полагаю, ты понимаешь, почему я хотел поговорить с тобой именно здесь, — сказал он. — Понимаю, — кивнула Роксолана. — И также понимаю, что в письме ты намеренно не стал писать ничего лишнего. Люциус слегка прищурился, будто оценивая не только ее слова, сколько тон, которым они были произнесены. — Лишнего сейчас и впрямь лучше не говорить, — холодно заметил он. — Особенно в стенах школы. Роксолана не стала с ним спорить. — Тогда давай сразу перейдём к делу, — сказала она после короткой паузы. — Я хочу знать, что ты намерен делать в истории с этим гиппогрифом. Я слышала, ты уже начал судебное разбирательство. И что важнее для меня, что об этом всем думает Драко. Люциус медленно провёл пальцами по краю кружки. — Драко, — повторил он. — Уже сказал всё, что должен был сказать. Он говорил спокойно, но в голосе слышалась холодная уверенность. — Он пострадал из‑за небрежности. И из‑за того, что руководство школы решило поручить обучение детей… полувеликану, который, судя по всему, плохо понимает, с какими существами имеет дело. Роксолана слегка наклонила голову. — Ты ведь и сам понимаешь, что всё было не так просто, — тихо сказала она. Люциус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Неужели? — мягко спросил Люциус, чуть наклонив голову. — Возможно, ты собираешься убедить меня, что во всём виноват Драко? — Я собираюсь убедить тебя только в одном, — спокойно ответила Роксолана. — Нельзя позволить, чтобы это зашло слишком далеко. Он откинулся на спинку стула, а на его лице появилась едва заметная тень усмешки. — Слишком далеко, Рокси, всё зашло в тот момент, когда в Хогвартсе решили, что правила можно трактовать, как угодно, если это удобно Дамблдору и его любимцам. — Сейчас дело не в Дамблдоре, — сказала она. — И, честно говоря, мне плевать на правила. Она наконец сделала глоток из кружки и поставила её обратно на стол. — Речь идёт о живом существе, которое могут убить ради показательного наказания. И ты прекрасно это понимаешь. Не хуже меня. Люциус ничего не ответил. За окном по стеклу медленно потянулись первые капли нового дождя. — Ты пришла просить за Хагрида? — спросил он наконец. — Я пришла просить за справедливость, — ответила Роксолана. — А ещё потому, что не верю, что тебе нужна лишняя кровь на руках. На этот раз усмешка исчезла с лица Люциуса. Он смотрел на неё без раздражения, но с настороженной холодностью в глазах. — Ты все ещё склона думать обо мне лучше, чем следовало бы. Роксолана тихо фыркнула. — Люциус, я выросла в одном доме с тобой. Иллюзий у меня давно нет. Снова наступила пауза. И снова между ними возникла пауза. Люциус медленно провёл пальцем по краю бокала, будто размышляя, стоит ли продолжать разговор. — Хочешь честности? — сказал он наконец. — Хорошо. Он посмотрел на неё прямо. — Мне не нужно это животное. Оно меня совершенно не интересует. Но мне нужен порядок в школе. И мне нужно, чтобы здесь наконец научились отвечать за последствия своих решений. Он говорил спокойно, почти ровно. — Если кто‑то держит рядом с детьми опасное существо, он должен быть готов, что за это придётся платить. — Значит, всё‑таки Хагрид, — тихо сказала Роксолана. — Это вопрос принципа. Она чуть склонила голову и посмотрела на него почти с ленивым интересом. — Нет, Люци. Это всегда вопрос людей. Принципы — это просто красивая обёртка, в которую их потом заворачивают. Он слегка наклонил голову. На мгновение в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на раздражённое признание того, что она попала в точку. — Допустим, — произнёс он после короткой паузы. — И что же ты предлагаешь? Роксолана ответила не сразу. Честно говоря, она не рассчитывала, что разговор вообще дойдёт