Дар Роксоланы

Оставшиеся несколько месяцев до окончания учебного года Роксолана проводила почти однообразно: подготовка к урокам, проверка домашних заданий, снова уроки, снова кипы пергамента на столе — и так по кругу. В мае к этому привычному ритму добавилась ещё и подготовка студентов к промежуточным экзаменам. Работа, как ни странно, приносила ей почти облегчение. Когда она сидела за столом, разбирая кривоватые эссе третьекурсников о сожжении ведьм или проверяя аккуратный почерк Гермионы Грейнджер, мысли наконец переставали метаться. В такие часы было легко забыть о многом, в том числе и о беглом узнике Азкабана, который бродил где‑то неподалёку от Хогвартса. Иногда, особенно в тёплые дни, Роксолана выходила прогуляться к Чёрному озеру. Ей нравилось идти вдоль берега, слушая, как тихо перекатываются камешки под волнами. Порой, убедившись, что поблизости никого нет, она снимала туфли и шла босиком по холодным камням и влажному песку. Это было странно приятно — будто на мгновение можно было забыть, кто она, где она и какую фамилию носит. Иногда, впрочем, это забытьё давало трещину. Стоило ей задержаться у окна или выйти вечером из замка, как появлялось странное ощущение — будто за ней наблюдают. Лёгкое движение в кустах, тихий шорох в траве, едва заметная тень, скользнувшая между стволами деревьев. Несколько раз Роксолане даже почудилось, что у кромки леса на мгновение мелькнул тёмный силуэт — быстрый, почти звериный. Тогда она невольно замирала и оглядывалась. Разумеется, там уже никого не было. И всё же ощущение чужого взгляда иногда ещё долго не отпускало. Оно было странным — не столько пугающим, сколько тревожно знакомым. Будто что‑то внутри неё узнаёт присутствие человека, которого она слишком хорошо помнит. Роксолана не могла бы объяснить это словами, но её дар помнил его. Иногда, в редкие тихие минуты, ей казалось, что где‑то совсем рядом мерцает слабое тепло — надломанное, неровное. Тепло искалеченной души. В такие моменты она почти была уверена, что Сириус Блэк находится где‑то неподалёку. Впрочем, больше он с ней не связывался. В первые недели после их встречи он настойчиво посылал сообщения через монету, но Роксолана довольно быстро убрала её в карман одной из мантий и старалась больше не доставать. Не травить душу, так сказать. Недавно в школе состоялся финальный матч по квиддичу. Гриффиндор против Слизерина — как и следовало ожидать, весь замок несколько дней говорил только об этом. Роксолана снова наблюдала игру с преподавательской трибуны и, к собственному удивлению, поймала себя на том, что внимательно следит за метлой Гарри Поттера. Когда он резко нырнул вниз, почти касаясь травы, и в последний момент выхватил снитч прямо из‑под носа Драко, она невольно улыбнулась. Слизеринская трибуна протяжно застонала. А гриффиндорская, наоборот, взорвалась ликующим криком, от которого, казалось, содрогнулись даже деревянные стены стадиона. Драко после матча выглядел мрачнее обычного. Последние недели он и так ходил по школе с таким выражением лица, будто над Хогвартсом нависла личная трагедия семьи Малфоев. Видимо, наказание, о котором успели прошептаться все факультеты, ударило по его гордости сильнее, чем он хотел показывать. Студенты же, напротив, стали относиться к Роксолане заметно уважительнее. Она чувствовала это по мелочам: кто‑то быстрее уступал ей место в коридоре, кто‑то выпрямлялся, когда она заходила в класс, некоторые даже замолкали посреди фразы. Мелкие знаки — но очень красноречивые. Похоже, тот факт, что она не стала покрывать собственного племянника, произвёл куда больший эффект, чем она предполагала. Через несколько дней после матча, когда закончилось очередное занятие и в классе зашуршали пергаменты и заскрипели отодвигаемые стулья, к ней подошёл Поттер. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер переглянулись, словно понимая, что Гарри нужно побыть с преподавателем наедине. Они тихо вышли в коридор, но дверь оставили приоткрытой — ровно настолько, чтобы сохранять приличия, но всё-таки услышать, если что-то пойдёт не так. Гарри, слегка смутившись, подошёл к преподавательскому столу и протянул ей небольшой, аккуратно завёрнутый свёрток. Он явно нервничал. — Мистер Поттер, — Роксолана приподняла бровь, принимая подарок, — что это? — Я… кхм… — он на секунду запнулся, потом будто заставил себя говорить увереннее. — Вы сделали мне подарок тогда. Метлу. И… ну… наша команда впервые за десять лет выиграла финальный матч. Я подумал… что здесь есть и ваша заслуга. Роксолана посмотрела на него чуть внимательнее — не строго, но оценивающе. Конечно, её роль сводилась лишь к тому, что она была посредником, но вслух говорить об этом она не собиралась. — Допустим, — спокойно сказала она, слегка кивнув. — Продолжайте, мистер Поттер. Он неловко усмехнулся. — Я просто… хотел, чтобы всё было честно. Я помню наш разговор тогда, про травму, и всё такое. В общем… это вам. Он указал на свёрток, будто опасался, что она передумает принимать. Роксолана аккуратно развернула пергамент. Под ним оказалась книга. Она провела пальцами по плотной обложке, затем прочитала вслух: — «Квиддич с древности до наших дней». Гарри мгновенно покраснел и смущённо почесал затылок. — Надеюсь, у вас её нет, — сказал он, почесав затылок. — Хотя… наверное, библиотека у вас дома довольно огромная. Роксолана тихо усмехнулась — коротко, но почти по‑доброму. — Ты даже не представляешь насколько, — ответила она. Затем чуть мягче добавила: — Но спасибо, мистер Поттер. Даже если в библиотеке Малфой‑мэнора и найдётся такой же экземпляр, я всё равно буду читать именно этот. Она слегка покачала книгой в руках, и Гарри сразу просиял — искренне, как умеют только дети и хорошие люди. Постепенно подошли к концу и экзамены. В воздухе Хогвартса витало тёплое, почти осязаемое облегчение: ученики, вереницами стекавшиеся в Большой зал за результатами, искрились улыбками и предвкушением каникул. Роксолана сидела за своим столом, просматривая последние пергаменты с итоговыми отметками. Те, кто честно работал на её уроках, кто не боялся ошибаться и задавать вопросы, подтвердили своё усердие на экзаменах — рядом с их именами сияли «Выше ожидаемого» и «Великолепно». Она задерживала взгляд на каждой такой строчке, будто соглашалась: да, это действительно их маленькие победы. Снаружи до неё долетали радостные голоса. Она улыбнулась — тихо, почти незаметно. Этот год многое изменил. Когда она соглашалась стать преподавателем, внутри сидел упрямый комок сомнений, но теперь, наблюдая за успехами учеников, она чувствовала спокойное, уверенное тепло. Кажется… она действительно здесь на своём месте. Но это чувство лёгкости всё время подпитывал какое‑то внутреннее напряжение — присутствие сбежавшего преступника, который в последнее время делал вещи, не поддающиеся логике. Началось всё на прошлой неделе. Тогда, поддавшись внезапному порыву — сама она так и не смогла решить, ностальгия это была или чистая глупость, — Роксолана вытащила из дальнего ящика зачарованный галеон. Повернула его в пальцах, чувствуя знакомую шероховатость узора, и оставила на письменном столе. Просто так. Пусть будет. Через пару дней на гладкой поверхности проявилось первое сообщение — короткое, резкое, слишком узнаваемое. На следующий день — ещё одно. Потом ещё. И ещё. «Приди. Поговорим». «Мне нужно тебя видеть». «Сегодня ночью». Роксолана делала вид, что ничего не замечает. Казалось, стоит лишь игнорировать — и монотонная настойчивость исчезнет сама собой. Теперь же, поздним вечером, она снова сидела за столом, перебирая бумаги, которые давно можно было отложить. Без толку заставляла себя смотреть только на строки, но взгляд всё равно возвращался к краю стола — туда, где лежал тонкий золотистый галеон. Монета дрожала. Сначала едва — лёгкий толчок, скорее намёк. Потом второй. Третий — раздражённый, требовательный. Все три — за каких‑то полчаса. — В этот раз ты явно разошёлся, Блэк, — тихо произнесла она, хотя в комнате было пусто. Она прекрасно понимала: долго игнорировать не выйдет. Если Сириус писал снова и снова, значит, произошло что‑то серьёзное. Или вот‑вот произойдёт. Монета дрогнула снова. На гранях проступило чёткое, тщательно выведенное послание: «Приди. Сейчас. Мне нужно тебя видеть». Роксолана застыла, перо зависло над пергаментом, оставляя крошечную каплю чернил. Она глубоко вдохнула, стараясь выровнять дыхание, заставляя себя не поддаться тому раздражающе знакомому смешению тревоги и злости. Затем, нарочито лениво, словно это касалось её лишь краем, поддела монету пальцем и перевернула её обратно. — Терпение, Блэк, — тихо сказала она себе под нос, уголки губ едва заметно дёрнулись. — У некоторых тоже есть дела. Она вернула взгляд к документам, но строки расплывались, превращаясь в сероватые полосы. Чем дольше Роксолана делала вид, что погружена в бумаги, тем отчётливее в теле нарастало странное беспокойство: между лопатками появилась тяжесть, пальцы на перо сжались сильнее, чем нужно, а в животе завязался тугой, холодный узел. Сигналы прекратились минут десять назад — как раз в тот момент, когда она решилась больше не реагировать. Тишина, пришедшая на смену настойчивым толчкам, внезапно показалась опаснее любых сообщений. После короткой паузы, в которой она ещё пыталась убедить себя посидеть хотя бы пару минут, Роксолана поднялась. Стул скрипнул, вернув её в реальность, и этот простой звук прозвучал неожиданно громко. Она бросила последний взгляд на монету, тускло поблёскивающую в свете лампы, и спрятала её в карман мантии — не из сентиментальности, а чтобы держать источник этой связи как можно ближе и под контролем. Плащ она не взяла: ночь, скорее всего, будет холодной, но любая лишняя вещь могла помешать, если придётся действовать быстро. Сумку также оставила — всё, что ей могло понадобиться, и так было при ней. Когда она вышла на воздух, Хогвартс погрузился в глубокий вечер. Воздух пах сыростью и осенью. Луна только поднималась, и от её света Гремучая ива казалась особенно зловещей — неподвижной, настороженной, готовой в любой момент ожить. Роксолана остановилась на границе тени, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Холод пробежал по открытым пальцам, дыхание на секунду сбилось. — Если это твой новый спектакль, Сириус, — тихо пробормотала она, чувствуя, как раздражение и тревога переплетаются внутри всё тем же тугим узлом, — ты ещё пожалеешь о том, что до сих пор держишь эту монету. Она двинулась дальше, осторожно, но уверенно, обходя знакомые корни и камни. Вскоре под ногами показался знакомый выступ — вход в тоннель. Приходилось двигаться почти наощупь, касаясь стен пальцами, считая шаги. Мысли перебирали варианты: «Что он задумал, почему именно сегодня, почему так настойчиво…» Когда впереди показался тусклый просвет и запах пыли сменился запахом старых досок, Роксолана поняла, что у хижины. Она аккуратно приоткрыла дверь, позволив сначала открыть лишь тонкую щель, и в эту щель сразу же хлынул звук. Приглушённые голоса. Одни — взрослые, напряжённые, сдержанные. Другие — детские, растерянные, пока ещё без паники. «Раздери меня Моргана», — пронеслось у нее в голове. — «Что там происходит?» Сердце резко подпрыгнуло к горлу, дыхание стало короче. На мгновение её почти физически потянуло выругаться вслух, захлопнуть дверь и помчаться за подкреплением. Но времени на это не было. Если Блэк окончательно сошёл с ума — а она всё ещё допускала такую возможность, — на кон уже были поставлены жизни детей. Роксолана крепче перехватила палочку, выровняла дыхание и тихо проскользнула внутрь хижины. Движения были точными, собранными — без лишних мыслей. Перед дверью она замерла, вслушиваясь в приглушённые голоса по ту сторону. Время на сомнения иссякло. Одним быстрым, резким движением она распахнула дверь настежь и шагнула вперёд, палочку держа так, будто ожидала атаки в ту же секунду. На неё разом обернулись несколько пар глаз. На мгновение воздух внутри хижины застыл. Первое, что бросилось ей в глаза, — Золотое Трио. Рон полулежал на полу, лицо перекошено смесью боли и совершенно закономерного возмущения. Гермиона держалась за него так, будто только его и оставалось держаться — пальцы вцепились в рукав, суставы побелели. Гарри стоял впереди, защитная стойка такая привычная, будто натренированная с рождения: палочка поднята, корпус подан вперёд, глаза следят за каждым