Дар Роксоланы

Индия началась с океана. Не с шумных улиц, и даже не с чужого языка, дробившегося еще на десятки незнакомых им интонаций. Именно с океана. Солнце било в воду так ярко, что в какой-то момент даже под зонтом глазам становилось больно. Песок казался до неприличия горячим, прожигая ступни и забиваясь между пальцами. Роксолана решила эту проблему просто — она перестала вставать вообще. Девушка лежала в шезлонге под выцветшим полосатым ярким зонтом, в длинной белой тунике, закинув одну ногу на другую, и щурилась, глядя в небо. В руке у нее был высокий стакан с чем-то ледяным, сладким и подозрительно желтым. Роксолана сделала небольшой глоток, почувствовав вкус манго, цитруса и еще чего-то терпкого, пока ей незнакомого. По крайней мере, это точно не был тыквенный сок. Уже одно это давало достаточный повод усомниться в реальности происходящего. Рядом продавец кокосов выкрикивал что-то на хинди. В воздухе чувствовался запах соли и специй, которые доносились из маленького кафе неподалеку. А по пляжу в этот момент носился большой чёрный пёс. «Носился» — слишком спокойное слово. Он штурмовал береговую линию с энтузиазмом существа, которому внезапно вернули весь мир разом. Сначала он с разбегу залетел в воду, уходя в волну по самые уши, затем выскочил обратно, фыркая от соленой пены, и понесся дальше так быстро, что песок разлетался из-под больших лап. Дети, находящиеся на пляже, заходились восторженным смехом, пытались бежать следом. Какая‑то туристка в огромной соломенной шляпе возмущённо поджимала ноги каждый раз, когда он проносился слишком близко. Псу было глубоко плевать на её мнение. Кто‑то пытался его подозвать, кто‑то — погладить, один мальчишка даже кинул ему палку, но чёрная громадина лишь мельком оборачивалась через плечо и демонстративно игнорировала любые попытки общения. Он нёсся дальше так, словно весь этот пляж существовал исключительно для него. Роксолана медленно отпила из стакана. — Показушник — лениво бросила она в сторону океана. Пёс резко затормозил. Даже с такого расстояния было понятно, что он услышал. Роксолана едва заметно усмехнулась. — Да, это я тебе. Чёрная голова повернулась в её сторону. Несколько секунд пёс смотрел на неё с откровенным возмущением, а потом, будто принимая вызов, сорвался с места и помчался к воде. — Только не… Слишком поздно. Он влетел прямо в самую большую волну, какую только сумел найти. Пена взметнулась вокруг чёрного силуэта и на мгновение полностью скрыла его из виду. Роксолана сама не заметила, как приподнялась на локте. Тело среагировало быстрее сознания. Секунда. Другая. Из воды наконец показалась мокрая чёрная голова с совершенно довольным видом. Роксолана медленно выдохнула и откинулась обратно, будто ничего не произошло. — Придурок, — пробормотала она себе под нос. Пёс тем временем выбрался на берег, тяжело дыша, остановился рядом с группой отдыхающих и с наслаждением встряхнулся всем телом. Брызги полетели во все стороны. — Oh my God! — возмущённый визг туристки перекрыл даже шум прибоя. Пёс, разумеется, не испытал ни малейших угрызений совести. Наоборот — хвост у него дёрнулся с таким откровенным самодовольством, что Роксолана фыркнула в стакан. Через несколько секунд чёрный силуэт скрылся в тени пальм. А из тени уже вышел Сириус. Мокрый, босой, растрёпанный. Тёмные волосы липли к шее и лбу, рубашка была расстёгнута сильнее, чем следовало бы, а песок налип на голени. И всё же самым непривычным в нём сейчас была не одежда и не загар, постепенно стиравший азкабанскую бледность. Он выглядел живым. Сириус подошёл ближе и провёл рукой по волосам, безнадёжно пытаясь стряхнуть воду. — Ты выглядишь счастливым, — заметила Роксолана, снова устраиваясь глубже в шезлонге. Он покосился на неё из‑под мокрой чёлки. — Я выгляжу мокрым, — поправил Сириус. — И, судя по всему, цивилизация в виде