Дар Роксоланы

В Индии Роксолана и Сириус надолго не задержались. Казалось бы, страна сама их не отпускала: специи на рынках, слишком яркое солнце, запах благовоний, который въедается в одежду и волосы. Девушке было тяжело прощаться с этой прекрасной страной. Но нужно было двигаться дальше. Они ещё в самом начале договорились: на одном месте они могут быть максимум две-три недели. Дольше — уже опасно, да и Сириус нервничал, если слишком долго видел одно и то же небо. — Застояться хуже, чем заблудиться, — бурчал он, когда она в очередной раз задерживала взгляд на горном хребте. — Как только привыкаешь к виду из окна — всё, можно считать, что тебя уже вычислили. Они всё же задержались ровно настолько, чтобы Роксолана начала делать заметные успехи со своими способностями. — Смотри, — однажды она почти гордо показала ему, как кончиками пальцев сгущает воздух. Сириус присвистнул, присел на корточки рядом. — Уже не просто искры, — одобрительно заметил он. Он заметил, что магия ее начала стабилизироваться, как у неё перестали дрожать руки после заклинаний. И как только это произошло, как только первые успехи перестали быть случайностью, он стал торопить: — Всё, хватит. Индия, конечно, прекрасна, но нам здесь не прописано. Собирайся. — Ты всегда так делаешь? — устало спросила она, собирая свои немногочисленные вещи. — Как только становится хорошо — сразу «идём дальше»? — Когда становится слишком хорошо, — уточнил он, закидывая на плечо потёртую сумку. — Это подозрительно. Они поспешили дальше. В Камбоджу. Здесь было ещё более людно, чем в Индии. Людно по‑другому: плотнее, ближе, липче. Люди как будто не ходили, а текли по улицам, цепляясь друг за друга. Голова Роксоланы, которая начала болеть ещё в Индии, в буквальном смысле разрывалась на куски, поэтому первые несколько дней она вообще не выходила из их импровизированного дома. Они сняли что‑то вроде виллы, но по факту это был кривоватый дом с белёными стенами. Сириус заметил эту странную деталь сразу. Обычно её было не остановить: то на рынок, то в храм, то «посмотреть, что там за улица с фонариками». Ещё в Индии она чуть ли не прыгала на месте от идеи поехать сюда, и вдруг — тишина. Сириус пару раз видел, как она утром мелькает на кухне, наливает себе воду, делает два глотка, смотрит в окно с таким видом, будто там война, и исчезает обратно в комнату. На третий день это перестало быть просто «её делом». Он осторожно зашёл в её комнату, едва слышно толкнув дверь. Комната была полутёмной: занавески сдвинуты, свет пробивался полосами. В воздухе висел тёплый, чуть влажный запах — смесь местной пыли и её шампуня. Девушка лежала на кровати поперёк, как всегда, когда пыталась «просто полежать пять минут и не думать», и накрыла голову подушкой, как будто это могло отгородить её от мира. — Роксолана, всё нормально? — осторожно поинтересовался он, не решаясь подойти сразу. — Ты уже несколько дней не выходишь из виллы. Для тебя это… — он чуть усмехнулся, — мягко говоря, необычно. В ответ из‑под подушки сначала раздался неразборчивый звук, больше похожий на рычание. Потом девушка со стоном убрала подушку, глухо уронив её рядом, и зажмурилась от света. — Голова болит, — выдохнула она, не открывая глаз. — И обезболивающие не помогают. Он подошёл ближе, присел на край кровати, чувствуя, как матрас проседает. — Это у тебя такая акклиматизация? — скептически приподнял бровь. — Солнце, влажность, местная кухня… Всё сразу? Она поморщилась, но не от боли — от слов. В этот момент до неё дошло, что она ни разу, ни одним намёком не рассказывала ему про ещё одну досадную маленькую проблему. Про ту часть её магии, которую она сама терпеть не могла и которую предпочитала забывать, пока её не накрывало вот