Дар Роксоланы

Роксолана ещё никогда в жизни не испытывала подобного разочарования. По крайней мере, в тот момент, когда к ней в комнату вошла Макгонагалл и ровным, но напряжённым голосом сообщила о повторном нападении Сириуса, ей точно казалось, что таково оно и есть. Она стремительно зашла обратно в спальню и начала судорожно искать мантию, будто надеясь спрятать внезапно дрожащие руки среди складок ткани. Она внутренне шикнула на себя — трястись из‑за Блэка, ну надо же. Но колкость к себе самой не помогла. Заметив, что Минерва стоит неподвижно, она всё же подняла глаза: та опустилась на стул и прикрыла лицо ладонью, позволяя себе слабость, на которую Роксолана бы ни за что не пошла при свидетелях. И всё же именно это движение — такая чистая человеческая растерянность — заставило Роксолану действовать почти автоматически. Натягивая мантию прямо поверх ночной рубашки, совершенно не заботясь о приличиях, она быстрым резким жестом открыла ящик комода, достала маленький флакон с оставшимся на дне успокаивающим зельем, наколдовала в стакан воду и уверенно протянула его Макгонагалл. — Пейте, Минерва. Остатки, конечно, но, поверьте, сейчас они нужны вам куда больше, чем мне. — Голос её звучал ровно, холодно, но в этой ровности ощущалась твёрдая поддержка. Макгонагалл подняла взгляд — уставший, благодарный — но сил произнести хоть слово всё равно не нашла. Она молча взяла стакан, одним глотком выпила, будто давно этого ждала, и медленно поднялась. — Идёмте, леди Малфой, — произнесла она уже собраннее. — Как я сказала, нам нужно спуститься в Большой зал. И да, вы правильно поняли: теперь нельзя разъединяться. Они вышли из комнаты. Замок уже не спал: портреты нервно переглядывались, изредка можно было заметить преподавателей, проходящих мимо с напряжёнными лицами. Очевидно, они уже снова делали обход. Всё, как в прошлый раз. Роксолана всё‑таки не выдержала и полюбопытствовала: — Так… — она протянула слово, будто пробуя его на вкус, — что произошло на этот раз? Секунду ей казалось, что ответа не будет вовсе: Минерва хмуро поджала губы, шла вперёд, постоянно бросая тревожные взгляды по сторонам, словно ожидала, что сама тень может внезапно ожить. Но потом всё же вздохнула, замедлила шаг и аккуратно взяла Роксолану под локоть, словно закрепляя их союз. — В этот раз всё куда хуже, — тихо произнесла она. — У него оказались пароли от гостиной Гриффиндора. Портрет этого… недисциплинированного сэра Кэдогана его пропустил. Даже не задался вопросом, что взрослому, незнакомому мужчине понадобилось в школьной спальне. — Великолепно, — сухо бросила Роксолана, едва заметно фыркнув. — Гениальная безопасность. Она слушала дальше, уже полностью сосредоточившись. — Он почти напал на Рона Уизли, — продолжала Макгонагалл, и в её голосе дрогнул металл. — Мальчик проснулся и увидел над собой фигуру с ножом. — С ножом?! — воскликнула Роксолана. — Вы уверены в этом? — Уизли может быть и склонен преувеличивать, однако в данной ситуации я ему доверяю. К счастью, Блэк не успел ничего сделать… Последнюю фразу Роксолана едва уловила. В данный момент она явно почувствовала, как у неё шевелятся волосы на голове. В одну секунду она поняла всё: и зачем Сириус пробрался в гостиную, и почему именно к кровати друга Поттера, и что это могло значить. Но понимание совершенно не облегчило ощущения. Если честно, наоборот. Внутри всё сжалось, словно от холода, хотя по спине будто пробежался жар. Непредсказуемость Блэка, его отчаянные, почти безумные шаги — они внезапно начали пугать её сильнее, чем она готова была признать. И одновременно вызывали глухой, раздражённый гнев. Как смел. Как осмелился довести всех до этого состояния. — Он совсем лишился разума, — тихо произнесла она, больше себе, чем Минерве. — И что хуже — теперь никто не знает, чего ждать дальше. И впервые за весь путь её голос дрогнул не от страха — от ярости, смешанной с ледяным разочарованием. В эту ночь в замке снова никто не спал. Дамблдор собрал всех преподавателей в Большом зале и объявил, что как минимум по одному из них сегодня будет находиться в каждой из гостиных факультетов. Остальные же вновь отправились шататься по коридорам, залам и даже под лестницами, заглядывая в каждый тёмный уголок в поисках сбежавшего «преступника», который, казалось, обладал талантом растворяться в воздухе. Роксолане досталась, по её очень скромному, но весьма категоричному мнению, самая беспокойная точка — башня Гриффиндора. Прекрасно, подумала она, только её сюда и не хватало. Однако, когда она вошла внутрь, её ожидала картина, которую даже её богатое воображение не смогло бы заранее подкинуть: все семь курсов одного факультета, словно по волшебству, набились в гостиную. Дети сидели плотной разноцветной массой на диванах, пуфиках, подоконниках, даже на полу, и явно боялись отходить друг от друга дальше, чем на вытянутую руку. Увидев её, они заметно оживились — хоть кто-то взрослый, хоть какая-то иллюзия безопасности, пусть даже и в