полотенца решила меня покинуть. — Возможно, цивилизация просто устала от тебя ещё раньше меня. — Это невозможно. У тебя удивительно высокий болевой порог. Он оглянулся через плечо, отыскивая глазами их вещи, потом махнул рукой в сторону лежащей неподалёку сумки, но так и не пошёл за полотенцем. Вместо этого остался стоять рядом — босыми ногами в песке, щурясь на воду. Некоторое время он молчал, вслушиваясь в происходящее вокруг. Ветер шевелил листья пальм, где‑то за спиной гремела посуда в пляжном кафе, играла музыка — что‑то с рваными барабанами и незнакомым мотивом. Сириус медленно выдохнул. — Я обещал себе одну вещь, — сказал он наконец. Роксолана чуть повернула голову в его сторону. — Мм? — Если когда‑нибудь снова увижу океан не сквозь решётку, — он говорил легко, почти насмешливо, но голос всё равно стал тише, — буду вести себя максимально неприлично. Он махнул рукой в сторону прибоя, где волны всё ещё перекатывались по песку. — Так что, — продолжил он, — можешь считать это исполнением давних обязательств перед самим собой. Роксолана ничего не ответила. Всё вокруг казалось настолько далёким от коридоров Малфой-мэнора, от вечного полумрака, от шёпота за стенами и привычки прислушиваться к каждому скрипу, что сознание отказывалось складывать это в одну реальность. Слишком много света. Слишком много воздуха. Никто не смотрел на них с подозрением. Никто не знал их имён. Роксолана медленно вытянула ноги, чувствуя, как песок прилипает к влажной коже. Сириус тем временем всё‑таки добрался до сумки, выудил полотенце и безуспешно попытался вытереть волосы, только окончательно их растрепав. — Не смотри так, — сказал он вдруг, не поднимая глаз. — Как? — Будто сейчас решишь, что мне здесь слишком нравится, и немедленно потащишь обратно в Лондон из принципа. Она приподняла бровь. — У меня масса недостатков, Блэк, но даже я не настолько жестока. — Очень спорное заявление. — Ты жив только потому, что мне лень спорить под такой жарой. — Какая трогательная форма привязанности. Она закатила глаза, но уголок рта всё равно дрогнул. — Нагрелась? — спросил он. — Идём в дом? Девушка вздохнула, привставая с шезлонга. Сириус тем временем по-джентельменски подхватил ее сумку и закинул на плечо, протянул ей ее соломенную шляпу. Они купили ее чуть позже после перелета. Тогда они впервые вечером вышли к океану. Народу почти не было. Они проходились по побережью туда-обратно, чувствуя мокрый песок под ногами и впервые за все время ощущали настоящую свободу.

***

Перелет выдался намного сложнее, чем они предполагали. Конечно, Роксолана не строила на это каких-то иллюзий и не думала, что это будет романтический полет из детских книжек, как на ковре-самолете. Несколько раз им даже приходилось делать передышки, и каждый раз Роксолана с облегчением сползала с гиппогрифа, чувствуя, как дрожат ноги. Сириус помогал ей слазить, после чего накладывал на территорию защитные чары. Клювокрыл дышал тяжело, но ровно. Конечно, ему тоже требовался небольшой отдых. Роксолана растегивала сумку, вытаскивая оттуда заранее почти педантично нарезанную морковку, и протягивала ее гиппогрифу. Тот, хоть и недовольно щёлкал клювом, как будто напоминая, что подобная еда ниже его достоинства, угощение всё равно принимал. — Нет у меня для тебя мяса, — примирительно сказала она, гладя его по шершавому, тёплому перу на голове. — Так что придётся пока довольствоваться этим. Мы все тут идём на компромиссы. Клювокрыл фыркнул, но сжевал морковку достаточно быстро, чтобы это выглядело как признание: компромиссы бывают терпимыми. Сириус, который к этому времени уже привычным движением собирал вокруг костёр, подбирая сухие ветки так, будто всю жизнь этим занимался, тихо присвистнул. — Что, его компания тебе нравится больше, чем моя? — спросил он, подбрасывая в огонь ещё одну ветку. — Я, между прочим, тоже