так. Сделала вдох, выдохнула медленнее, чем обычно. — Нет, — сказала она наконец, всё же открывая глаза и глядя в потолок, будто разговор шёл не с ним. — Дело не в этом. Он молча смотрел, не подгоняя. — Дело в том, — продолжила она, — что я не только лечить могу, — она замялась, подбирая слова, хотя внутри они уже давно сидели готовыми, просто неприятными. — Я слышу сердцебиения людей. Он моргнул. Не от удивления — скорее от того, что старается быстро собрать картину. — А, — поворчал он, и в этом «а» было меньше шока, чем она ожидала. — И ты не можешь это контролировать? Он сел рядом с ней, ближе, так чтобы, если она вскочит, не стукнулась головой о стену. — Какой ты догадливый, Сириус Блэк, — мрачно протянула она, всё‑таки повернув голову в его сторону. — Где бы мне этому учиться, а? В голосе — привычная колкость, но под ней он слышал усталость, почти отчаяние. Она редко признавалась, что ей плохо. Даже сейчас больше отшутилась, чем призналась. «Вот язва», — подумал Сириус, глядя на неё. Язва, да. И в то же время — кто её вообще этому научил? Делать вид, что ей не больно. — Сколько их? — неожиданно тихо спросил он. — Прямо сейчас. Она нахмурилась, явно не сразу поняв. — Сердец, Рокса. Сколько ты слышишь? Она скривилась, как будто он попросил её перечитать всех жителей города по именам. — Сколько… — она прикрыла глаза, прислушиваясь, и тут же виновато открыла, будто поймана на том, что подглядывает. — Не знаю. Много. Слишком. — Они все рядом? — Не только. — Она мотнула головой, пряди упали на лицо. — Кто‑то на соседней улице. Кто‑то вообще… — она махнула рукой куда‑то в сторону моря, — дальше. Я не знаю, где они. Я просто… слышу, что они есть. И это… — она стиснула зубы, — громче, чем тут, — ткнула пальцем себе в грудь. Он кивнул, хотя ей это, может, и не было видно. — И в Индии так было? — В Индии было много людей, — хмыкнула она, — но они были… дальше. Там всё как‑то расползалось. А здесь… — она повела рукой по воздуху, словно описывая плотную стену, — как будто всех сжали в один дом. Меня. Он вздохнул, облокотился локтями о колени, на секунду опустив голову. — И ты решила молча лежать под подушкой и ждать, пока само пройдёт, — резюмировал он, без осуждения, скорее констатация факта. — А что я должна была сделать? — вспыхнула она. — Выйти на улицу и начать кричать им всем: «Прекратите жить так громко»? — Я бы посмотрел на это, — не удержался он. Она едва заметно улыбнулась, но тут же спрятала эту улыбку под новым стоном, снова зажмурившись. Сириус пару секунд молчал, явно что‑то прикидывая. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Раз ты не можешь это выключить… придётся найти того, кто умеет хотя бы тише сделать. — Ты собираешься купить мне беруши для души? — язвительно уточнила она. — Я собираюсь выйти из дома, — спокойно ответил он, — и поискать человека, какого-нибудь местного монаха. — Удачи, — буркнула она, снова натягивая подушку на глаза. — Если что, скажешь ему, что у тебя пациентка вредная и любит спорить. — Это я уже давно знаю, — сказал он, чуть мягче, чем до этого. — Насчёт вредной, в смысле. Она из‑под подушки показала ему язык — буквально, быстро, как ребёнок, — и снова спряталась. Ну что ж, по крайней мере он теперь знал, что больше всего эмоций Роксолана выражала во время болезни. Больше девушка в этот день на контакт не шла, хоть убей. На любые вопросы он получал либо «угу», либо невнятный звук. Поэтому Сириус, решив, что сидеть над ней караульным нет смысла, самостоятельно вышел из дома. Снаружи его тут же накрыл жар, запах жареной рыбы, а где‑то вдали, над крышами, стайкой вспорхнули голоса. Он сунул руки в карманы, оглядел улицу, прикинул, с чего начать, и медленно двинулся по местным улочкам.