движением. Роксолана почувствовала, как внутри что‑то резко сжалось — не ярость, не паника, а холодное, концентрированное напряжение, от которого мир будто стал резче, чётче. Она перевела взгляд на виновника беспорядка. Сириус стоял чуть в стороне, почти рядом, явно удивлён её появлением, но в его глазах скользнуло что‑то вроде удовлетворённого «я так и знал». За ним — Люпин: спокойный, собранный, без намёка на удивление. Словно он ожидал именно такого развития событий. Роксолана коротко оценила всех присутствующих, собирая ситуацию по кускам — быстро, без лишних эмоций. Потом подняла взгляд на Блэка, уже без колебаний. — Ты всё-таки пришла, — выдохнул он. В голосе звучало облегчение, вперемешку с тем самым торжеством, от которого хотелось закатить глаза. — Что здесь происходит? — тихо, но твёрдо спросила она. Слова вышли металлическими, сдержанными, без лишнего надрыва — только холодная злость и требование объяснений. Сириус поднял руки примиряюще, показывая, что не собирается нападать: жест привычный, но в этот момент удивительно уместный. — Александра, — начал он, но тут же, заметив, как её пальцы чуть сильнее сжали палочку, быстро исправился: — Роксолана. Всё иначе, чем кажется. Она скользнула взглядом в сторону Люпина. — И вы оба посчитали нормальным оказаться здесь с детьми? — голос стал холоднее, но оставался чётким, без крика. — Римус, от тебя я ожидала большего. Люпин слегка отвёл взгляд, и в этом движении было не столько чувство вины, сколько усталость — та, что появляется у людей, которые слишком долго пытаются удерживать хрупкое равновесие. Пауза повисла тяжёлая, натянутая. Её прервал Гарри. Он сделал короткий шаг вперёд, не опуская палочки — жест уверенный, по‑взрослому сдержанный. — Профессор Малфой, — сказал он, и в его голосе не было дрожи, — они собирались всё объяснить. Эта фраза прозвучала неожиданно разумно — ровно настолько, чтобы напряжение в воздухе стало чуть менее хрупким, чуть более управляемым. Гермиона поднялась и шагнула ближе к Гарри, выпрямившись так, что плечи почти сравнялись с его. Подбородок слегка приподнялся, руки незаметно сжались в кулаки — в этой прямой осанке чувствовалось не столько упрямство, сколько новая, ещё не до конца освоенная решимость. Взгляд, которым она встретила Роксолану, уже не был привычно уважительным. В нём появилась жёсткость, осторожная недоверчивость — словно между ними вдруг встала невидимая грань. Роксолана почувствовала это почти физически: как будто воздух между ними стал прохладнее. Она едва заметно напрягла пальцы на палочке, стараясь не выдать реакции. Гермиона перевела глаза на Сириуса, затем снова на Роксолану, как если бы мысленно соединяла точки на карте, пытаясь выстроить собственную версию происходящего. — Мне кажется, — тихо, но отчётливо сказала она, — что сначала вы должны объяснить, откуда друг друга знаете… и как попали сюда. Тишина, которая после этого повисла, была не столько тягучей, сколько выжидающей. Роксолана остро ощутила, как внимание всех, кто был в хижине, сместилось к ней и к Сириусу. Она коротко глянула на Блэка. Он стоял, чуть наклонив голову, взгляд стал серьёзнее, чем минуту назад; в уголках губ мелькнула тень знакомой усмешки, но за ней пряталось напряжение. Не торжество — скорее любопытство и ожидание, каким именно путём она решит выбираться из этой ситуации. Роксолана медленно выдохнула, плечи едва заметно опустились, взгляд стал сосредоточенным и резким. Она заговорила спокойно, но в голосе слышалась та самая жёсткая внимательность, которая появлялась у неё всякий раз, когда речь заходила о безопасности учеников: — Вам точно не угрожали? Она посмотрела на каждого по очереди: сначала на Гарри, задерживаясь буквально на долю секунды, затем на Гермиону и, наконец, на Рона. — Если не считать того, что меня тяпнули за ногу, то пока нет, — мрачно отозвался Рон. Он болезненно скривился, кивнул вниз — на собственную ногу. Штаны были порваны, ткань тёмным пятном пропиталась кровью, а он сидел так, словно любое движение грозило обернуться новой вспышкой боли. Роксолана проследила за его жестом и только сейчас заметила, как неловко и неестественно та вывернута. На миг она застыла, будто фиксируя картину, затем медленно подняла голову. Взгляд стал холодным, тяжёлым. Сириус, уловив перемену, машинально отступил на шаг назад. В уголках глаз мелькнуло короткое напряжение — вполне достаточно, чтобы ту самую пощёчину, после которой он долго чесал щёку. — Что? — быстро бросил он, вскидывая ладони, как будто кто‑то уже потянулся к нему с палочкой. — Я уже извинился! Гарри краем глаза посмотрел на Гермиону, и она тут же ответила ему таким же коротким взглядом. В воздухе повисло общее, почти ощутимое ощущение: что‑то здесь не сходится. Роксолана говорила с Сириусом не так, как с опасным преступником, которого видит впервые. В их репликах, в паузах между ними было слишком много какого‑то старого, не до конца разорванного знакомства. Не выдержав, Гарри решил перестать додумывать и спросить напрямую: — Вы ведь… — он на мгновение запнулся, подбирая слова проще, — раньше были знакомы, верно? Сириус бросил на него короткий, почти облегчённый взгляд — настолько отчётливый, что даже Рон, всё ещё держась за ногу, заметил это и хмыкнул. Напряжённый прицел внимания Роксоланы, до этого почти физически прижимающий Сириуса к стене, наконец чуть сместился. Она прикрыла глаза на секунду, словно собираясь с духом, глубоко вдохнула и, открыв их, тихо кашлянула, оттягивая момент. — Мы с Сириусом… кхм… — она чуть скривила губы, явно испытывая неловкость. — Наши родители когда‑то собирались заключить брачный союз. Продолжить ей, разумеется, не дали. — ЧТО?! Три голоса прозвучали почти одновременно, но каждый по‑своему: Рон — громко и возмущённо, Гермиона — на полтона выше, с неверием, Гарри — чуть ниже, больше поражённый, чем возмущённый. Они уставились сначала на Роксолану, затем синхронно перевели взгляд на Сириуса и обратно, словно пытались мысленно «сложить» этих двоих рядом и представить их в виде пары — и от самого этого попыточного процесса выглядев ещё более ошеломлёнными. — Да, — Роксолана кивнула спокойно, словно говорила о чём‑то самом обычном. — Но