умею фыркать и щёлкать зубами. — Он хотя бы молчит, — ответила Роксолана, улыбнувшись, не отрывая руки от гиппогрифа. — А мне это нравится. Он недовольно цокнул, как будто признавая поражение, но не желая его комментировать, и продолжил возиться с костром. Когда Клювокрыл снова расправлял крылья, тень от которых могла накрыть их обоих, у Роксоланы замирало сердце. — Готова? — спросил Сириус, ухватывая её за руку. Роксолана уже привыкла к этим его жестам, можно сказать, что позволяла она это движение только ему. Пальцы его были теплые и чуть более сильные, чем нужно. Она хотела сказать «нет». Сказать, что ненавидит всё, что связано с падением, с отсутствием опоры, с доверием к чему‑то, что не подчиняется законам логики и гравитации. Что предпочла бы поезд, корабль, хоть старую, скрипящую метлу — любое средство, где можно делать вид, что контроль принадлежит тебе, а не чужим крыльям и небу, у которого свои правила. — Да, — сказала она в это время, сглатывая слюну и собирая все усилия. Клювокрыл оттолкнулся от обрыва. Ветер ударил почти сразу, без предупреждения, как будто кто‑то выстрелил им навстречу этим порывом. Земля под ними отодвинулась, свернулась. И вот снова под ними пролетали точки домов, дорог, деревьев, смешиваясь в одну нечеткую линию. Роксолана вцепилась в Сириуса, сидевшего спереди, так крепко, что пальцы побелели. Он, в отличие от неё, коротко рассмеялся, ощущая эти порывы ветра и вопринимая их как знак свободы. — Если ты сейчас упадёшь, — крикнула она, стараясь перекричать ветер, — я не поймаю! — Если я упаду, — перекричал он в ответ, повернув голову лишь на долю секунды, — нам обоим будет уже всё равно! Так что расслабься, ведьма! Роксолана не знала, сколько длился этот полёт. Время растворилось в шуме ветра, в напряжении мышц Клювокрыла под ними, в ритме его дыхания. В том, как Сириус, не оглядываясь, махнул рукой — туда, где уже слышался глухой, нарастающий гул океана. — Видишь? — прокричал он. — Там — тепло! — Если ты врёшь, — крикнула она в ответ, — я тебя скину первой же волне на съедение! Она увидела. И не поверила до конца, пока запах соли не ударил в лицо уже здесь, на пляже, где большая чёрная собака носилась по песку так, как будто никогда не знала слова «Азкабан», будто никогда не считала шаги от стены до стены. Несколько дней после перелёта они почти не выходили из дома. Дом был небольшой, с выцветшими стенами и низкой крышей, под которой к полудню скапливался тяжёлый, тёплый воздух, но внутри всё равно держалась приятная прохлада. Ставни скрипели при каждом порыве ветра, как будто напоминая о себе, а по утрам пахло влажной землёй и чем‑то сладким. В это время они спали дольше обычного, просыпаясь без спешки, ели много и почти не разговаривали. Это было не из-за напряжения, а потому что оба пришли к аналогичному решению дать себе привыкнуть к новым ощущениям. Потом они начали выходить. Сириус мог пропадать на полдня. Роксолана уже привыкла к тому, что обычно он не отчитывался, куда идет, но догадалась, что на местные базары. Все потому, что возращался он всегда с интересными вещами. В один из дней — с самыми обычными маггловскими шахматами, вырезанными из темного дерева. Фигуры были тяжёлые, чуть шероховатые на ощупь, и больше напоминали маленькие статуэтки: слоны с поднятыми хоботами, вытянутые, почти абстрактные воины, короли с чрезмерно большими коронами, будто им не по размеру. Роксолана потом еще долго крутила их в руках, внимательно разглядывая и пытаясь понять, как заставить их двигаться. Потом и она стала выходить. Сначала — просто бродила, позволяя себе ощутить покой и затеряться в шуме, цветах, запахах. Она могла остановиться у лавок, слушая, как переговариваются между собой торговцы, споря о цене. Потом она стала замечать нечто другое, из-за чего несколько раз возвращалась на одни и те же