холодном обрамлении её ледяного взгляда. Тот факт, что в башню пришла именно Роксолана, а не Макгонагалл, слегка их смутил, но, похоже, работа фантазии уставших детей быстро уверила их, что взрослый — это уже хорошо. — Профессор Макгонагалл помогает искать преступника, — произнесла Роксолана спокойным, ровным тоном, хотя внутри она понимала, что сейчас похожа скорее на мрачного ангела, чем на утешителя. Она мягко приобняла нескольких первокурсниц, которые испуганно прижались к её груди, словно к ледяной, но надёжной крепости. Фред и Джордж, пользуясь моментом, подпрыгнули, словно пружины, и моментально освободили для неё диван, отвесив синхронный полушутливый поклон. — Кажется, вы впервые в нашей гостиной, профессор, — объявил Фред, приподнимая бровь. — Позвольте нам провести вам краткую экскурсию! — добавил Джордж, уже принимаясь изображать гида. Роксолана прекрасно знала эту гостиную. Ещё в студенчестве она приходила сюда отмечать дни рождения своих приятелей, и от тех вечеров у неё остались… ну, довольно яркие воспоминания. И всё же в этот момент она решила промолчать, давая близнецам возможность разряжать обстановку так, как они это умели — пусть дети смеются, пусть забывают, хотя бы на несколько минут. На рассвете в гостиную спустилась Макгонагалл — серее обычного, усталая, но всё ещё несгибаемая. Она окинула детей быстрым взглядом и сказала: — Блэк снова ускользнул. «Конечно, ускользнул», — холодно отметила про себя Роксолана, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна язвительности. — «В образе мокрой псины». На следующий день новые меры безопасности обрушились на замок, как град. Профессор Флитвик с упорством часового мастера обучал главные двери распознавать Блэка по увеличенному портрету, который теперь висел во всех проходах и выглядел так, будто вот-вот начнёт выть. Филч метался по коридорам и заколачивал любые подозрительные щели и мышиные ходы, ворчал на всех подряд и уверял, что если бы ему дали волю, он бы давно поймал «этого зверюгу». Сэра Кэдогана без лишних церемоний уволили — его портрет был с шумом снят и отправлен обратно на пустынную площадку восьмого этажа, где он, вероятно, снова начал бросаться вызовами мусорным ведрам. На вход в башню Гриффиндора вернулась Полная Дама — сияющая после реставрации, но всё ещё нервная до дрожи в раме. Она долго тряслась, разглаживая складки своего платья, и, тяжело вздыхаю, согласилась вернуться к обязанностям только при одном условии: ей предоставят дополнительную охрану. Для неё наняли двух грозных троллей, которые целыми днями маячили в коридоре, хмурились, хрюкали и мерялись дубинками. Каждый их шаг был похож на миниатюрное землетрясение. Роксолана, наблюдая за этим, лишь холодно приподняла уголок губ — пусть и едва заметно. Она не забывала о зачарованной монете, которую держала теперь при себе, словно нежелательный талисман. И, разумеется, не забывал о ней и Сириус — ежедневно, с пугающей настойчивостью, он забрасывал её короткими, нервными сообщениями: «Когда ты придёшь?», «Ты жива?», «Ответь». — Как будто он не понимает, — глухо бросила Роксолана в пустоту, словно пытаясь проговорить застывшую в груди злость. — Совсем ополоумел, честное слово. Она была искренне зла на Сириуса. И одновременно — на саму себя, на собственную беспечность, на то, что позволила себе хоть немного расслабиться рядом с человеком, чья жизнь состояла из пепла, лжи и вечного бегства. Если признаться самой себе, она ощущала себя обманутой дурой. Ей казалось, что они с ним, при всей их странной, почти невозможной связи, наконец-то нашли какую-то точку взаимопонимания. Не дружбу, нет — слишком громко, слишком опасно. Но… нечто. Нечто, чего ей порой даже не хватало. Он ведь начал раскрываться перед ней, как не делал, кажется, ни с кем с момента заключения. Он рассказал ей о своих школьных годах, смеялся с трудом, но всё же смеялся. Он слушал её объяснения о Питере Петтигрю так внимательно. Ей думалось, что ещё немного, только чуть-чуть, и они подойдут к какой-то общей черте, что после того случая с матчем он понял, что не стоит так поступать. Но, увы. Ничего подобного не случилось. Реальность, как всегда, оказалась менее романтичной, чем её воображение. В один из дней Роксолана всё же не выдержала. Долго ждать и молчать стало невыносимо. Она прошмыгнула к Гремучей иве днём — впервые за всё это время. Ночью теперь из замка выйти было невозможно, но, по большому счёту, ночные прогулки ей больше и не были нужны. Когда она вошла внутрь, Сириус с удивлением рывком поднялся с пола, на котором до этого сидел, прислонившись к стене. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение, но она сделала вид, что не заметила. Роксолана медленно оглядела затхлые, мрачные стены убежища, сморщила нос, после чего вскинула подбородок, словно надевая новый слой холодной брони, и прошла внутрь гордо, с достоинством леди. Она демонстративно не смотрела на Блэка, хотя прекрасно чувствовала его взгляд — цепкий, голодный до её присутствия, следящий за каждым её движением. — Александра, — наконец нарушил он молчание. Голос его прозвучал хрипло. Так у него часто случалось после её долгих отсутствий, и ему не с кем было разговаривать. — Ты всё-таки пришла, — повторил он чуть мягче, словно надеясь, что она отреагирует. Роксолана медленно обернулась, взгляд у неё был ледяной, ровный, абсолютно контролируемый, но внутри кипело так, что, казалось, стены вот‑вот треснут. — Да. Пришла. Чтобы посмотреть тебе в глаза и убедиться, что ты действительно окончательно свихнулся, — произнесла она спокойно, даже слишком спокойно, будто каждое слово проходило через фильтр холодного презрения. Сириус дернулся — коротко, резко, будто она ударила его кулаком, а не голосом. Он уже давно отвык от подобного тона в ее голосе. Да и никогда прежде она не разговаривала с ним настолько холодно, даже в их первую встречу. — Я… я не делал этого ради глупостей, — выдавил он, шагнув к ней, будто надеясь сократить расстояние, будто оно и было причиной всего. — Мне нужно было добраться до… — До кого? — перебила она резко. — До детей? До спальни, где спят подростки? Или ты даже не удосужился подумать, как это будет выглядеть? Он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Ты знаешь, зачем я туда пошёл! — Знаю, — кивнула она так, словно ставила точку в споре, ещё не начавшемся. — Но то, что я знаю, не отменяет факта, что ты повёл себя как безумец. Безрассудный… — Александра! -… Непредсказуемый, — договорила Роксолана. И, самое смешное, — она издала короткий сухой смешок, — ты даже не подумал мне сообщить о своих планах. Он шагнул ближе, на секунду подняв руки, будто собирался взять её за плечи, удержать, хоть как‑то донести. Роксолана отступила, даже не скрывая отвращения к самому факту, что он приблизился. — Я не мог рисковать тобой, — упрямо выдохнул он, будто это оправдывало всё. — Не мог рисковать мной? — Роксолана вскинула бровь, её глаза вспыхнули гневным огнём, спрятанным под ледяной маской. — Ты уже рискуешь мной, каждый раз, когда используешь ту чёртову монету. Каждый раз, когда я прихожу сюда. Он смотрел на неё, словно искренне не понимал ее праведного гнева, накопившегося до краёв. — Я… я доверяю тебе, Р… Александра. — Нет, — тихо, но разрывно произнесла она. — Не доверяешь. И никогда не доверял. Ты говоришь мне лишь то, что тебе удобно. Ты исчезаешь, появляешься, делаешь что вздумается, будто я… — она сжала пальцы, собираясь с силами, — будто я просто инструмент, которым можно пользоваться, когда удобно. — Это неправда! — взорвался он, шагнув вперёд. — Ты не понимаешь, что… — Хватит! — её голос неожиданно сорвался, дрогнул, будто она выдерживала натиск слишком долго. И в эту секунду Сириус впервые увидел в её глазах не холодный блеск контролируемой ярости, а боль. Сильную, яркую, жгучую, как пламя, которое слишком долго держали подо льдом. — Хватит мне рассказывать, что я чего-то не понимаю. Ты — тот, кто ничего не понимает. Ни того, что я для тебя делала. Ни того, как я тебе верила. Ни того, что я вообще… — она снова замолчала, выдохнула, закрыла глаза на секунду, будто отрезая кусок себя. Он протянул руку — осторожно, как к раненой зверушке, которую боятся спугнуть. Она отступила так резко, будто он попытался схватить её за горло. — Не трогай меня. — Александра, прошу, послушай. Она посмотрела на него долгим и тяжёлым взглядом. — Не смей даже в мыслях произносить это имя. Для тебя я теперь — Александра Роксолана, урождённая Малфой, сестра Люциуса Малфоя и дочь Абраксаса. В помещении повисла тишина, такая плотная, что, казалось, воздух сгустился между ними. Сириус стоял, не двигаясь, застыв с протянутой рукой, которая так и не коснулась её. Он смотрел на неё не как на врага — хуже. Как на что‑то утраченное. Роксолана медленно сняла с запястья тонкий кожаный браслет — тот самый, со звездой, который он когда‑то неловко подарил ей. Она посмотрела на него, задержав уже расплывающийся от слёз взгляд на долю секунды, словно решая, не слишком ли это жестоко. А затем уже без всяких сомнений, без колебаний, подошла и быстро вложила браслет ему в руку. Он автоматически сжал пальцы, будто хотел удержать не вещь, а её саму, но она ловко, почти хищно выкрутилась из его попытки удержать её и отступила назад — настолько резко, будто его прикосновение могло обжечь. — Раз ты мне не доверяешь, — тихо сказала она, и в её голосе звучала клятва. — Тогда и я больше не помогу тебе. Никогда. Сириус побледнел так, словно у него выбили опору из‑под ног. — Роксолана… — он ступил к ней, будто в надежде сократить расстояние. — Ты не можешь… — Могу, — оборвала она. — И делаю. Она повернулась и направилась к выходу, не оглядываясь. Её шаги были ровными, твёрдыми, холодными, будто каждый из них она отсчитывала мысленно, чтобы не сорваться на бег и не дать слабину. Сириус опустил взгляд на браслет в своей руке — маленький, лёгкий, но сейчас он выглядел как нечто живое, как последняя ниточка, что ещё связывала