ничего не вышло. — Почему? — сразу спросил Гарри. Вопрос вырвался раньше, чем он успел подумать, стоит ли его задавать. Роксолана медленно повернула голову к Сириусу. В уголках её губ мелькнула едва заметная тень усмешки. — Этот вопрос лучше адресовать нашему любителю побегать, — сказала она с подчеркнутой вежливостью, в которой сквозила тонкая насмешка. — Чтобы мне не одной отдуваться. Сириус тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам. — В шестнадцать лет я сбежал из дома, — сказал он. — Отношения с матерью у меня… мягко говоря, были не самые тёплые, — он на секунду криво усмехнулся. — Её идеи о чистоте крови доводили до безумия. Каждый разговор превращался в скандал. В какой‑то момент мне просто надоело жить в этом дурдоме, — он пожал плечами, будто речь шла о чём‑то давно решённом. — Так что я ушёл. Некоторое время жил у Джеймса и его родителей. Гарри чуть подался вперёд. — У моего отца… — тихо сказал он. Сириус посмотрел на него, и выражение его лица на секунду стало совсем другим — мягче, теплее. — Да, у твоего отца, — подтвердил он. — И надо сказать, твои бабушка и дедушка приняли меня так, будто я был их собственным сыном, — он коротко улыбнулся воспоминанию. — У них это получалось куда лучше, чем у моих. Эта мягкость в его голосе была настолько непривычной, что Гарри невольно замер. Рон тоже притих, а Гермиона смотрела на Сириуса с неожиданным вниманием. Роксолана тем временем спокойно продолжила, не давая разговору уйти в воспоминания: — На этом, собственно, наши пути и разошлись. О том, что спустя годы их семьи попытались снова устроить союз — на этот раз с младшим братом Сириуса, — она говорить не стала. — До этого года, — добавила она. В хижине на мгновение повисла тишина. — Осенью я начала замечать на территории школы одну… примечательную собаку, — продолжила Роксолана. Она слегка прищурилась, вспоминая. — Огромную. Чёрную. С виду — обычный бродяга, — она сделала короткую паузу. — Но глаза у неё были слишком умные для обычного пса. Рон хмыкнул. — И вы решили её… подкармливать? — Да, мистер Уизли, — сухо ответила Роксолана. — Иногда преподаватели тоже способны на подобные безрассудные поступки. Сириус тихо фыркнул. — Сначала я решила, что это просто бродячая собака из окрестностей, — продолжила Роксолана. — Но она появлялась слишком… выборочно: возле тропинок, ведущих к Хогсмиду, иногда возле Запретного леса. Она бросила быстрый взгляд на Сириуса. — И почти никогда там, где было много людей. — Совпадение? — осторожно спросил Гарри. — Я сначала тоже так подумала, — кивнула она. — Пока не произошло нападение на портрет Полной Дамы. Гермиона напряглась, пальцы её сжали край толстовки. — Через несколько дней я снова встретила эту собаку, — продолжила Роксолана. — Возле Гремучей Ивы. Люпин едва заметно поднял голову, взгляд стал внимательнее. — И именно тогда у меня впервые возникла мысль, — медленно произнесла она, — что за этой животной шкурой может скрываться человек. Рон вытаращил глаза. — Вы сразу догадались?! — Нет, — спокойно ответила она. — Но подозрение появилось. Слишком уж внимательно этот пёс на меня смотрел. Сириус скрестил руки на груди. — Я всегда говорил, что у меня выразительные глаза, — пробурчал он. Рон фыркнул, Гермиона закатила глаза, но промолчала. — В тот вечер я решила проверить свою догадку, — сказала Роксолана, уже не отводя взгляда от Сириуса. — И заставила его обратиться. Гарри резко выпрямился. — То есть вы… — Да, — так же ровно ответила она. — Я вынудила Сириуса Блэка снова принять человеческий облик, — на секунду замолчала, словно взвешивая слова. — А потом мы… поговорили. Она слегка споткнулась на последнем слове. Сириус внезапно коротко рассмеялся — звучно, почти по‑собачьи. — Говори как есть, — сказал он, подмигнув ей. Повернулся к ребятам. — Она встретила меня… не очень дружелюбно. — И я уже объясняла, почему! — вспыхнула Роксолана. В голосе резко прорезалось старое раздражение. — Я из‑за тебя нормально замуж выйти не могла! — Можно подумать, ты этого хотела, — лениво отозвался Сириус. Люпин резко поднял руку. Жест был короткий и точный — словно щёлкнул хлыстом. Оба мгновенно замолчали. — Продолжайте, Роксолана, — тихо сказал он. Она глубоко вдохнула, взяла паузу, вернула себе прежний спокойный тон: — В какой‑то момент Сириус обронил фразу… — произнесла она, вдумываясь в воспоминание. — Что он ни в чём не виноват. Что всё это — дело рук Питера Петтигрю, — она на мгновение остановилась. — И добавил: «Посмотри на крысу». Гарри, Рон и Гермиона почти одновременно повернулись друг к другу. Взглядом они обменялись быстрее, чем словами. — Эти слова застали меня врасплох, — продолжила Роксолана и бросила на Сириуса тяжёлый взгляд. — Настолько, что я несколько ночей подряд почти не спала. — Приятно знать, что я всё ещё произвожу впечатление, — тихо пробормотал он. Она никак не отреагировала. — Поэтому я сделала то, что в подобных ситуациях делаю всегда. Пошла в библиотеку, — закончила Роксолана. Лицо Гермионы буквально просияло. Она смотрела на преподавательницу уже по‑другому: настороженность всё ещё держалась, но сквозь неё пробивалось уважение — к человеку, который не поверил беглому преступнику на слово и пошёл искать доказательства сам. — Я перерыла архивные записи, старые отчёты, газетные вырезки, — сказала Роксолана. — Даже надавила на пару знакомых в Министерстве. На этих словах Сириус невольно повернул голову и посмотрел на неё — чуть удивлённо, даже внимательнее, чем раньше. Она уловила взгляд и слегка приподняла бровь. — Что? Я историк, — спокойно пояснила она. — Моя работа — проверять источники и сверять данные, а не верить первой попавшейся версии. Сириус тихо хмыкнул, но промолчал. — Так вот, — продолжила Роксолана, — чем глубже я копала, тем страннее всё это выглядело. Дело Сириуса велось… скажем так, не очень чисто. Слишком много несостыковок и странных формулировок. И чем дальше я читала, тем чаще ловила себя на мысли: а что, если он просто оказался удобной жертвой обстоятельств? Она ненадолго умолкла, взгляд слегка ушёл в сторону, словно она возвращалась к тому моменту, когда эта мысль впервые стала не просто подозрением, а почти убеждением. — После