базары, подгадывая одно и тоже время. Сначала ее попросту игнорировали. Потом — замечали. Один раз старик в выцветшем сари ответил ей на вопрос так, будто не понял ни слова. Во второй раз — поправил её произношение, не глядя в глаза. В третий — просто кивнул в сторону узкой улицы и сказал что‑то слишком быстро, чтобы это звучало как случайность. Контакт устанавливался медленно, с усилием, как плохо поддающийся замок. Её не ждали. Не торопились верить. Проверяли — взглядом, паузой, тем, вернётся ли она снова. Приходилось слушать больше, чем говорить, ловить интонации, повторять слова с чужим акцентом, терпеть это спокойное, внимательное недоверие. Зато на седьмой или восьмой день всё сдвинулось. Она вернулась быстрее обычного. Дверь закрыла за собой чуть резче, чем нужно, будто не до конца рассчитала силу. Скинула сандалии у входа, провела рукой по волосам, поправляя выбившиеся пряди, и только потом пошла в комнату. Сириус сидел за столом, расставляя шахматные фигуры так, словно это имело значение. — Ты довольная, — сказал он, не сразу поднимая головы, но уже с той интонацией, в которой слышалась улыбка. — Мне готовиться к хорошим новостям или искать, куда прятаться? Он поднял взгляд — и на секунду действительно замолчал. Роксолана выглядела иначе, и дело было не только в одежде. Красное сари ложилось по фигуре мягкими складками. Золотые браслеты тихо звенели при каждом жесте. Волосы были собраны выше, чем обычно, открывая шею и линию плеч. В этом было что‑то непривычно открытое, почти вызывающее — особенно после тех дней, когда они старались быть как можно менее заметными. Сириус чуть прищурился, разглядывая её внимательнее, чем обычно. — Тебе идёт, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Слишком ярко, чтобы это было случайно. Она прошла мимо, будто не заметив этого взгляда, и села напротив. — Я старалась ради дела, а не ради твоего эстетического удовольствия. — Жаль, — лениво протянул он. — Я уже начал думать, что ты наконец решила сделать мою жизнь ярче. — Твоя жизнь и так слишком насыщенная, — отрезала она, но уголок губ всё равно дрогнул. — Смогла добиться некоторых успехов в общении с местными. Пришлось слегка… адаптироваться. Она провела пальцами по ткани на плече, поправляя складку — движение привычное, почти машинальное. Сириус заметно оживился, выпрямился, отодвинул доску чуть в сторону. — «Слегка» — это, по‑твоему, полностью сменить внешний вид и, судя по всему, полжизни? — он кивнул на браслеты. — Ты уверена, что не вступила в какой‑нибудь орден, о котором я должен узнать позже и желательно не от авроров? — Если вступлю, ты узнаешь первым, — сухо ответила она. — Чтобы успел сбежать. Он усмехнулся. — Значит, всё‑таки нашла что‑то стоящее? — Мне дали координаты, — кивнула Роксолана и, не спрашивая, перехватила у него из пальцев фигуру слона, рассматривая её ближе. — Это не совсем то, что я искала… но уже ближе, чем всё остальное. — Насколько «ближе»? — он чуть подался вперёд, теперь уже без иронии. — Настолько, что это не вызывает у меня желания немедленно развернуться и уйти, — спокойно ответила она. — Здесь другая система. Совсем. Она поставила слона обратно на доску, но не в ту клетку, где он стоял раньше, и на секунду задумалась, будто прикидывая не шахматный ход, а что‑то гораздо более сложное. — У них нет привязки к палочкам, — продолжила она. — Магия завязана на теле. На дыхании. На… потоках. Сириус слушал внимательно, не перебивая. Только иногда уточнял, тихо, почти осторожно: — Потоки — это как…? — Не как у нас, — сразу отрезала она. — Скорее… ощущение. Ритм. Они учат сначала чувствовать, потом направлять. — Звучит как медитация, — заметил он. — Это и есть медитация, — кивнула Роксолана. — Но не в том смысле, в каком её обычно понимают. Это работа. Дисциплина. Долгая и, судя по всему, болезненная. — Тебе подходит, — хмыкнул