до этого момента. Люциус редко интересовался её мнением. Обычно он просто сообщал решения. Сейчас же было понятно: один неверный тон — и он закроется. Уйдёт в свою привычную, холодную вежливость, за которой ничего уже не сдвинешь. Она на секунду отвела взгляд, собираясь с мыслями, потом снова посмотрела на него. — Смягчи позицию, — сказала она. — Не дави на комиссию. Пусть решат сами. Как решат, так и будет. Люциус молчал. Долго. Так долго, что Роксолана уже начала думать, что он просто не ответит и переведёт разговор на что‑нибудь другое. Наконец он медленно произнёс: — Ты просишь слишком многого. — Я знаю. — И не предлагаешь ничего взамен. Роксолана посмотрела на него внимательнее. В его голосе появилась новая нотка — почти незаметная, но неприятная. Такая, от которой сразу становилось ясно: разговор только что свернул в другую сторону. — Что ты хочешь этим сказать? Люциус слегка повёл плечом, будто речь шла о чём‑то совершенно обычном. — Я хочу сказать очень простую вещь. Судьба этого… существа вполне может быть пересмотрена. Разумеется, не без некоторых усилий. Но в обмен на небольшую услугу. Роксолана почувствовала, как внутри все напряглось. — Какую услугу? На его лице появилась почти любезная полуулыбка. Та самая, которую он обычно показывал на приёмах. — Ты сейчас находишься в Хогвартсе. Разве не ты говорила мне в августе, что остаёшься там ради защиты нашей семьи? Он слегка постучал пальцами по столу. — Насколько я знаю, ты уже успела неплохо зарекомендовать себя перед Дамблдором. Думаю, настал момент, когда это может принести семье реальную пользу. Несколько секунд Роксолана просто смотрела на него. И вдруг стало ясно, что она всё поняла правильно. Он повернул разговор так легко, будто всё с самого начала вело именно к этому. — Ты предлагаешь мне шпионить за Дамблдором? — тихо уточнила она. — Не драматизируй, — мягко, почти лениво возразил Люциус. — Я лишь прошу быть чуточку внимательной. Замечать, с кем он разговаривает. Самой заводить беседы. И сообщать мне то, что может оказаться важным. — В обмен на жизнь Клювокрыла, — закончила за него Роксолана. — В обмен на возможность уладить вопрос, который так тебя беспокоит, — холодно уточнил он. — Ты всерьёз думаешь, что я соглашусь на это? — Я думаю, — ответил Люциус, — Что ты достаточно умна, чтобы понимать, что все в этом мире имеет цену. Особенно милосердие. Роксолана покачала головой. — Нет. Она сказала это спокойно, но твёрдо. — Если ты рассчитывал, что я буду доносить на Дамблдора ради твоих игр, значит, ты меня знаешь гораздо хуже, чем думаешь. Люциус слегка прищурился. — Неужели? Мне всегда казалось, что я знаю тебя достаточно хорошо. Ты ведь всю жизнь старалась выглядеть лучше в глазах других людей. — А ты всегда считал, что все можно купить, запугать или обратить себе на пользу. — Потому что чаще всего так и происходит, — ровно сказал Люциус. — Люди удивительно быстро забывают о своих принципах. Роксолана чуть подалась вперёд. — Тогда приготовься пережить редкое разочарование, — холодно сказала она. — Я не стану этого делать. На этот раз пауза между ними оказалась особенно тяжёлой. Люциус смотрел на неё пристально и уже без тени прежней вежливости. Его лицо оставалось спокойным, но она понимала, что спокойствие это было обманчиво. — Как неосмотрительно, — Люциус недовольно цокнул языком. — Ради полувеликана и его чудовища ты отказываешься от интересов собственной семьи. Интересно, что сказал бы отец, если бы узнал? — Я отказываюсь становиться предательницей. Она сказала это негромко, но так ясно, что за соседним столом кто‑то невольно обернулся. Люциус это тоже заметил. И именно в этот момент в нём словно что‑то