этого я довольно долго пыталась попасть в тайный проход под Гремучей Ивой, — призналась она. — Безуспешно, - она вздохнула, уголки губ чуть дрогнули. — Пока мне не помог один наш общий знакомый. Очень умный рыжий кот. Её взгляд опустился вниз — на кота, который вился у ног Гермионы, время от времени нетерпеливо дёргая хвостом. — Глотик! — сразу сказала Гермиона, даже немного выпрямившись. — Сириус говорил, что он ему помогал. — Да, именно он, — кивнула Роксолана. — Честно говоря, сначала я не поняла, чей он. Он просто появлялся там, где мне нужно, и вел себя слишком осмысленно для обычного кота. Но после нашего с тобой разговора всё стало ясно. Ты тогда упомянула его… и заодно крысу мистера Уизли, — она перевела взгляд на Рона. — После этого картинка у меня в голове наконец сложилась. Роксолана снова замолчала. На этот раз пауза затянулась. Она слегка сжала пальцы, будто перебирала в памяти события и решала, чем стоит делиться вслух. — В общем… — наконец сказала она. — Я немного помогала Сириусу. Не сразу, разумеется. Сначала он вёл себя крайне подозрительно. Постоянно настороже, на вопросы отвечал уклончиво, на контакт шёл… мягко говоря, неохотно. — Она меня опоила сывороткой правды, — еле слышно прошептал Сириус стоящему рядом Люпину. — Потрясающая женщина, правда? — Я вообще‑то всё слышу, Блэк, — не оборачиваясь, сказала Роксолана. Теперь она всё‑таки посмотрела на них. В её взгляде смешались лёгкое раздражение и почти незаметная ирония. Сириус тут же сделал вид, что его вдруг заинтересовал потолок. — Тем не менее, — продолжила она, — в конце концов я ему поверила. Помогала, чем могла. Иногда приносила еду, иногда вещи. Ничего грандиозного, но всё же, — она на секунду задержала взгляд на Сириусе. — Только вот за всё это время он так и не решился честно рассказать мне, как собирается выманивать крысу из Хогвартса. Сириус неловко почесал в затылке, опустив глаза. — Меня окончательно напугало его безрассудство после нападения на Рона в апреле, — тихо сказала Роксолана. — После этого я решила, что с меня достаточно, и оборвала все контакты. В хижине повисла короткая, тяжёлая тишина. Сириус снова посмотрел на неё и ещё раз почесал затылок — на этот раз более виновато. Он явно искал слова — и никак не мог их выбрать. — И за это… я прошу у тебя прощения, — Сириус чуть запнулся на середине фразы, но всё‑таки договорил. Роксолана скептически подняла одну бровь, глядя на него испытующе, словно проверяла, не шутка ли это и не очередная ли его уловка. — Я серьёзно, — поспешно добавил он, заметив её реакцию. — Это не просто слова. — Он редко извиняется, — спокойно заметил до этого молчавший Люпин, слегка повернув голову к Роксолане. В голосе не было ни насмешки, ни пафоса — просто спокойный факт. — Особенно перед девушками. Так что… это действительно кое‑что значит. Роксолана перевела на него взгляд. Теперь, когда её внимание переключилось, она вдруг осознала, что Люпин за всё время практически ни разу по‑настоящему не удивился. Он слушал внимательно, не перебивал, но при этом выглядел слишком собранным, почти невозмутимым, как человек, который не открывает для себя ничего нового. Она чуть прищурилась, изучая его лицо. — Ты всё знал, верно? — тихо спросила она, без обвинения, но предельно прямо. Люпин кашлянул, будто выигрывая себе секунду. — Кхм… я случайно увидел тебя на карте мародёров, — признался он, слегка наклонив голову. — На какой карте? — нахмурилась Роксолана. В её голосе было не только непонимание, но и скрытое недовольство тем фактом, что её могли наблюдать, не сказав ни слова. — Это долго объяснять, — мягко сказал Люпин, чуть смягчив выражение лица. — Ребят мы уже ввели в курс дела, и, думаю, Сириус потом расскажет тебе всё подробно, с самого начала, — он слегка повернул голову в сторону Рона, давая понять, что сейчас у них есть задача поважнее. — А сейчас нам, полагаю, пора заканчивать со всеми объяснениями. Иначе наш друг не выдержит. Сириус и в самом деле уже почти не слушал разговор. Его взгляд был прикован к тому, что Рон держал в руках, настолько напряжённо и яростно, будто от этого зависела вся его жизнь. Роксолана проследила за этим взглядом, снова прищурилась, пытаясь в полумраке хижины рассмотреть, что именно так сильно привлекло его внимание. И вдруг её осенило. — Крыса! — сорвалось у неё громче, чем она собиралась. Она тут же слегка поморщилась, будто сама удивилась тому, насколько открыто прозвучала её эмоция, и быстро взяла себя в руки, выпрямившись и вернув голосу привычную собранность. — Это он… да? — уточнила она уже гораздо спокойнее, переведя взгляд с животного на Сириуса. — Верно, — тихо сказал Сириус, не сводя глаз с отчаянно извивающегося комочка в руках Рона. В его голосе звучала жёсткая уверенность, смешанная с долгим, выстраданным нетерпением. — И у нас остался только один способ выяснить, что произошло на самом деле, — он сделал шаг вперёд, почти бесшумно, словно боялся спугнуть свою цель. — Рон… дай сюда крысу. Рон сжал пальцы на крысиных боках и осторожно посмотрел на бывшего узника — взгляд испуганный, но твёрдый. — Вы… вы правда собираетесь что‑то с ним сделать? — Пока решаю, — протянул Сириус, в голосе мелькнула знакомая мрачная усмешка. — Но одно ясно точно: мы сделаем с ним то же, что Роксолана сделала со мной, — он кивнул в сторону девушки, наблюдающей за сценой со скрещёнными на груди руками. — Заставим его обратиться в человека. — Если это и правда анимаг, то ничего страшного с ним не случится, — мягко сказал Люпин, бросив успокаивающий взгляд на Рона. Тот сглотнул, колеблясь ещё пару секунд, но всё‑таки протянул Люпину Коросту, крепко удерживая её, чтобы она не вцепилась ему в пальцы. Крыса дёргалась с такой яростью, будто в ней заключили бурю. Рону пришлось буквально удерживать её изо всех сил. Сириус шагнул ближе к другу. Роксолана заметила, как он крепче сжал палочку, но задавать вопросы сейчас не стала. Вместо этого она сделала шаг в сторону детей — ближе, чем нужно, но достаточно естественно, чтобы не выдать тревоги. Она краем глаза увидела, как Сириус незаметно стёр влагу под ресницами — едва заметным движением пальцев, будто случайно. Сердце у неё болезненно ухнуло