он. Роксолана отвела взгляд, будто разговор на этом для неё был закрыт. — Там есть практики, — продолжила она уже ровнее. — Дыхание, концентрация, удержание состояния. И ещё… работа с внутренним напряжением, как они это называют. — Звучит как что‑то, что у тебя в избытке, — заметил Сириус. — Именно поэтому, — спокойно ответила она. — Я думаю, это может помочь. Он постучал пальцем по столу, разглядывая доску, но явно уже не видя фигур. — И что, — спросил он спустя пару секунд, — тебя туда пустят? — Пока — посмотреть, — сказала она. С улицы доносились голоса, где‑то лаяла собака, ветер шевелил занавеску. Сириус снова взял в руки фигуру, покрутил её между пальцами. — Значит, дыхание, потоки, медитации, — подытожил он. — И всё это должно помочь тебе контролировать твои способности? — В идеале — да. — Прекрасно, — кивнул он. — Мне нравится план, в котором мы добиваемся успеха. Она склонила голову набок. — Тебе просто нравится план, в котором ты не несёшь ответственность. — Неправда, — возразил он с ленивой серьёзностью. — Я несу ответственность за моральную поддержку. — Это та, где ты шутишь в неподходящие моменты? — Именно. Очень недооценённая форма помощи. Роксолана тихо фыркнула и наконец откинулась на спинку стула, позволяя себе на секунду расслабиться. — Завтра я пойду туда снова, — сказала она. — Посмотрю, что они покажут на практике. Сириус кивнул, уже без улыбки. — Я с тобой. — Нет. Он поднял бровь. — Нет? Ты даже не попытаешься хоть немного поразмышлять для вида над моим предложением? — Нет, — спокойно повторила она. — Сначала я сама. Посмотрю, как это работает. Он внимательно посмотрел на неё, словно прикидывая, стоит ли спорить. — Ты сейчас говоришь как человек, который уже решил, — заметил он. — Потому что я уже решила. Сириус медленно выдохнул и кивнул. — Ладно, — сказал он. — Но если ты не вернёшься к ужину, я приду и испорчу им всю духовную практику. — Верю, — сухо отозвалась она. — Это в твоих силах. Он усмехнулся, снова глядя на доску. А Роксолана на секунду задержала взгляд на его лице — живом, сосредоточенном, слишком спокойном для человека с его прошлым. Сириуса она все-таки не позвала на практики. Она кое-как смогла добиться успеха в общении с местными и не хотела терять это хрупкое доверие. Иначе все будет зря. Однако он стал замечать ее тренировки. Сначала — просто случайно. Он вышел к океану рано утром, когда солнце еще не поднялось в небо и не припекало, а песок был еще холодным и влажным после ночи. Роксолана стояла у самой кромки воды. Босиком, в другом сари, уже завязанном проще, без той показной аккуратности. Ткань была подтянута выше, чтобы не намокала, волосы собраны небрежно, как попало — несколько прядей выбились и липли к шее. Она не двигалась. Точнее, двигалась — но это было почти незаметно. Медленный вдох, ещё более медленный выдох. Плечи едва поднимались, грудная клетка расширялась, потом сжималась, и всё это происходило в каком‑то чужом, непривычном ритме. Сириус сначала хотел окликнуть её, но не стал. Что‑то в этой неподвижности удержало. Он остановился чуть в стороне, прислонился плечом к тёплому камню и просто наблюдал. Секунда тянулась за секундой. Волны подходили, отступали, оставляя на песке тонкую пену. Где‑то кричала птица. Мир двигался, а она — нет. Потом её пальцы дрогнули. Лёгкое, почти незаметное движение, как будто она пыталась поймать что‑то невидимое. Ладони медленно развернулись вверх. И на мгновение — короткое, сомнительное, почти обманчивое — между пальцами мелькнул свет. Слабый, как блик, который можно списать на солнце. Сириус нахмурился, глядя на эту картину. Роксолана резко выдохнула, будто что‑то сорвалось, и свет исчез. Плечи опустились, напряжение ушло так же быстро, как появилось. Она постояла ещё несколько секунд, потом провела рукой по лицу и только тогда повернулась. Заметила