их. Он стиснул его, словно пытался удержать этим само время. — Роксолана! — крикнул он, уже почти отчаянно. — Прошу, не уходи так! Она остановилась лишь на одну секунду, на вдох, но не повернулась. — Тебе нужно было думать раньше, — сказала она тихо. — До того, как сделал всё это. И, не дав ему больше ни слова, ни взгляда, ни шанса — ушла. Сириус ещё долго стоял посреди комнаты, слегка сгорбившись, будто пытался стать меньше и незаметнее. Он вовсе не рассчитывал, что всё закончится именно так. Хотя, если уж быть честным, он вообще ни на что не рассчитывал. Просто действовал, как привык: сначала делал, потом уже разбирался с последствиями. Вот только сейчас последствия оказались… неприятно тихими. Он не подумал, что у этой странной маленькой Малфой однажды закончится лимит доверия к нему. И терпения тоже. Ну и ладно. Так, наверное, даже лучше. Она не будет путаться у него под ногами, не станет лезть туда, куда не стоит. И главное — он не будет подвергать её опасности. Кто знает, что сейчас на уме у Питера. Жизнь уже наглядно показала Сириусу, насколько сильно он когда‑то недооценивал своего мелкого бывшего друга. Однако на душе всё равно было тоскливо. Впрочем, как и все последние дни. И самому Сириусу было немного неловко от мысли, что он успел привязаться к этой девушке. Когда именно это произошло, он так и не понял. Просто в какой‑то момент поймал себя на том, что ждёт её появления. Не потому, что она приносила ему еду или какие‑нибудь полезные мелочи. С этим он и сам мог разобраться. Скорее потому, что рядом с ней он почему‑то позволял себе говорить то, о чём обычно молчал. Оголять душу, как бы пафосно это ни звучало. А Сириус Блэк делал такое далеко не перед каждым. Сириус сжал в ладони браслет, который она вернула ему. Он неприятно впился в пальцы, но он даже не попытался ослабить хватку. Ничего. Он ещё вернёт ей этот подарок. И даже больше. Оставалось совсем немного. Питер уже почти был прижат, как крыса в углу. Ещё чуть‑чуть — и ему некуда будет бежать. Раньше Сириусом двигала только месть. Простая, понятная, горячая — такая, что хотелось собственными руками перегрызть предателю глотку. Но теперь… теперь ему почему‑то хотелось другого. Хотелось, чтобы Питер оказался там, где ему и положено быть. Перед законом. Перед правдой, от которой он столько лет бегал. При этой мысли губы Сириуса медленно изогнулись. Улыбка вышла очень недоброй. Почти кровожадной.

***

Не успела Роксолана вернуться в Хогвартс и толком прийти в себя, как ей под руку подвернулся один из слизеринцев с таким видом, будто исполнял особенно неприятное, но очень важное поручение. Он быстро сообщил, что её искал Снейп. — Он не говорил, зачем? — поинтересовалась Роксолана, хотя особенно на удачу не рассчитывала. К её удивлению, слизеринец сразу закивал, даже с некоторым облегчением оттого, что знает ответ. — Говорил. Это касается наказания. Ну… мистера Малфоя и… — А, — Роксолана коротко махнула рукой, не давая ему договорить. — Можешь не продолжать, я поняла. Спасибо большое. Она даже похлопала его по плечу в знак признательности, чем, кажется, окончательно смутила беднягу, и направилась к Грозе Подземелий, намереваясь собственными глазами взглянуть на его знаменитые мрачные владения. Ей давно было любопытно, насколько они в действительности столь же зловещи, как о них рассказывали ученики. Судя по выражениям лиц, с которыми из подземелий обычно выходили младшекурсники, основания у слухов всё-таки были. Драко, конечно, не повезло, что назначать наказание ему придётся именно сегодня, при таких обстоятельствах и в таком её настроении. Впрочем, тем интереснее. Люциус, к её удивлению, в ответном письме написал, что она поступила правильно, и это даже не было завуалированным упрёком, но всё же рекомендовал не переусердствовать. Однако это была всего лишь рекомендация, а не приказ, и у Роксоланы сегодня было настолько паршивое настроение, что чужие рекомендации её интересовали в последнюю очередь. У Снейпа как раз закончился урок. И, о счастливое совпадение, именно у третьего курса. — Мистер Малфой, останьтесь, — обронил Снейп, как только заметил её фигуру в дверях. Потом, даже не повысив голос, добавил: — Крэбб, Гойл, вы тоже. И не делайте вид, что это вас удивляет. Роксолана вошла в класс, привычно держа спину прямо, и обошла стороной гриффиндорцев, которые провожали её такими удивлёнными взглядами, будто перед ними явилась катастрофа в шёлковом платье. Похоже, её угроза самостоятельно назначить племяннику наказание не была воспринята всерьёз. Что ж, тем хуже для них. Иногда людям полезно узнавать, что некоторые обещания она всё-таки выполняет. Драко подошёл к столу декана и неловко съёжился, стараясь выглядеть не слишком виноватым, но и не вызывающим. В последний раз по-настоящему суровое наказание он получал ещё на первом курсе, когда его вместе с Поттером и его компанией отправили в лес, и воспоминания об этом опыте до сих пор не вызывали у него ни малейшего