вниз. Она провела рядом с ним слишком много времени за этот год, чтобы не понимать, что происходит у него внутри сейчас. Сириус и Люпин произнесли заклинание. Крыса, отчаянно извиваясь, попыталась вырваться и спрыгнуть, но резко замерла, зависнув в воздухе. Тело начало выгибаться, расти, расплываться, словно становилось чужим самому себе. Зрелище было неприятным — не из-за магии как таковой, а из-за болезненной неестественности самого процесса: лапы вытягивались, превращаясь в пальцы, позвоночник выгибался, шёрстка исчезала клочьями. Через несколько мгновений перед ними стоял маленький, жалкий человечек. Лысеющий, с блёклыми, неприятно блестящими глазами. В нём всё ещё оставалось что‑то животное — поза, дёрганые движения, то, как он прижимал руки к груди. Живоглот, сидевший у ног Гермионы, резко зашипел, шерсть на загривке встала дыбом. Он метнулся вперёд, но Роксолана перехватила его на полпути, прижимая к себе. Рыжий зверь пару раз царапнул её руку — скорее из возмущения, чем всерьёз, — но вскоре замер, лишь низко рыча. — Ну здравствуй, Питер, — тихо произнёс Люпин. В его голосе не было злости, только тяжёлая усталость. Петтигрю озирался по сторонам — мелкими, дёргаными движениями, как загнанное животное. — Сириус… Римус… — его голос звучал визгливо, неприятно тянулся. — Мои старые… друзья… Роксолана долго всматривалась в его лицо — мелкие черты, неестественная сутулость, цепкие глаза. И вдруг воспоминание вспыхнуло ярко, почти с болью. — Так я его видела! — выдохнула она, скорее удивлённо, чем испуганно. Все трое мужчин обернулись. Люпин и Сириус смотрели на неё с ожиданием, Петтигрю — с ужасом, таким чистым и мгновенным, что стало понятно: он узнаёт её. И понимает, что скрываться больше негде. — Где? — спросил Люпин, тихо, но напряжённо. — Я не знаю, почему не вспомнила это раньше, когда смотрела вашу общую фотографию… — Роксолана шагнула ближе, взгляд её был колючим. — Но я чётко помню его в Мэлфой‑мэноре. И да — он Пожиратель смерти. Слова упали в тишину тяжело, как камень. Правда наконец обрела форму — ясную, однозначную. И дети, до этого метущиеся между слухами, опасениями и догадками, вдруг увидели всё так, как есть: Сириус не был предателем. Предатель стоял прямо перед ними. — Я… я не понимаю… — жалобно пролепетал Питер, дрожа так мелко, будто сам собирался рассыпаться. — Я впервые вижу эту мисс. — Мисс-то ты, может, и видишь в первый раз, — усмехнулся Сириус, холодно, без веселья. — А вот она тебя видела раньше у себя дома. Интересно, как же так вышло? — Он околдовал её! — завыл Петтигрю, хватаясь за любую ложь, лишь бы уйти от разговора. — Он владеет тёмной магией, такой… такой, о какой вы и не слыхивали! Его обучал… сами-знаете-кто! Роксолана даже приподняла брови — наглость Питера впечатляла. — Это меня он околдовал? — медленно произнесла она, взглянув на Живоглота, уютно устроившегося у неё на руках. Тот недовольно зарычал, будто подтверждая абсурдность сказанного. — Тебя, выходит, тоже? Сириус на этом лопнул. До этого он держался как мог, но обвинения в адрес его самого оказались тем, что окончательно сорвало остатки самообладания. — Это меня, по-твоему, Волан-де-Морт обучал? — спросил он, и голос его был опасно спокойным. Петтигрю передёрнуло всего, словно от холодной воды. — Что, страшно слышать имя своего хозяина? — продолжил Сириус. — Помнится, остальные Пожиратели были тобой далеко не довольны. — Я… я… не понимаю… — пробормотал Питер, голос дрожал, глаза метались. — Ты ведь прятался не от меня, — тихо, почти буднично сказал Сириус, делая шаг вперёд. — От своих. Я в Азкабане не глох. Там только и было разговоров об одном хитреце, который всех провёл и исчез. И далеко не все Пожиратели сидят в тюрьме, — он скользнул взглядом по Роксолане. Она встретила его взгляд спокойно — ни оправданий, ни страха. Питер что-то бессвязно лепетал — «помешательство», «бред» — но Роксолана заметила другое: его взгляд раз за разом возвращался к двери. Он искал путь к бегству. Всей кожей это чувствовал. Гермиона нерешительно выступила вперёд из-за Роксоланы — осторожно, но с решимостью, свойственной только ей. — Профессор Люпин, — сказала она, с трудом удерживая голос ровным. — Но ведь Короста… Он три года жил в спальне у Гарри. Если он работал на Сами-знаете-кого… почему он ни разу не попытался сделать ему что-то? Питер уже было открыл рот, чтобы ухватиться за эту мысль как за спасение, но взгляд Люпина и взгляд Сириуса одновременно обрезали его надежду. Он захлопнул рот, съёжившись, будто его окатили кипятком. — Я объясню, — Сириус произнёс это спокойно, но в голосе прозвучала твёрдость, от которой дети невольно напряглись. — Убивать мальчишку под носом у Дамблдора — это было бы чистое безумие. Если бы Тёмный Лорд вернулся, он всё равно узнал бы о Гарри от семьи Уизли… и тогда Питер смог бы без лишнего шума снова приползти к своему хозяину. Роксолана на секунду задумалась, глядя на него в упор, затем чуть склонила голову набок: — Сириус, — сказала она. В её голосе не было ни робости, ни обвинения — только спокойный интерес. Сириус сразу ответил ей внимательным взглядом. — Как ты выбрался из Азкабана? Ты ни разу толком не говорил об этом. Я ничего не пропустила? Люпин слегка нахмурился, Гермиона прикусила губу, Рон сжал палочку так, будто она могла дать ответ вместо Сириуса. Никто не возразил — вопрос висел в воздухе давно. Сириус некоторое время молчал, всё ещё глядя на Роксолану. Взгляд его потяжелел. — Честно? — медленно сказал он. — Я до конца сам не понимаю. Думаю, меня спасло то, что я не мог забыть: я невиновен. Эта мысль держала меня, когда остальное разваливалось. Он на мгновение отвёл глаза, будто что-то вспоминал очень далёкое и очень неприятное. — Когда становилось совсем плохо, — продолжил Сириус, — я превращался в собаку. Дементоры этого не замечали. Они чувствовали, что мои эмоции в такие моменты становятся… не совсем человеческими, и, наверное, решили, что я просто, как остальные, сползаю в безумие. Он усмехнулся коротко, без радости — скорее от горькой иронии. — А летом… — Сириус сжал пальцы, вспоминая. — Я увидел газету. На фотографии — семья Уизли. И там… Питер. Маленькая крыса без одного пальца