изменилось. Вместо того чтобы понизить голос, он, наоборот, заговорил чуть громче — достаточно, чтобы его слова могли услышать сидящие поблизости. — Предательницей? — сухо переспросил он. — Сильное слово для человека, который сам едва понимает, на чьей стороне находится. Роксолана побледнела. — Люциус, — тихо предупредила она, — не надо этого делать. Но он уже не собирался останавливаться. — Нет, почему же? — продолжил он тем же спокойным, но отчётливым голосом. — Разве это не забавно? Ты приходишь ко мне просить милости для опасного зверя, будто имеешь на это право. А когда тебе предлагают сделать хоть что‑то действительно полезное, ты вдруг вспоминаешь о достоинстве. Она заметила, как несколько человек снова обернулись в их сторону. Кто‑то притих. Кто‑то сделал вид, что занят разговором, но явно прислушивался. — Я сказала: не надо, — повторила Роксолана. Теперь в её голосе уже слышалось напряжение. — А что именно не надо? — спокойно спросил Люциус. — Напоминать тебе, что ты не в том положении, чтобы ставить условия? Или говорить вслух то, что ты сама прекрасно знаешь? Он чуть наклонил голову. — Например, что ты всегда была слишком наивна, чтобы понимать, как устроены настоящие дела. Его слова били точно и холодно. Не повышая голоса, не позволяя себе ни грубости, ни явной резкости, он унижал её куда сильнее, чем если бы просто сорвался на крик. — Ты сидишь здесь, — продолжал он, — и пытаешься учить меня справедливости. Ты, которая так и не научилась отличать силу от слабости. Ты, которая всё ещё верит, будто миром можно управлять одними благими намерениями. — Прекрати, — прошептала она. Но Люциус только наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный блеск. — Нет, Роксолана. Думаю, тебе полезно наконец услышать правду. Он говорил тихо, но теперь его слова звучали так, что их невозможно было не услышать. — Ты просишь за Хагрида. За Клювокрыла. За кого угодно — лишь бы не признать простую вещь. Он сделал короткую паузу. — Твоё мнение здесь ничего не значит. Ни для комиссии. Ни для Дамблдора. Он посмотрел на неё прямо. — И уж тем более — для меня. Этого оказалось достаточно. Роксолана резко поднялась из‑за стола. Так резко, что стул с глухим скрипом отъехал назад. Щёки у неё горели, в горле стоял тяжёлый ком, из‑за которого было трудно даже нормально вдохнуть. Она чувствовала: скажи она сейчас хоть слово — и голос предательски дрогнет. Этого она позволить себе не могла. Люциус тоже поднялся, но даже не попытался её остановить. Он просто смотрел на неё сверху вниз с тем холодным спокойствием, которое сейчас казалось почти невыносимым. — Вот и всё, — произнёс он достаточно громко, чтобы его снова могли услышать за соседними столами. — Разговор окончен. Роксолана не ответила. Она лишь коротко кивнула, что сделала скорее из последних остатков самообладания, чем по-настоящему — и быстро направилась к выходу, чувствуя на себе чужие взгляды. Дверь трактира закрылась за её спиной. Холодный, сырой воздух Хогсмида ударил в лицо почти как пощёчина. Несколько секунд она просто стояла на месте, крепко сжимая пальцами край мантии. В груди всё дрожало — от злости, от обиды, от унижения. Глаза жгло так, что приходилось часто моргать, лишь бы не дать слезам выступить прямо здесь, посреди улицы. Вот уж чего она точно не собиралась делать — так это устраивать сцену перед половиной школы. Она сделала несколько шагов вперёд, стараясь дышать ровнее. И почти сразу столкнулась с двумя знакомыми фигурами, появившимися из‑за угла. — Профессор Малфой? — удивлённо выдохнула Гермиона. Рон, который шёл рядом с ней, тоже резко остановился. На его лице мгновенно появилось растерянное выражение. Роксолана, судя