восторга. Наверное, где-то в глубине души он всё ещё надеялся, что Роксолана сменила гнев на милость, остыла, подумала и решила ограничиться чем-нибудь символическим. Но ему хватило одного взгляда на неё, чтобы понять: нет, не сменила. Более того, всё стало только хуже. Кто-то явно успел очень сильно её рассердить, а в такие минуты Роксолана начинала пугающе напоминать его отца и деда одновременно, что, мягко говоря, не внушало оптимизма. — Профессор Снейп, — Роксолана подошла ближе к столу и кивнула в знак приветствия, а затем перевела взгляд на виновников торжества. — Мне сообщили, что вы хотели меня видеть. Полагаю, речь идёт о наказании для этих троих. Снейп удостоил её холодным, внимательным взглядом, в котором, как ей показалось, сквозило нечто вроде сдержанного недовольства. Она уже успела понять, что он не испытывает ни малейшего удовольствия, когда приходится наказывать собственный факультет, и особенно не любит, когда это происходит на глазах у посторонних. — Верно, — сухо ответил он. — Я полагал, что нескольких дней вам должно было хватить, чтобы принять взвешенное решение, а не руководствоваться исключительно эмоциями. Это ещё что такое? Роксолана едва заметно нахмурилась. Неужели он тоже решил, что тогда, на поле, она пыталась прикрыть Драко? Или, что ещё хуже, вообразил, будто у неё случилась истерика? Такого мнения он был о ней? Какая прелесть. — Полагаю, отнимать очки вы не планируете, — продолжил Северус, не отводя от неё взгляда, будто заранее готовился спорить. — Поэтому я готов выслушать ваши предложения. Надеюсь, они окажутся разумными. На слове «разумными» Роксолана чуть приподняла бровь, но спорить пока не стала. Вместо этого она медленно перевела взгляд на Драко, который с завидным упорством изучал что-то крайне занимательное на каменном полу и явно старался не смотреть на неё. Затем на Крэбба и Гойла — тех двоих, что стояли рядом с таким выражением лиц, будто их просто выдернули из обеда и до сих пор не объяснили, в чём именно состоит трагедия момента. Ни следа раскаяния, ни следа понимания, только туповатая настороженность и надежда, что всё как-нибудь рассосётся само собой. Роксолана смерила их долгим взглядом и чуть склонила голову набок, как делала всегда, когда уже что-то решила, но ещё позволяла собеседникам надеяться на лучшее. Улыбки на её лице не было, и это почему-то делало ситуацию только неприятнее. — Что ж, — произнесла она наконец спокойно, даже слишком спокойно, — раз профессор Снейп любезно предоставил мне такую возможность, думаю, будет справедливо, если наказание окажется не только запоминающимся, но и полезным. Хотя бы в воспитательных целях. Для всех троих. Она вдруг улыбнулась так мягко и спокойно, что собеседник невольно вскинул брови, явно заподозрив в этом нечто недоброе. — У меня есть несколько вариантов, и, как мне кажется, все они весьма воспитательны. Я полагаю, месяца отработок на поле для квиддича должно хватить, чтобы набраться ума. Будут приводить поле в порядок для других команд, переносить оборудование, помогать мадам Трюк, убирать раздевалки… На этих словах Драко наконец поднял взгляд на тётю, и в его лице отразился такой неподдельный ужас, что Роксолана едва удержалась, чтобы не усмехнуться. — Ты не заставишь меня это делать! — горячо воскликнул он, забыв и о тоне, и о том, что рядом сидит Снейп, и о Крэббе с Гойлом, которые уже выглядели так, будто мысленно прощаются с жизнью. — Я лучше буду чистить склянки, котлы, что угодно! Отец никогда бы не позволил такого унижения. Роксолана мягко улыбнулась ему, слишком спокойно для человека, которого только что попытались шантажировать именем Люциуса Малфоя. Где-то за дверью послышался тихий шорох, будто кто-то неосторожно переступил с ноги на ногу. Очевидно, гриффиндорцы, не в силах пройти мимо, решили узнать, какое именно наказание ждёт Малфоя, и теперь с неподобающим энтузиазмом грели уши под дверью. — Во-первых, мистер Малфой, — произнесла она всё тем же ровным, почти ласковым голосом, от которого Драко, похоже, стало только хуже, — попрошу на людях обращаться ко мне на «вы». Полагаю, элементарные правила приличия вам всё же знакомы. А во-вторых, вы зря беспокоитесь. Я уже написала Люциусу, и он дал своё согласие. Даже, представьте себе, без лишней драмы. Драко уставился на неё так, словно в этот момент его предали самым бессовестным образом. — Это жестоко, — выдавил он, уже не пытаясь держать лицо и выглядеть холодным аристократом перед своими дружками. — Это просто… нечестно. — Раз уж вы так стремились участвовать в матче, мистер Малфой, — Роксолана чуть склонила голову, и в её голосе зазвенела едва уловимая насмешка, — полагаю, вам будет полезно узнать, как всё это выглядит с другой стороны. Не только с метлой в руках и чужими аплодисментами, но и с тряпкой, ящиками и чужой работой. К тому же ваш отец крайне недоволен тем, как бездарно вы растрачиваете свободное время. Снейп, до этого молча наблюдавший за сценой с выражением мрачного