на чужом плече. Тогда я понял, что он в Хогвартсе. И что сидеть дальше в Азкабане — значит позволить ему продолжать притворяться жертвой. Он повернулся к Гарри, словно собираясь сказать самое главное за всю свою жизнь. — Я не предавал Лили и Джеймса, — произнёс он хрипло, но твёрдо. — Лучше бы умер сам. Гарри… это правда. Гарри нервно сглотнул, перевёл взгляд на друзей — будто искал у них подтверждение тому, что слышит. Рон нахмурился, Гермиона едва заметно кивнула. Гарри выдохнул и тоже кивнул. Он поверил. Для Петтигрю это был удар. Всё. Кончено. Никто здесь больше не питает к нему иллюзий. Он, дрожа, подполз ближе к Сириусу, пытаясь ухватиться за его ногу — жалкая тень человека. Роксолана ощущала к происходящему почти физическое отвращение: как низко может пасть тот, кто называл себя другом? — Сириус… это же я… — завыл Питер, голос сорвался. — Твой друг. Ты ведь не станешь… Сириус отдёрнул ногу так, будто коснулся чего-то грязного. Питер повалился на пол. Роксолана едва удержалась от холодного всхлипа — наглость Петтигрю переходила все границы. Этот человек засадил Сириуса за решётку, а теперь умоляет о прощении, к которому не имеет ни малейшего права. Сириус явно думал так же. — Грязи из-за тебя на моей мантии и так хватает, — рявкнул он. — Римус! — взвизгнул Питер, разворачиваясь к Люпину и извиваясь перед ним, пытаясь быть жалче, чем способен любой живой человек. — Ты же не веришь ему… Сириус не сказал тебе, что они переменили план? — Нет, — спокойно откликнулся Люпин, глядя поверх его головы. — Он тогда думал, что шпион — я. — Прости меня, Римус… — тихо сказал Сириус. Не оправдываясь — признавая боль прошедших лет. — О чём разговор, Бродяга? — ответил Люпин так же тихо, закатывая рукава — не для драки, а будто собираясь наконец снять груз с плеч. — Ты тоже прости меня. Сириус чуть улыбнулся — коротко, устало. И тоже закатал рукава, почти автоматически. Два старых друга, возвращающихся к тому, кем были до всего. Питер понял, что дальше его ждёт конец. Он резко сменил тактику — метнулся к Рону и Гермионе. Прижал руки к груди, завыл, пытаясь вызвать жалость. Рон, в глазах которого образ «Коросты» окончательно рухнул, не стал церемониться: оттолкнул предателя ногой — грубо, но честно. Гермиона растерялась, не зная, что делать, и сделала шаг назад. Роксолана мягко положила ей руку на плечо и отодвинула ближе к себе. Питер понял, что от них помощи не будет, и, что показательно, обошёл Роксолану стороной. Он ясно видел, что она на стороне Сириуса. Оставался последний вариант: Гарри. Он рванулся к мальчику, вцепился в него, рыдая и бормоча бессвязные просьбы о пощаде. Гарри застыл, как человек, которого внезапно схватили чужие руки. Сириус и Люпин переглянулись — и вдвоём отцепили Петтигрю. Гарри молчал. В его взгляде шла внутренняя ломка — мысли сталкивались, рушились, собирались заново. — Вы собираетесь его убить? — спросил он ровно, без дрожи, но слишком тихо. Питер застонал так жалобно, что стало ясно — он услышал именно то, чего боялся. Все перевели взгляд на Сириуса. Тот неожиданно посмотрел на Роксолану. Она нахмурилась, не понимая, что он ищет в её глазах. — Помнишь наш разговор? — спросил он негромко. Роксолана медленно кивнула. Да. Их последний разговор о Питере. Она поняла: Сириус всё-таки испытал чувство вины за то, что своими действиями они невольно довели Петтигрю до такого состояния. — Спасибо, — тихо сказал он ей, уже поворачиваясь к Люпину. — Убивать я его не буду. Грязь на руки брать не хочу. Честно говоря, несколько месяцев назад я жил этой мыслью. Но сейчас… хочу другого правосудия. Люпин кивнул, коснувшись его плеча. — Вы хотите, чтобы он отвечал перед Министерством, — догадалась Гермиона. — Именно, — подтвердил Сириус. — Только так я смогу стать свободным по-настоящему. И смогу сделать для Гарри всё, что должен. Он улыбнулся Гарри — тепло, почти робко. Гарри ответил, хоть и немного неуверенно. Сириус поднял палочку. Верёвки вылетели и обвили Петтигрю, который жалобно завыл. — И откуда у тебя палочка? — наконец спросила Роксолана. Сириус мотнул головой в сторону кровати. Роксолана до этого почти не обращала внимания на кровать, но теперь присмотрелась. Из‑под края свисали чьи‑то ботинки. Ещё мгновение — и она узнала мантию. — Что вы сделали? — она резко повернулась к мужчинам. — Зачем вы его оглушили? — Мерлином клянусь, мы здесь ни при чём, — невозмутимо ответил Сириус. В уголках его губ мелькнула тень усмешки. — Это всё эти дети. Роксолана перевела взгляд на Гарри и Гермиону. Оба немедленно уставились в пол. Гарри неловко шаркнул носком ботинка, Гермиона начала теребить край мантии — вид у них был такой, словно они уже готовились выслушать длинную и крайне неприятную нотацию. Роксолана несколько секунд молча смотрела на них. Брови медленно поползли вверх. Она шумно выдохнула, явно пытаясь подобрать слова… но в итоге только махнула рукой. — Потом поговорим, — коротко сказала она. Тем временем Сириус снова поднял палочку. — Инкарцеро. Верёвки вылетели из её кончика и обвили Снейпа, крепко притянув его руки к бокам. Тот даже не пошевелился. Люпин наклонился, проверил пульс у него на шее, затем слегка коснулся палочкой виска, пробормотав тихое диагностическое заклинание. — Жив, — спокойно сказал он, выпрямляясь. — И крепко оглушён. Вскоре они выбрались из тоннеля и осторожно поднялись по толстым корням к основанию Гремучей ивы. Живоглот, уверенно шедший впереди, подпрыгнул и ткнулся лапой в выступ на стволе. Дерево, ещё мгновение назад бешено размахивавшее ветвями, сразу замерло. Сириус выбрался наружу первым. Он огляделся, затем протянул руку Гарри, помогая ему подняться, после — Роксолане и остальным. Ночь встретила их прохладным ветром и густой темнотой. Где‑то далеко за холмом горели окна Хогвартса — крошечные золотые точки в чернильном небе. — Гарри, — негромко сказал Сириус. Мальчик сразу понял, что тот обращается именно к нему, и подошёл ближе. Роксолана заметила это краем глаза, но осталась чуть в стороне. Им явно нужно было поговорить. Сириус некоторое время молчал, будто подбирая слова. — Метлу… «Молнию»… — наконец сказал он. — Это был мой подарок. Гарри моргнул, не сразу осмыслив