его сразу. — Давно смотришь? — спросила она, не удивляясь его появлению. — Достаточно, чтобы понять, что ты не просто дышишь, — ответил он. Она чуть склонила голову, будто решая, стоит ли отвечать. — И как, — добавил он, — это работает? — Иногда, — сказала она после паузы. — Иногда — нет. Ты сам все видел. — Звучит очень обнадёживающе. Она усмехнулась краем губ, но устало. — Это не заклинание, Сириус. Тут нельзя просто повторить движение и получить результат. — Я уже начинаю скучать по старым добрым «взмах — и всё взорвалось», — заметил он. — Ты и сейчас можешь это сделать, — спокойно ответила она. — В этом как раз проблема. Он замолчал. Роксолана снова посмотрела на воду, будто возвращаясь мыслями туда, где была минуту назад. — Там есть… ощущение, — сказала она медленнее. — Как будто под кожей что‑то движется. Не больно. Но если отвлечься — исчезает. — А если не отвлекаться? Она посмотрела на свои ладони. — Тогда оно становится сильнее. Но я пока не понимаю, как его удержать. Сириус оттолкнулся от камня и подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Покажешь? Она колебалась. Потом кивнула. Снова повернулась к воде, закрыла глаза. Вдох — медленный, глубже, чем обычный. Выдох — длинный, почти до дрожи в голосе. Сириус смотрел не на лицо — на руки. Сначала ничего не происходило. Потом — снова это движение пальцев. Едва заметное напряжение, как будто она держала между ладонями что‑то упругое. И снова — свет. На этот раз чуть дольше. Не вспышка, а тонкая, почти прозрачная нить, проскользнувшая между пальцами и тут же исчезнувшая. Роксолана резко вдохнула, словно вынырнула. — Видел? — спросила она. — Видел, — тихо ответил он. Она открыла глаза. — Это не случайность, — сказала она, и в голосе прозвучало что‑то новое — осторожная, почти недоверчивая уверенность. — Это уже второй раз. — Значит, работает, — пожал плечами Сириус. — Значит, откликается, — поправила она. — Это не совсем одно и то же. Он усмехнулся. Волна докатилась до её ног, обхватила щиколотки, отступила. Роксолана на секунду прикрыла глаза, словно проверяя что‑то внутри себя. — Они говорят, что сначала ты чувствуешь поток, — сказала она. — Потом учишься не мешать ему. И только потом — направлять. — А ты на каком этапе? Она чуть задумалась. — На том, где я понимаю, как сильно раньше всё делала неправильно. Сириус посмотрел на неё внимательнее. — И что ты собираешься с этим делать? — Продолжать, — она перевела задумчивый взгляд на горизонт. — Пока не перестанет срываться. Сириус кивнул, будто это был ответ, которого он ждал. — Ладно, — сказал он. — Тогда я буду смотреть. Чты не пропустить этот момент. Роксолана покачала головой, но не стала спорить. Снова повернулась к воде, снова закрыла глаза. И на этот раз, когда её пальцы едва заметно сжались, свет появился быстрее — всё ещё слабый, всё ещё нестабильный, но уже не случайный. Здесь, в Индии, когда они слишком часто находились друг с другом, он начал узнавать её по‑настоящему. Не по первым впечатлениям, не по тем резким, обрывочным реакциям, которые бросаются в глаза сразу, а по мелочам — по тому, как она замолкает на полуслове, если вопрос задевает слишком глубоко, по тому, как держит спину, даже когда устала, по тому, как смотрит — прямо, но не до конца открыто. С характером он разобрался уже давно. Упрямая — до последнего. Если вбила себе что‑то в голову, проще было смириться, чем переубедить. Вспыльчивая — но не так, как он, не наружу, а внутрь, где это всё копилось, нагревалось, пока не превращалось во что‑то острое и холодное. Они были похожи. Настолько, что это иногда начинало раздражать. Он мог бы сказать, что Роксолана была даже сильнее переломана своей семьёй, чем он. И это было странное осознание — почти неприятное. Потому что у него хотя бы был момент, когда он выбрал: хлопнул дверью, ушёл, отрезал. Она — нет. Она не сбегала из дома в шестнадцать лет. Иногда его выводила из себя её отстранённость. Эта холодная, аккуратная дистанция, которую она держала даже в те моменты, когда, казалось бы, уже можно было не держать. Он видел слишком хорошо, что под этим есть что‑то другое. Огонь, который она упрямо не показывала, держала под контролем. — Ты всегда так разговариваешь? — как‑то не выдержал он, когда она в очередной раз ответила слишком ровно, слишком спокойно. — Как будто даёшь интервью, а не разговариваешь со мной. Она тогда посмотрела на него чуть дольше, чем обычно. — А ты всегда задаёшь вопросы так, будто имеешь право на любой ответ? — тихо спросила она. — Я просто спрашиваю, — он усмехнулся, но без прежней лёгкости. — Нет, — покачала она головой. — Ты требуешь. И в этом «требуешь» не было злости. Только констатация. Из‑за этого между ними всё чаще возникали зазоры — не ссоры даже, а сбои. Разговоры обрывались чуть раньше, чем должны были, паузы становились длиннее. И, что было особенно раздражающим, он не сразу понимал, в какой момент всё пошло не так. Наверное, потому что не замечал за собой того же. Не понимал сначала, сколько времени ей понадобилось, чтобы вытянуть из него хоть что‑то про Джеймса. Про школу. Она не спрашивала в лоб, подбиралась. Слушала, ловила случайные фразы, возвращалась к ним через день, через два, как будто между прочим. — Ты говорил, что он… — начинала она, не глядя прямо. — Когда именно? — хмурился он. — Вчера. Или позавчера. Неважно. И он, сам не замечая, отвечал, потому что это не звучало как допрос. Он же хотел здесь и сейчас. — А твои родители? — мог спросить он вдруг, между делом. — Они вообще… какие? И сразу видел, как что‑то в её лице меняется. Не резко — наоборот, слишком плавно. Словно дверь не захлопывалась, а тихо закрывалась изнутри. — Обычные, — отвечала она, утыкаясь в книгу. — «Обычные» — это как? — не отступал он. Она пожимала плечами. — Как у всех. — У всех по‑разному, — раздражался он. — Это не ответ. И вот тогда появлялась та самая пауза, после которой разговор уже не возвращался. Она едва заметно поджимала губы, вставала и уходила. — Я устала, — бросала через плечо. — Потом. И «потом» чаще всего не наступало. Только спустя какое‑то время, оставшись один, он начинал прокручивать разговор назад. Слишком резко. Слишком… в лоб. Он раздражённо проводил рукой по лицу, откидывался на спинку стула, глядя в потолок, как будто там мог найти ответ. — Блэк, ты идиот, — пробормотал он как‑то вслух. Тишина в комнате с этим не спорила. Он привык выбивать ответы. Ломать, если не открывают. Переть вперёд, пока не получит то, что хочет. С ней это не работало. Здесь нужно было иначе. Медленнее. Поэтому он решил не давить. Пустить всё на самотёк, как это ни раздражало само по себе. Не тянуть за каждую нитку, не пытаться распутать всё сразу, не влезать туда, куда его пока не звали. В конце концов, Роксолана и так приоткрывалась. Не резко, не сразу, не так, как ему бы хотелось — но всё же. Иногда это были мелочи, почти незаметные, если не следить. Случайная фраза, брошенная мимоходом. Чуть более длинный ответ, чем обычно. Тон, в котором становилось меньше защиты. И если он хотел, чтобы она говорила с ним, а не закрывалась — придётся подстроиться. — Только не думай, что я стал терпеливым, — пробормотал он как‑то, скорее себе, чем ей, наблюдая, как она у воды снова уходит в свою медленную, выверенную неподвижность. Роксолана, не открывая глаз, тихо отозвалась: — Не думаю. — Но я стараюсь. — Я вижу, — сказала она после короткой паузы. И в этом «вижу» было больше, чем в любом прямом разговоре. Он выдохнул, провёл рукой по затылку и отступил на шаг назад, не мешая. Пусть идёт так, как идёт. Он подождёт. Не потому что вдруг стал лучше — просто потому, что иначе с ней не получится. А значит, придётся научиться ждать.