удовлетворения, наконец решил вмешаться. — Значит, решено, — произнёс он, привлекая к себе внимание. — После тренировок команд будете являться на поле и помогать мадам Трюк. Без опозданий, жалоб и внезапных приступов слабости. Крэбб и Гойл переглянулись с таким видом, будто только сейчас до них в полной мере дошёл смысл происходящего. Драко, напротив, побледнел ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. — Я хотела немного скорректировать наказание, — добавила Роксолана, переводя взгляд на Северуса и словно не замечая, как у племянника дёрнулся уголок рта. — Я вас слушаю, — отозвался он, чуть прищурившись. В его голосе уже слышалось любопытство. — Если только вы не хотите обзавестись подмастерьем, профессор, — она мягко улыбнулась, и от этой улыбки Драко заметно напрягся. — Очевидно, что именно мистер Малфой организовал всю эту… операцию, следовательно, и отвечать должен в полном размере. Он только что сам упомянул про склянки. Почему бы вам не взять его на вечерние работы к себе? Чистка котлов, подготовка ингредиентов, сортировка запасов, возможно, даже помощь с простейшими зельями, если он переживёт первый вечер. Полагаю, это будет ещё и крайне полезным занятием. Вдруг из него всё же получится что-то, кроме автора сомнительных спортивных диверсий. Драко снова взглянул на неё — на этот раз уже с откровенным ужасом и почти мольбой, забыв и гордость, и свидетелей. — Тётя, пожалуйста, — тихо выдохнул он, и в этом «пожалуйста» звучало столько искреннего отчаяния, что Крэбб, кажется, даже смутился. — Не думаю, что сейчас удачный момент для торга, — так же спокойно заметила Роксолана, даже не дрогнув. — Я согласен, — отрезал Снейп, явно не желая затягивать эту сцену ещё дольше и, возможно, спасая остатки малфоевского достоинства от окончательного крушения. — Вы все всё услышали. Каждому из вас будет направлено сообщение о том, в какой день и в какое время назначена отработка. И, мистер Малфой, советую являться ко мне в рабочей мантии, которую не жалко испортить. Свободны. Вся троица вяло двинулась к выходу. Крэбб и Гойл шли с видом людей, которых приговорили к тяжёлому физическому труду, Драко же выглядел так, будто его только что публично лишили фамильной чести, титула и права на достойную смерть. Когда дверь за ними наконец захлопнулась, а за ней тут же послышалось поспешное шуршание разбегающихся подслушивателей, Снейп всё-таки не сдержался. — Вы удивительно кровожадны, леди Малфой, — заметил он, глядя на неё с тем редким выражением, которое у него, вероятно, заменяло изумление. — Особенно по отношению к собственному племяннику. — Этот племянник, — Роксолана чуть качнула головой и смахнула с рукава несуществующую пылинку, — в последнее время слишком увлёкся тем, что ему многое сходит с рук. А ещё, кажется, начал забывать, как должен вести себя истинный наследник. Иногда подобные провалы в воспитании лучше лечатся не разговорами, а несколькими неделями очень приземлённой работы. — Одобряю такой подход, — произнёс Северус, не сводя с неё пристального, почти изучающего взгляда. — На самом деле это очень хорошо, что вы сегодня здесь. — Вот как? — искренне удивилась Роксолана, чуть наклонив голову. — И что же в этом такого хорошего? Снейп, кажется, пропустил её вопрос мимо ушей или просто решил ответить на него позже. — Думаю, я должен позволить даме всё‑таки присесть, — сказал он спустя секунду и небрежным взмахом палочки левитировал стул из другого конца класса прямо к столу. Стул мягко опустился рядом с ней, словно всегда там стоял. — Я рада, что у вас всё-таки есть манеры, — заметила Роксолана, садясь и устраиваясь с такой спокойной грацией, будто находилась не в подземельях Снейпа, а в собственной гостиной. Она слегка улыбнулась. Снейп ответил тем же. Если это, конечно, можно было назвать улыбкой. Скорее короткой, хищной усмешкой, в которой читалось что-то подозрительно злорадное. — Это хорошо, что вы сегодня настроены на диалог, — начал он неторопливо, сцепив пальцы перед собой. — Обычно из вас не вытрясти и пары предложений. Если только рядом не сидит Люпин. Роксолана медленно приподняла тонкие брови, явно оценив степень тонкости этого оскорбления. Она вовсе не тихоня. Просто не видела ни малейшего смысла говорить больше необходимого в компании, которая ей не нравилась. — Прошу прощения, — наконец сказала она мягко, почти вкрадчиво, и слегка подалась вперёд. — Я, должно быть, что‑то упустила. Насколько я помню, мы с вами не особенно общались всё это время. Более того, вы довольно ясно дали понять, что не испытываете ни малейшего желания это исправлять. Снейп слегка склонил голову, будто признавая, что в её словах есть доля правды. — Значит, пришло время наверстать упущенное, — спокойно предложил он. — Вы могли бы, например, рассказать мне, зачем так часто околачиваетесь возле Гремучей Ивы. Бах! Позади Снейпа с оглушительным хлопком взорвался целый ряд склянок. Стекло разлетелось во все стороны, звякнув о каменный пол и стены, и лишь