***

Роксолана даже не думала, что он серьёзно намерен найти специально для неё какого‑нибудь местного монаха. Ну сказал — ну ляпнул. Ей показалось, что это была шутка, не более. Однако на следующее утро за завтраком он вдруг резко, без всяких подводок заявил: — Сегодня нам нужно будет пройтись кое‑куда. Он сказал это таким тоном, как будто речь шла о выносе мусора, а не о каком‑то судьбоносном походе. Сидел напротив, спокойно ел свою рисовую кашу с чем‑то подозрительно напоминающим жареное манго и даже не поднял головы. Роксолана посмотрела на него с изумлением, чуть не уронив ложку. Прожевала, проглотила, только после этого заговорила: — Мы же… — она ткнула в него ложкой, — помнишь, о чём я тебе вчера говорила, верно? — На память пока не жалуюсь, Малфой, — спокойно проговорил он, не спеша. Ложка за ложкой, как будто у них обычное утро обычных людей, а не её внутренний апокалипсис. — Тогда в чём дело? — не отставала она. — Роксолана, — не выдержал он, поставив миску на стол чуть громче, чем нужно. — Нам сегодня нужно выйти прогуляться. Точка. — Я не хочу никуда идти, — привычно возразила она, хотя в голосе вместо каприза звучала усталость. — Именно поэтому, — отрезал он. — Подозреваю, ты ещё не разглядела, что у нас под боком храм, потому что смотришь исключительно в потолок своей комнаты. Она насупилась, но позволила ему вытащить себя. Он завёл её в переулок, потом ещё один. Она уже хотела спросить, знает ли он вообще куда идёт, или опять импровизирует, когда перед ними вырос храм. Когда она поняла, куда они направляются, то искренне удивилась: — Неужели ты и вправду кого‑то нашёл? — спросила она, останавливаясь на секунду у ворот и осматриваясь. — А ты думала, я оставлю тебя разлагаться на кровати? — отозвался он. Храм оказался не таким, как в туристических буклетах. Маленький, местный. Пыльный двор, пара перекошенных ступ, деревянный зал, где краска на колоннах давно поблекла, а крыша под тяжестью времени чуть просела. У входа — крошечный столик с фруктами, рисом и цветами, оставленными в качестве подношений. Кто‑то только что ушёл: в воздухе ещё держался запах дешёвых благовоний. — Ты уверен, что это именно то место, где меня могут чему-то научить? — скептически спросила Роксолана, оглядывая обшарпанные стены. — Неужели судишь по внешнему виду? — съязвил он. — Вот уж не думал, что ты такая снобка по части храмов. Она закатила глаза, но спорить не стала. Монах, к которому они пришли, не был ни особенно древним, ни особенно «святым» на вид. Ему можно было дать любой возраст между пятидесятью и семидесятью. Лицо — загорелое, в морщинах, но глаза — ясные, цепкие. Волосы сбриты под ноль. На нём было простое шафрановое одеяние, стоптанные сандалии. Он сидел на полу, поджав ноги, и мял пальцами чётки. Когда они вошли, он просто поднял взгляд, ничего не сказав. — Он не говорит по‑английски, — вполголоса предупредил Сириус, слегка наклонившись к ней. — Но это, к счастью, не обязательно. — А как мы… — начала она. — Не волнуйся, — он слегка подтолкнул её вперёд, давая понять, что отступать некуда. — Твоя магия сама всё ему расскажет. Ей ужасно не понравилось, как это прозвучало. Как будто её сейчас разденут догола, только не тело, а то, что она привыкла тщательно прятать. — Как ты ему рассказал, обойдя Непреложный обет? — прищурилась она. — Ничего ему не говорил, — спокойно ответил он. — Всё‑таки я ценю свою жизнь. Иногда. Монах молча изучал её несколько секунд. Не с благоговейным интересом, и не с недоверием. Просто спокойно, как врач смотрит на пациента, который ещё ничего не рассказал, а уже понятен по походке. Он протянул руку, ладонью вверх, предлагая. Роксолана колебалась всего пару секунд и положила свою ладонь поверх его. Это было неожиданно странно. Она чувствовала его сердце — ровное, спокойное. Чувствовала дыхание — чуть замедленное, но глубокое. Просто всё это не ломилось в неё, не светило ей в