по всему, выглядела куда хуже, чем думала: глаза слишком блестели, дыхание сбивалось, а попытка сохранять спокойствие делала её выражение только более напряжённым. — Что случилось? — сразу спросила Гермиона, подходя ближе. — Вам нехорошо? Роксолана покачала головой. Она попыталась ответить, но голос всё ещё не слушался. И в этот момент дверь трактира снова открылась. Из «Трёх мётел» вышел Люциус Малфой. Он появился на пороге неторопливо — как человек, который только что закончил неприятный, но необходимый разговор. На его лице не было ни раздражения, ни торжества, ни даже той холодной надменности, которую ему так любили приписывать. Скорее он выглядел усталым. Собранным. Как человек, который принял решение, не доставившее ему особого удовольствия, но которое он всё равно счёл правильным. Осанка оставалась безупречной, движения — спокойными и точными. И всё же в этом внешнем спокойствии чувствовалось что‑то другое. Не жестокость ради жестокости. А упрямая твёрдость человека, привыкшего ставить интересы своей семьи выше чужих чувств и чужих просьб. Он на секунду задержал взгляд на Роксолане, потом перевёл его на Рона и Гермиону, стоявших рядом. На его лице не появилось ни удивления, ни неловкости. Он лишь слегка склонил голову — скорее просто отмечая их присутствие, чем здороваясь, — и спокойно пошёл дальше по улице. Рон проводил его взглядом и нахмурился так резко, что всё стало ясно без слов. — Это был Малфой, — тихо, но с уверенностью сказал он. — Отец Драко. Гермиона тоже смотрела ему вслед. По её лицу было видно, что она всё поняла. — Значит, вы говорили с ним? — спросила она, снова повернувшись к Роксолане. Но той рядом уже не было. Роксолана быстро шла прочь от «Трёх мётел», почти не глядя по сторонам. Главное было — уйти подальше. Она держала голову высоко, упрямо, будто всё в порядке, но с каждым шагом это давалось всё труднее. Слёзы всё‑таки подступили — горячие, злые, унизительные. Она до боли сжала губы, чтобы не разреветься прямо на улице. Вот уж чего ей точно не хотелось — так это чтобы кто‑нибудь видел её в таком виде. Сейчас ей нужно было только одно: добраться до какого‑нибудь тихого места и прийти в себя. Но вместе с обидой в ней медленно поднималось другое чувство. Тяжёлое и холодное. Она вдруг поняла, что сегодня увидела Люциуса таким, каким, возможно, раньше не хотела его видеть до конца. Без привычных оправданий, без семейных объяснений. И именно это ранило сильнее всего. Тем временем Гермиона и Рон остались стоять посреди улицы. Рон оглянулся по сторонам. — Как она так быстро исчезла? — растерянно сказал он. Гермиона нахмурилась. — Похоже, им не удалось договориться. — Я так и знал, — сердито пробормотал он. — От отца Малфоя ничего другого ждать и нельзя. Нужно предупредить Хагрида. Они пошли по улице вместе, уже быстрее. Когда они добрались до опушки, где тропинка вела к хижине Хагрида, в окнах уже горел свет. Сам лесничий вскоре появился на пороге, удивлённо глядя на незваных гостей. — Что? — спросил он глухо, переводя взгляд с неё на Гермиону и Рона. — Что такое с вами? У вас… это… лица такие кислые. Тогда Гермиона осторожно выступила вперёд. — Хагрид… — начала она мягко. — Им не удалось договориться. Хагрид замер. Его большое, открытое лицо дрогнуло, будто он всё же надеялся услышать хоть какую-то добрую весть, несмотря на все предостережения. — Она предупреждала, что не стоит надеяться слишком сильно, — тихо сказал он наконец. Хагрид тяжело опустил плечи. Несколько мгновений он просто молчал, глядя куда-то в сторону, а потом медленно кивнул. — Да… да, я понимаю, — проговорил он хрипло. — Не ее это вина. Он сказал это искренне, без малейшего упрёка.