благодаря удаче — или тому, что они были пустыми — никто не оказался залит подозрительными зельями. Снейп резко обернулся. — Чёрт возьми… — процедил он сквозь зубы, поднимаясь и быстрыми движениями палочки собирая осколки. Пока он, тихо чертыхаясь, приводил полки в порядок и восстанавливал стекло, Роксолана медленно приходила в себя. Сердце неприятно колотилось, хотя внешне она продолжала сидеть так же спокойно, сложив руки на коленях, но крепко сжимая складки платья. На самом деле ее внезапный выброс магии оказался удивительно кстати. Иначе Снейп, со своей подозрительностью и привычкой подмечать малейшие изменения в лице собеседника, вполне мог бы заметить то короткое смятение, которое промелькнуло у неё, когда он упомянул Гремучую Иву. Когда склянки были восстановлены и вернулись на свои места, Снейп снова повернулся к ней. Теперь он смотрел уже куда внимательнее. — Ну так что? — напомнил он. Роксолана чуть пожала плечами, будто речь шла о самой обыденной вещи на свете. — Не вижу в этом ничего плохого. В Малфой-мэноре, знаете ли, не такая уж огромная территория для прогулок. Иногда хочется пройтись где-нибудь… более свободно. Мне нравится проводить время на природе. — Ночью? — скептически уточнил Снейп. — У нас не так много свободного времени, — спокойно ответила она, не отводя взгляда. — Разве нет? Если вы умудрялись в это время находиться где-то поблизости, профессор, значит, вы прекрасно понимаете, как это бывает. Иногда ночь — единственное время, когда можно спокойно пройтись и никого не встретить. Она слегка улыбнулась, будто эта мысль показалась ей почти забавной. Роксолане на секунду показалось, что она отчетливо услышала, как у зельевара скрипнули зубы — звук был почти физическим, неприятным, как царапанье по стеклу. — Почему именно Гремучая ива? — голос Снейпа стал ещё холоднее, чем обычно. — Что вас в ней так интересует? — О, это скорее научный интерес, — Роксолане стоило огромных усилий собрать всю волю в кулак и выглядеть почти беспечно. Она чуть откинулась на спинку стула, словно речь шла о чём-то неважном. — У нас с Люпином как-то состоялся разговор об этом любопытном растении. Мне стало интересно, может ли какое-либо заклинание обуздать его. С точки зрения теории, знаете ли, это весьма увлекательно. Она сама не очень понимала, зачем приплела сюда Люпина, но, к её удивлению, заметила, что Снейп, похоже, поверил после этих слов. Или, по крайней мере, решил сделать вид, что поверил, чтобы не развивать тему дальше. Он, конечно, продолжал буравить её своим подозрительным, цепким взглядом, явно пытаясь уловить хоть одну неточность, но, очевидно, не смог, или не решился, копать глубже. И тут она вдруг отчётливо почувствовала, как кто-то мягко, но настойчиво начинает ломиться в её сознание. Сначала едва ощутимо, как лёгкое давление изнутри, потом ощутимее. Вот же сволочь. Роксолана до этого момента даже не задумывалась, что он легилимент, но теперь всё встало неприятно на свои места. Однако какой-то инстинкт или просто здравый смысл подсказал ей, что делать. Она заставила себя расслабиться и чуть‑чуть приоткрыла своё сознание, аккуратно, почти ненавязчиво, показывая ему именно то, что посчитала нужным: как она в разные дни и разными способами пыталась остановить это дерево, пробуя заклинания, фиксируя результат, мысленно комментируя свои ошибки и успехи. Этого, кажется, оказалось вполне достаточно. Через пару секунд напряжение исчезло. Снейп вышел из её головы, а вместе с ним ушло это мерзкое ощущение, будто кто-то только что рукой покопался у неё в мозгу, хоть и постарался сделать это почти незаметно. Роксолана выдохнула медленно, не давая себе показать ни капли раздражения, и вновь улыбнулась своему собеседнику — на этот раз чуть шире, чем следовало. — Мы закончили допрос? — спросила она сладким тоном, едва не перехватывая его следующий вопрос. И, не дожидаясь ответа, плавно поднялась со стула и направилась к выходу. У самой двери она остановилась, повернулась к нему, и на её лице появилась мягкая, почти льстивая и жуткая улыбка, от которой у неподготовленного человека наверняка бы случилась паника. — И да, Северус, — добавила она, глядя прямо ему в глаза, — в следующий раз моя очередь задавать вопросы. — Вопросы? — медленно повторил он, и в его взгляде мелькнул опасный блеск. — Ну да, — она беспечно пожала плечами, как будто обсуждала совершенно бытовую вещь. — Меня, например, очень интересует ваше прошлое как Пожирателя. Как вы попали к Дамблдору… и чем именно его убедили, что он не только вас простил, но и позволил преподавать здесь? Она внутренне откровенно злорадствовала, заметив, как его лицо едва заметно побледнело, а пальцы на мгновение сжались крепче, чем нужно. Не дожидаясь, пока он оправится от этого удара или решит ответить, Роксолана поспешила ретироваться — быстрым, но внешне абсолютно спокойным шагом, пока Северус окончательно не пришёл в ярость и не решил, что одна серия вопросов за сегодня — это всё-таки слишком мало.