глаза, как обычно, а как будто существовало отдельно, на некотором расстоянии. — Ты… — Роксолана нахмурилась и автоматически сжала его пальцы. — Ты что‑то сделал? Он чуть улыбнулся, едва заметно. Медленно положил свою вторую ладонь поверх их сцепленных рук, словно замкнул круг. — Ты слышишь слишком много, — сказал он на кхмерском, но голос его был низким, ровным, и даже без перевода смысл почему‑то был понятен. Сириус тихо добавил перевод: — Он говорит: «Ты открыта всем». — Прекрасно, — процедила она. — А закрываться он тоже умеет? Монах коротко посмотрел на Сириуса — тот пожал плечами, но ретировался к стене, сел, облокотившись, и замолчал. Старик повернулся к Роксолане снова, легко кивнул, словно соглашаясь с её раздражением, и повторил: — Ты открыта всем. Это… — он чуть нахмурился, подбирая слово, — щедро. Но глупо. Она дернулась, смутно различая слова. — Я не выбираю, — резче, чем планировала, сказала Роксолана. — Они все… — она замялась, пытаясь объяснить, — стучат. Их слишком много. Монах кивнул так, словно услышал это уже тысячи раз. — Сердца — не твой враг, девочка, — произнёс он, вновь переходя на свой язык. — Твой враг — отсутствие границы. Он отпустил её руку и неожиданно резко поднялся. Движение было отточенным, чуть молниеносным — не ожидаешь такой лёгкости от человека с его возрастом. — Идём, — бросил он, кивая ей, и, не проверяя, следует ли она, пошёл вглубь храма. Она посмотрела на Сириуса — тот сделал жест «иди уже», — и поплелась за монахом. Они прошли через маленький зал с фигуркой Будды, дальше — в узкий коридор, где стены были исписаны выцветшими надписями. Запах дыма сменился запахом влажной земли. В конце коридора оказалась дверь без створок — просто проём, ведущий на задний двор. Там было неожиданно тихо. — Сядь, — указал монах на одну из лавок. Она села, чувствуя себя неуютно: спина прямая, руки не знают, куда деть, магия под кожей шевелится, потому что даже здесь, в этой тишине, где‑то за стенами всё равно бьются чужие сердца. Монах сел напротив. Без пафоса, без поз, просто удобно подогнул ноги и положил ладони на колени. — Закрой глаза, — сказал он. — Если я закрою глаза, — буркнула она, — они будут биться ещё громче. — Закрой, — повторил он, и в голосе его не было ни просьбы, ни приказа. Просто констатация факта. Она всё же закрыла. Сначала всё было, как всегда. Поток. Шум. Толпа невидимых барабанщиков, каждый со своим ритмом. — Это всё — не ты, — голос монаха звучал тихо, но отчётливо. — Это всё — мир. Найди своё, — сказал он. — Я не… — начала она, но он перебил: — Твоё сердце. Сейчас. Здесь. Она выдохнула, медленно, раздражённо, но попыталась нащупать среди сотен других — своё сердцебиение. Нелепо, но это оказалось сложнее, чем слушать всех остальных. Её собственный пульс всё время терялся, смешивался с другими. — Тебе давно страшно, — негромко заметил монах. — Поэтому ты пристала ко всем, кто живёт, чтобы не слышать себя. Она резко, почти болезненно вдохнула. Не то чтобы она сама это не понимала, но услышать вслух было неприятно. — Найди, — спокойно повторил он. — Твоё. Роксолана стиснула зубы, но покорно пошла за его голосом. Она привыкла к чужим: к тонким, к тяжёлым, к рваным. Но своё… оно действительно звучало иначе. Не лучше, не хуже — просто… ближе. Она поймала его где‑то на второй минуте. Сначала неуверенно, как если бы шла в темноте и вдруг к кому‑то прикоснулась плечом. — Нашла, — прошептала. — Держи, — коротко сказал монах. — Пальцами, дыханием, вниманием. Всё остальное — пусть идёт, как идёт. Сердца вокруг продолжали биться, цепляться за неё, подзывать, но она впервые попыталась позволить им остаться просто фоном. — Это — твой дом, — сказал он. — Остальные — гости. Если ты будешь сидеть с открытой дверью и готовить каждому отдельный ужин, — это плохо. Она непроизвольно улыбнулась этой странной метафоре, хотя глаза оставались закрытыми. — Я не умею выгонять гостей, — тихо