***

Хогсмид постепенно затихал в вечерних сумерках. Роксолана шла, почти не разбирая дороги, кутаясь в мантию и стараясь выровнять дыхание. Щёки всё ещё горели — от стыда, от злости, от унижения. А внутри медленно оседала тяжёлая пустота. Она свернула на узкую тропинку, уводившую к окраине деревни. Дома здесь стояли реже, за последними изгородями уже начиналась тёмная кромка леса. Людей почти не было. Только ветер шевелил голые ветви да где‑то неподалёку скрипнула старая калитка. Именно тогда она услышала звук. Тихий, сдавленный, почти жалобный. Роксолана остановилась и прислушалась. Снова. Короткий, хриплый скулёж доносился из кустов у самой опушки. Сердце у неё неприятно дрогнуло. Она медленно подошла ближе, осторожно раздвинула ветки — и замерла. На земле, среди мокрых листьев и тёмной травы, лежал большой чёрный пёс. Он был худой, почти истощённый, с тусклой свалявшейся шерстью, и всё же в его облике было что-то смутно знакомое, от чего по спине Роксоланы пробежал холодок. Она уже видела его. Не один раз. В своих снах. И ещё — на опушке леса рядом с Чёрным озером. Это был тот самый пёс. Он попытался приподняться, но тут же тихо заскулил и снова рухнул на землю. Только теперь Роксолана заметила переднюю лапу — она была вывернута под странным, неправильным углом. — Боже… — тихо выдохнула она, опускаясь рядом на колени. Пёс поднял голову. Его тёмные глаза внимательно смотрели на неё — настороженно, но без злобы. В них была боль, усталость и что-то ещё, почти человеческое, слишком осмысленное для обычного животного. Но сейчас у неё не было ни сил, ни желания разбираться с этим. — Тише, — прошептала она, сама не понимая, кого успокаивает — его или себя. Она быстро вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Тише… я тебе ничего не сделаю. Лапа была сломана, и это было видно сразу. Роксолана никогда не училась исцеляющей магии по-настоящему. И. вообще её дар всегда проявлялся странно, непредсказуемо, почти пугающе. Но в этот момент размышлять было некогда. Она осторожно положила ладони на раненую лапу пса. Сначала ничего не происходило. А потом по её рукам будто прокатилась горячая волна. Магия вспыхнула резко, без всякого предупреждения. Ладони обожгло так, что Роксолана едва не вскрикнула. Перед глазами снова мелькнули тонкие золотистые линии — словно по её венам пробежал свет. И вместе с этим пришло знакомое чувство: сила проходит сквозь кости, кровь, кожу, будто она всего лишь проводник. Пёс дёрнулся, напрягся всем телом, но не отпрянул. Роксолана смотрела, затаив дыхание, как прямо под её пальцами искривлённая лапа выпрямляется. Кость с тихим, почти неразличимым хрустом становилась на место, повреждённые ткани стягивались. Через несколько секунд всё закончилось. Роксолана резко отдёрнула руки. Ладонь горела так, словно к ней только что приложили раскалённое железо. Она прижала руку к груди и попыталась перевести дыхание, всё ещё не до конца понимая, что произошло. Пёс тем временем медленно поднялся. Сначала осторожно, будто сам не верил, что может. Потом увереннее опёрся на исцелённую лапу. Он сделал шаг. Потом ещё один. Ни хромоты. Ни боли. Чёрный пёс внимательно посмотрел на неё, подошёл ближе и неожиданно ткнулся мордой в её руку. А затем коротко лизнул пылающую ладонь — осторожно, почти бережно. Роксолана вздрогнула. От этого прикосновения боль в руке на секунду стала даже сильнее. Но вместе с ней пришло другое ощущение — странное, почти пугающее понимание. Её дар не просто лечил. Он заставлял чувствовать боль. Не полностью, конечно. Но достаточно, чтобы она прошла через неё — хоть на мгновение. Она не просто коснулась раны. Она словно на секунду приняла её на себя. Роксолана медленно посмотрела на свою ладонь. Кожа была идеальной, как и всегда, не красной, обожжённой изнутри, как ей почудилось. — Значит, вот как это работает… — прошептала она. Пёс не сводил с неё взгляда. Теперь, когда он стоял перед ней на всех четырёх лапах, в нём чувствовалось что‑то большее, чем просто настороженность зверя. В его взгляде была какая‑то тяжёлая, внимательная разумность. Роксолана снова подумала, что такой взгляд не может быть у обычной собаки. Слишком много понимания. Чёрный пёс ещё немного смотрел на неё, потом медленно склонил голову — словно признавая её помощь — и отступил на шаг. А Роксолана так и сидела на холодной земле, прижимая к себе всё ещё ноющую руку. Она снова встретила того, кто уже являлся ей раньше. И вместе с этим впервые по-настоящему прикоснулась к тайне собственного дара.