***

Несколькими часами ранее… Люпин заметил это не сразу. В первые дни он вообще не придавал карте особого значения. Привычка проверять её по вечерам осталась ещё со школьных времён, как странный, немного неловкий ритуал, от которого он так и не смог отказаться. Иногда карта помогала заметить гуляющих после отбоя учеников, иногда он просто проверял ее в надежде обнаружить, что слова Гарри насчёт Петтигрю оправдаются. В тот день он просто разложил пергамент на столе, машинально коснулся его палочкой и тихо произнёс знакомые слова. Чернила ожили, линии коридоров развернулись перед ним, и маленькие подписи начали медленно двигаться по замку. Римус рассеянно скользил взглядом по карте. Пивз кружил возле лестницы на четвёртый этаж, «Северус Снейп» неторопливо перемещался по подземельям, очевидно проверяя свои владения, тут и там сновали группки студентов. Он уже собирался свернуть карту, когда его взгляд зацепился за одно имя. «Александра Малфой». Имя стояло у Гремучей Ивы. Римус на этот раз задержал взгляд чуть дольше. Точка почти не двигалась, будто Роксолана действительно стояла возле дерева и не торопилась уходить. — Любопытно… — пробормотал он себе под нос. Он даже представил её там: тёмная мантия, сложенные за спиной руки, спокойный взгляд на ветви, которые при малейшем движении начинали хлестать воздух. Вполне в её духе — стоять и наблюдать, словно изучая странное явление. Но потом произошло то, что заставило его выпрямиться. Имя вдруг сдвинулось… и исчезло. Не пошло по тропинке, не направилось к замку, не переместилось к теплицам. Оно просто пропало с карты. Римус медленно провёл пальцем по тому месту. Он слишком хорошо знал, что это означает. Люпин сидел за столом, опираясь локтями на край пергамента, и мрачно смотрел на карту. — Ну нет… — тихо произнёс он. Воспоминания всплывали сами собой: узкий проход под корнями дерева, пыльный воздух, длинный извилистый тоннель, домик, где его когда-то запирали каждое полнолуние. Сириус Блэк где-то бродил по округе. От этой мысли у Римуса неприятно сжалось в груди. Он знал, что Роксолана умна. Слишком умна, чтобы случайно наткнуться на этот проход. Значит, она либо узнала о нём от кого-то… либо нашла сама. Оба варианта его не радовали. Он внимательно следил за картой ещё несколько минут, но имя так и не появилось. Только спустя почти полчаса маленькая надпись «Александра Малфой» вновь возникла у подножия дерева, будто кто-то аккуратно вернул её на поверхность. Он откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу. Ситуация была, мягко говоря, неприятной. С одной стороны, он не имел права следить за коллегами. С другой — речь шла о тайном ходе, который когда-то был создан именно для того, чтобы скрывать вещи, о которых лучше не знать посторонним. Римус снова наклонился над картой, словно надеясь увидеть там объяснение. «Александра Малфой» уже приближалась к замку. Двигалась уверенно, не задерживаясь и не петляя, будто отлично знала дорогу. — И что же ты там делаешь… — тихо пробормотал он. Люпин ещё некоторое время смотрел на карту, прежде чем тихо произнести: — Шалость удалась. Чернила медленно исчезли, линии замка растворились, и перед ним снова лежал обычный пустой пергамент. Он аккуратно свернул карту и спрятал её в ящик стола. Римус встал, подошёл к окну и некоторое время смотрел в темноту за стеклом. Где-то там, за стенами замка, тянулась тропинка к Гремучей Иве. А под её корнями начинался ход, который когда-то был их секретом. Теперь, похоже, у него появился новый посетитель. — Леди Малфой… — тихо сказал Люпин, покачав головой. — Очень надеюсь, что у вас есть веская причина гулять по тем же местам, где когда-то гуляли мы.