призналась она. — Тебе пока и не нужно, — ответил он. — Нужно хотя бы знать, в какой комнате живёшь ты. Они сидели так долго. Она то теряла свой пульс, то снова находила, как ребёнок, который учится держать равновесие на тонкой перекладине. Каждый раз, когда чужие сердца начинали снова заливать её, монах спокойно, без раздражения, повторял: — Вернись. Здесь. — Это — ты. — Остальное — позже. Когда она наконец открыла глаза, солнце на дворе уже сползло ниже, а футболка на спине прилипла от пота, хотя она не делала ничего физически сложного. — Это не работает, — упрямо сказала она, хотя знала, что врёт. Работало. Просто слишком медленно. Не так эффектно, как её магия, когда она одним рывком затягивала рану. — Ты научилась видеть, где ты, — спокойно заметил монах. — Этого достаточно для начала. — А что насчёт… — она замялась, — всего остального? Он посмотрел на её руки. — Ты лечишь? Она кивнула. — Слишком сильно? — Я не умею по‑другому, — честно ответила она. — Значит, научим. Он поднялся, подал ей руку, помог встать. — Завтра, — продолжил он, — приведёшь ребёнка. С лёгкой раной. — Он чуть улыбнулся, заметив её недоумение. — Смерть — ещё не твоя тема, девочка. Сначала научись не тратить жизнь там, где достаточно снять боль. Она снова посмотрела на Сириуса. Тот сидел всё там же, прислонившись к стене, и смотрел на неё без привычной иронии. — Ну что, — сказал он, когда они вышли с заднего двора обратно в храм, — как тебе твой новый учитель? — Занудный, — буркнула она. — И явно любит метафоры.

***

На следующий день она всё утро ходила по комнате, как зверь по клетке. Сириус, разумеется, уже успел исчезнуть куда‑то по своим делам, оставив на кухонном столе записку «не забудь, что у тебя сегодня свидание с монахом». Она скривилась, скомкала бумажку и всё равно положила её в карман. Монах вчера сказал: «Приведёшь ребёнка с лёгкой раной». Казалось бы, что тут сложного? Вокруг полно детей, вокруг полно лёгких ран. Но сама формулировка странно давила на плечи. В итоге всё вышло проще, чем она ожидала. Она вышла из дома ближе к полудню. Жара была невыносимая. Возле ближайшего лотка продавали ледяной чай с лаймом, рядом с лавкой сидели двое мальчишек. Один из мальчишек — тот, что был поменьше, — неудачно приложился лицом о бордюр. Его тут же подхватили старшие, кто‑то крикнул, кто‑то засмеялся, кто‑то сказал: «Да ладно, само заживёт». У него рассекло губу, кровь пошла полоской, мгновенно разукрасив подбородок и светлую майку. Роксолана остановилась в трёх шагах. Чужой пульс сразу вспыхнул перед ней, громкий, быстрый, испуганный. Отозвались другие — те, что поблизости, но именно этот сейчас звучал громче. — Эй, — негромко позвала она, не пытаясь перекричать весь двор. Мальчик всхлипнул, обернулся. Глаза у него были большие, тёмные, полные слёз, но слёзы смешались с потом и пылью, и он выглядел не столько несчастным, сколько растерянным. Сверху кто‑то из взрослых крикнул на местном: мол, перестань реветь, царапина и всё. Роксолана присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Больно? — спросила она по‑английски, понимая, что он её, скорее всего, не поймёт, но тон важнее слов. Мальчик шмыгнул носом, покосился на кровь на ладони. Одним пальцем указал на губу. Один из его друзей что‑то быстро залопотал на кхмерском, показывая на неё. Кажется, «она иностранка, не ходи». Или наоборот. Она всё равно не понимала, но интонацию узнала. — Я могу помочь, — мягко сказала она, на всякий случай показав пустые ладони. — Хочешь? Мальчик колебался всего пару секунд. Потом кивнул. Остальные дети, конечно, потянулись за ним, как хвост. Храм был недалеко. Она шла впереди, мальчик — рядом, держа ладонью губу, остальные — чуть сзади, смеясь, толкаясь, выглядывая, что будет. По дороге кто‑то из женщин, продающих фрукты, крикнула мальчику что‑то вроде «ты куда?» — он отмахнулся, показав на разрезанную губу и на Роксолану. — Мне