услышанное. — Твой? — Я слышал, как ты летаешь. И видел один матч. Ты держишься на метле почти так же, как Джеймс. Он бы страшно этим гордился. Гарри перевёл взгляд в сторону. У края поляны стояла Роксолана, тёмный женский силуэт на фоне ночного неба. И вдруг всё стало на свои места. — Значит… она помогла? — тихо спросил он. Роксолана уловила обрывок разговора — слова «метла» и «я послал». Этого оказалось достаточно, чтобы понять, о чём речь. Она отвернулась и сделала вид, что рассматривает неровную кору дерева. — Роксолана, — позвал Сириус. — Подойди на секунду. Она обернулась и подошла, чувствуя странное, почти неловкое ожидание. Остановилась рядом: Гарри по одну сторону, Сириус — по другую. Сириус вдруг посмотрел на её руку, словно вспомнив о чём‑то, и снял с запястья тонкий кожаный браслет. — Кажется, это всё-таки должно быть у тебя, — сказал он чуть тише. — Если ты, конечно… не против. Он протянул украшение, но не спешил надевать — будто давая ей возможность отказаться. Роксолана на мгновение растерялась. — Я… — она слегка качнула головой, собираясь с мыслями. — Нет, я не против. Тогда Сириус осторожно взял её за руку и застегнул браслет на её запястье. Его пальцы двигались удивительно аккуратно — почти бережно. Роксолана невольно опустила глаза. Гарри стоял рядом и изо всех сил старался сохранить серьёзный вид. Получалось плохо. «Ну да…» — подумал он, наблюдая за ними. — «Ещё немного — и эти двое точно начнут вести себя как настоящая семья». В этот момент тишину прорезал странный звук — низкий, глухой, совсем не похожий на человеческий голос. Он прошёл по поляне холодной дрожью. Сириус резко повернулся к Люпину. — Римус… Люпин поднял голову. Его глаза потемнели, и в них мелькнуло что‑то звериное. Сириус выругался сквозь зубы. — Уходите. Сейчас же. — Что происходит? — спросила Роксолана, нахмурившись. Гарри уже смотрел на Люпина, широко раскрыв глаза. — Он… — Гарри сглотнул. — Он оборотень. Роксолана резко перевела взгляд на Люпина. — Оборо… Но договорить она не успела. Люпин согнулся, словно от внезапной боли. По его телу прошла судорога. — Быстро! — рявкнул Сириус. Он шагнул вперёд — и в следующий миг его тело вытянулось, изменилось, расплылось в движении. На траву мягко приземлился огромный чёрный пёс. Роксолана среагировала мгновенно. Она резко подтолкнула детей в сторону замка. — Бегите! Быстро! Пока все были заняты Люпином и Сириусом, Питер Петтигрю улучил момент. Его тело дёрнулось, сжалось — и через секунду в траве мелькнула серая крыса. Она юркнула между корней и исчезла в темноте раньше, чем кто‑то успел это заметить. Гарри, Рон и Гермиона побежали к замку, спотыкаясь о камни и выступающие корни. Роксолана отступала за ними, пятясь и удерживая палочку направленной на плывущее рядом тело Снейпа, чтобы никто не отстал. Первым замедлил шаг Гарри. Сначала он только прислушался. Потом остановился совсем. Из леса донёсся протяжный волчий вой. Ему ответил короткий, болезненный собачий скулёж. — Там Сириус, — выдохнул Гарри. — Я не могу уйти. Он резко рванулся вперёд. Роксолана попыталась схватить его за плечо, но он ловко вывернулся и уже через секунду мчался обратно к лесу. На мгновение она закрыла глаза. В голове мелькнул целый ряд слов, которые она никогда не позволила бы себе произнести вслух. Роксолана быстро оглянулась. Рон и Гермиона стояли растерянные, рядом в воздухе покачивалось бессознательное тело Снейпа. Она коротко кивнула Гермионе. Девочка сразу подняла палочку, подхватывая заклинанием тело профессора. — Бегите к замку, — твёрдо сказала Роксолана. — И зовите учителей. Немедленно. Не дожидаясь ответа, она развернулась и побежала вслед за Гарри. Но, добежав до края обрыва у озера, она вдруг резко остановилась. Что‑то изменилось. Воздух становился тяжелее и холоднее. По спине пробежал знакомый ледяной холод. Роксолана медленно подняла голову. У линии леса появились тени. Высокие, тонкие, словно вырезанные из самой темноты. Они скользили над травой бесшумно, но неумолимо. Дементоры. — Нет… — выдохнула она. Их было слишком много. Не несколько — целая линия чёрных фигур, медленно движущихся к озеру. Туда, где между деревьями метались три силуэта: Люпин, огромный чёрный пёс и Гарри, который уже едва держался на ногах. Роксолана быстро оглянулась. Рон и Гермиона были уже далеко, почти у замка. Значит, отвлечь их могла только она. Её пальцы сами нашли амулет на шее. Она прекрасно понимала, что делает. И чем это может закончиться. Но времени на сомнения не было. — Ладно… — тихо сказала она, почти беззвучно. — Тогда возьмите моё. Она сорвала амулет с шеи. И позволила силе вырваться наружу. Сначала воздух вокруг вспыхнул мягким золотистым светом. Потом сияние резко усилилось, словно кто‑то разжёг невидимое пламя. Дементоры остановились. Первый из них дёрнулся и отпрянул, будто налетел на прозрачную стену. За ним замерли остальные. Свет разрастался. Роксолана чувствовала, как изнутри что‑то уходит — быстро, неудержимо. Пальцы холодели, а в груди, наоборот, разливалось горячее, почти болезненное тепло. Ветер растрепал её волосы. И вдруг они начали светиться. Сначала едва заметно. Потом ярче — словно каждая прядь превратилась в тонкую золотую нить. Дементоры начали отступать. Один из них попытался приблизиться — и тут же отшатнулся, словно обожжённый. Но вместе с этим светом Роксолана чувствовала, как быстро уходит сила. Ноги становились тяжёлыми. Пальцы дрожали. Мир вокруг начал расплываться. «Ещё немного…» — подумала она. — «Ещё чуть-чуть. Ради них». Свет вспыхнул в последний раз — ярко, ослепительно. Чёрная линия дементоров дрогнула и медленно поплыла назад, растворяясь в темноте. И в тот же миг всё закончилось. Тепло исчезло, а внутри осталась только пустота. Колени подогнулись. Земля под ногами накренилась, словно мир внезапно сдвинулся в сторону. «Кажется… я всё-таки переборщила», — успела подумать Роксолана. Она шагнула назад — и не почувствовала под ногой земли. Нога скользнула по влажной глине. Роксолана покатилась по краю склона, вяло пытаясь за что‑нибудь ухватиться, но пальцы лишь скользнули по траве и корням. И через секунду ночь сомкнулась над ней, когда её тело исчезло в темноте глубокого обрыва.