кажется, ты набираешь себе поклонников, — услышала она знакомый голос и, обернувшись, увидела Сириуса. Он стоял в тени дерева у ворот храма, руки в карманах, вид у него был до невозможности довольный собой. — Первый пациент без угрозы жизни. Прогресс. — Ещё одно слово — и я залечу тебе лицо так, что оно станет симметричным, — буркнула она. — И посмотрим, понравится тебе или нет. Он ухмыльнулся, но умолк, только молча придержал калитку, пока она заводила мальчишку внутрь. Монах ждал их на том же заднем дворе, где вчера. Будто и не уходил. Сидел на лавке, в тени, чётки в руках, только сегодня рядом стояла глиняная кружка с водой. Он поднял глаза, когда они вошли, и его взгляд сперва задержался на мальчике, потом — на её руках. — Это он? — коротко кивнул он на ребёнка. — Это он, — подтвердила она. Мальчик замер, перестав всхлипывать, и с любопытством посмотрел на старика. Тот чуть кивнул ему, приглашая подойти, но пальцем указал на Роксолану. — Ты, — сказал монах, — будешь лечить. Она подошла ближе, почувствовав, как знакомый жар поднимается от ладоней к плечам. Сердце мальчика стучало прямо рядом, близко, и её магия уже готовилась сорваться. — Подними руку, — сказал монах, и она подняла. — Не торопись. Мальчик послушно прижал ладонь к губе, но монах мягко убрал его руку и жестом показал: сядь. Мальчик сел, ноги свесил. — Сначала — смотри, — сказал монах, обращаясь к Роксолане. — Не внутри. Снаружи. Она скептически дернула бровью, но всё же наклонилась ближе, внимательно глядя на рану. Ничего особенного: губа рассечена, кровь уже почти свернулась, чуть припухло. — Больно, — выяснила она и без перевода, по тому, как он морщится. — Ты привыкла сразу входить внутрь, — продолжил монах. — Как в дом, дверь которого всегда открыта. А сегодня — нет. Сегодня только… — он сделал круговое движение ладонью, — поверхность. — Поверхность? — переспросила она. — Это как — лечить наполовину? — Это как — дать не всё, — спокойно ответил он. — Оставить себе. Чуть‑чуть. — Он поджал губы, словно проверяя её реакцию. — Ты же не нальешь всю воду из кувшина одному человеку, если вокруг ещё десять? — Если этот человек умирает от жажды, — парировала она, — то да, налью. — Этот не умирает, — напомнил он и кинул взгляд на мальчика. Тот сидел смирно, только глазами бегал то на старика, то на Роксолану, и время от времени осторожно языком трогал разрезанную губу. — Ладно, — выдохнула она. — Что мне делать? — Положи руку, — сказал монах. — Только одну. И только сюда. Он слегка коснулся её запястья и направил ладонь к щеке мальчика, так, чтобы пальцы едва касались кожи у губы. Она ощутила тепло его лица, чуть липкий пот, запах какого‑то дешёвого мыла. Магия тут же рванулась вперёд, как собака, сорвавшаяся с цепи. — Стоп, — тихо, но резко сказал монах, и сжал её руку пальцами. — Не отпускай. — Если я не отпущу, — сквозь зубы произнесла она, — оно всё равно пойдёт. — Оно пойдёт ровно настолько, насколько ты позволишь, — возразил он. — Смотри не на рану, а на себя. Он снова сказал это — «на себя» — и она с раздражением поняла, что опять должна искать своё сердце. — Я не умею делить, — призналась она. — Ты умеешь дышать? — вдруг спросил он. Она застыла, удивлённо посмотрев на него. — Да. — Значит, умеешь делить, — спокойно продолжил он. — Один вдох. Один выдох. Не все сразу. Ты же не пытаешься вдохнуть весь воздух мира за раз? Она закатила глаза, но внутри что‑то щёлкнуло. — Дыши, — повторил он. — На вдохе — собираешь. На выдохе — отдаёшь. Но не бо‌льше одного выдоха за раз. Она закрыла глаза на секунду, почувствовала знакомый шум вокруг, к которому теперь добавился ещё и родной, упрямый ритм её собственного сердца. Сосредоточилась на нём, как вчера. Вдох. Магия шевельнулась, но осталась внутри, уперлась в рёбра, как волна в берег. Выдох. Она позволила совсем небольшой части уйти в пальцы. Рана отозвалась лёгким теплом. Мальчик чуть вздрогнул, но не отстранился. — Ещё хочешь, — почти ласково заметил монах, чувствуя, как её сила снова рвётся наружу. — Конечно, — бросила она. — Она всегда хочет ещё. — А ты — нет? — тихо уточнил он. Она не ответила. — Второй выдох, — сказал он. — Но остановись раньше, чем хочется. Это было почти физически больно — остановиться. Она привыкла, что если прикасается, то делает всё до конца. Вдох. Выдох. Ещё один тонкий поток тепла прошёл от её ладони к губе мальчика. Рана чуть стянулась, кровь окончательно остановилась, боль отступила — она почувствовала это так же ясно, как если бы кто‑то убрал из её головы лишний звук. — Достаточно, — сказал монах. — Нет, — автоматически возразила она. — Там ещё осталось… — У него — да, — кивнул он. — У тебя — тоже. Оставь. Она стиснула зубы, удерживая руку на месте, но не позволяя магии идти дальше. Новое ощущение — не отдавать всё, что просится наружу. Почти как не доплакать, когда слёзы уже стоят в горле. Мальчик пальцем осторожно провёл по губе. Крови не было. Осталась только тонкая красная полоска, уже подсыхающая. Он удивлённо моргнул, потом посмотрел на неё с тем самым детским взглядом, в котором благодарность ещё не умеет оформляться словами, но уже там. — Видишь? — спросил монах тихо. — Он не умер. Ты тоже. — Дай время, — буркнула она, но внутри признавать приходилось: она действительно не чувствовала привычной пустоты. Никакого «выжата до дна». Немного устала — да, но не больше, чем после долгой прогулки. Мальчик тем временем уже вскочил, потрогал губу ещё раз, широко улыбнулся — теперь это было возможно — и, что‑то быстро залопотав, поклонился сначала монаху, потом ей. Потом помчался к выходу, где его уже ждали шумные друзья. — Всё, — сказал монах. — Первый урок ты прошла. Она поднялась с лавки, чувствуя, как под ногами чуть шуршит пыль, как тень от дерева чуть холодит кожу. Домой она шла молча. Не потому что было нечего сказать, а потому что любое слово казалось лишним поверх того, что только что произошло в храме. Шум города теперь не оглушал — скорее, лежал где‑то фоном, магия под кожей тоже успокоилась. Она даже позволила Сириусу ухватить себя за запястье, не дёрнувшись и не огрызнувшись. Его пальцы на коже — тёплые, привычные, чуть крепче, чем нужно, как у человека, который боится, что она опять передумает и сбежит в свою комнату. Они какое‑то время шли так, молча, пока знакомый фасад их импровизированной виллы не показался из‑за деревьев. — Всё хорошо? — наконец спросил он, когда они подошли к их вилле. Голос у него был осторожным, не насмешливым, как обычно, а каким‑то… трезвым. — Да, — прошептала Роксолана, не сразу, сначала вдохнув и проверив внутри, правда ли это «да». Он чуть наклонил голову, словно хотел убедиться, что она не врет. И именно в этот момент она сделала то, чего Сириус никак от неё не ожидал. Приподнявшись на носочки — движение короткое, почти неуверенное, — она клюнула его губами в щеку. Лёгкое касание, чуть тёплое, от которого кожа тут же отозвалась жаром. После чего так же быстро отстранилась, будто сама себя испугалась, и впервые за долгое время улыбнулась без привычной иронии: — Спасибо тебе, — сказала она спокойно, без должной доли сарказма, которую он привык от неё слышать. И, не дожидаясь ответа, зашла первой в дом, почти мгновенно нацепив на себя привычную маску холодной леди. Плечи снова выпрямились, взгляд стал чуть равнодушнее, движения — точнее. А Сириус на несколько секунд опешил. Остался стоять у двери, схватившись за горящую щеку, словно проверяя, не показалось ли ему. Лёгкое прикосновение всё ещё будто отпечатывалось в коже. — Ну ты даёшь, Малфой, — тихо пробормотал он себе под нос, усмехнувшись. Он ещё миг постоял в тени, пытаясь вернуть себе привычный вид человека, которого ничем не удивишь, а потом всё‑таки толкнул дверь и вошёл следом, уже приготовившись встретить её ледяной взгляд и очередную колкость, словно ничего не было.