Дар Роксоланы

Они перебрались ещё дальше — на Карибы. Сам перелёт дался тяжело: смена климата, другая влажность, чужая речь, непривычный шум. Но уже на второй день тёплый, липкий воздух и бесстыдно яркое солнце начали действовать как слабое зелье от дурных снов. Не лечили, но немного притупляли. Сириус почти весь день пропадал у воды: то якобы купался, то возился с каким‑то местным баркасом, то просто сидел на пирсе, свесив ноги, и швырял в море камушки, как будто проверял, сколько раз они отскочат от поверхности, прежде чем уйти на дно. Роксолана же чаще оставалась в комнате или под навесом: читала, что попалось под руку, делала вид, что систематизирует заметки, тренировалась, и иногда просто смотрела в потолок, прислушиваясь к далёкому крику чаек и шуму волн. Письмо пришло утром третьего дня. Совершенно не к месту — крохотная сова, явно неместная, влетела в приоткрытое окно, и с недовольным писком зацепилась когтями за спинку стула. На её лапке — знакомый, аккуратно запечатанный конверт с гербом Хогвартса. У Роксоланы от одного вида пергамента что‑то неприятно дёрнулось внутри. — Не может быть… — выдохнула она и на секунду застыла, даже не протягивая руку. Сириус поднял голову от какой‑то мятой газеты, которую он нашёл внизу у стойки, и наблюдал за ней исподлобья. — Твои фанаты? — лениво спросил он, но глаза у него оставались внимательными. — Дамблдор, — ответила она, уже узнав почерк, ещё не сломав печать. — Больше некому. Пальцы чуть заметно дрожали, пока она разворачивала письмо. Писал он ровно, без пафоса, но каждая фраза била по памяти. Он писал о том, что происшедшее с ней страшно напугало всех преподавателей. О том, что профессор Макгонагалл была готова лично прилететь к ней, если бы он не убедил её дать Роксолане время. Дамблдор осторожно писал, что понимает: пережитое могло поколебать её уверенность в себе и в безопасности Хогвартса. Но всё же он надеется — слово «надеется» выведено особенно чётко, без привычных завитушек, — что она вернётся к своим должностным обязанностям, когда почувствует, что готова. Самое главное — в конце письма. Он писал, что Министерство временно согласилось на её отъезд «по состоянию здоровья» и не будет поднимать шум. Что у неё есть дополнительное время — не неделя и не две, сколько потребуется, чтобы набраться сил. А ниже, уже другим, чуть более твёрдым почерком, добавлена короткая фраза: «И, пожалуйста, передай, что я настоятельно прошу мистера Блэка быть предельно осторожным». Роксолана перечитала эту строку дважды, хотя и с первого раза всё понятно. Губы сами по себе растянулись в нервной усмешке. — Значит, он знает, что я сбежала вместе с Сириусом… — прошептала она и, не поднимая глаз, протянула тому письмо. Сириус забрал пергамент двумя пальцами, мельком скользнул взглядом по строчкам. На лице отразилась смесь раздражения и уважения. — «Предельно осторожным», — передразнил он тихо, почти беззлобно. — Как будто это вообще когда‑нибудь было про меня. Он вернул ей письмо, но не сразу — задержался на секунду, словно взвешивая. — Ну, по крайней мере, старик не делает вид, что не догадывается, — произнес он. — Это уже прогресс. Роксолана сложила лист, аккуратно, по прежним сгибам и посмотрела на Сириуса поверх листа: — Он, похоже, не против, что ты со мной. — Или посчитал, что со мной тебе хотя бы не так скучно умереть, — хмыкнул он, откидываясь на спинку стула. — У него странное чувство юмора. Она ничего не ответила — просто убрала письмо в сумку. Сириус в те дни тоже несколько раз писал Гарри. Писал по вечерам, когда жара немного спадала, а море становилось тёмным. Сидел у окна, подперев щёку, и выводил крупные, чуть небрежные буквы, иногда зачеркивая целые строчки, потому что получалось слишком серьёзно или, наоборот, слишком легкомысленно. — Не вздумай писать, где мы находимся, — в который раз напомнила Роксолана, проходя мимо и машинально поправляя ему плечо. — Ни намёком, ни метафорой, ни твоими шутками. — Да знаю я, — отозвался он с лёгким раздражением, но перо всё‑таки зависло над пергаментом, — он усмехнулся, обмакивая перо в чернильницу: — Пишу общими фразами: «там, где тепло», и без координат. — Мало ли, вдруг письмо перехватят, — упрямо повторила она. Её голос стал серьёзнее. Он поднял взгляд, на этот раз уже совсем без улыбки. — Знаю, — кивнул он. — У него и так достаточно поводов волноваться. Пусть хотя бы знает, что я жив и ещё способен писать глупости на трёх страницах. — Глупости — это хорошо, — тихо ответила Роксолана. — Только не добавляй к ним географию. Он фыркнул, но подчинился. Адрес Гарри на конверте вывел особенно тщательно, как будто от ровности этих букв зависело, удастся ли письмо. Она наблюдала за ним краем глаза: как он, чуть нахмурившись, продумывал каждую фразу, чтобы ни разу не сорваться на «мы тут на Карибах», как шутка раз за разом замирала на кончике пера и ему приходилось искать ей замену. Видела, как он стирал «если бы ты видел это море» и писал вместо этого «если бы ты видел этот бардак». Сириус уже выглядел совершенно иначе. Это бросалось в глаза не сразу — Роксолана стала замечать перемены постепенно. Он набрал вес — не то чтобы сильно, но исчезла та жуткая, прозрачная худоба, от которой первое время хотелось его буквально прикрывать пледом, как пациента в палате. Скулы стали не такими острыми, кисти рук — живыми, а не костлявыми. Иногда она ловила его ночью на кухне, когда он, думая, что она спит, лез за чем‑нибудь «совершенно ненужным» в шкафчики, и только качала головой, но не комментировала. Кожа у него заметно потемнела от постоянного взаимодействия с солнцем. Временами он ворчал, что «никогда не собирался превращаться в один сплошной загар», но всё равно снова уходил к воде, к пирсу, к лодкам — куда угодно, лишь бы чувствовать на себе тепло, которого ему так долго не хватало. А главное — в глазах у него начинал появляться огонь. Не тот безумный, лихорадочный блеск, который бывает у людей, загнанных в угол, а другой — нормальный, живой, человеческий. Он вспыхивал, когда он спорил с ней о чём‑нибудь совершенно бытовом, когда рассказывал о прежних проделках, смешивая правду с явным преувеличением, когда строил планы насчёт того, что будет «потом, когда всё это закончится». Иногда, поймав этот огонь, Роксолана ловила себя на том, что смотрит чуть дольше, чем нужно. И каждый раз думала, что вот так, наверное, он и выглядел до Азкабана — хулиган, упрямец, но при этом живой до неприличия. Она ничего ему не говорила напрямую, разумеется. Максимум позволяла себе фразу: — Ты, кажется, снова становишься похож на человека, Блэк. На что он неизменно криво усмехался: — А до этого, по‑твоему, я был кем? Роксолана тоже изменилась, восстанавливаясь после Мунго: исчезла больная хрупкость, а на щеках наконец-то появился здоровый румянец. Он заметил это в какой‑то особо ленивый вечер, когда они сидели под навесом, и она что‑то ему объясняла. В этот момент солнце легло ей на лицо так, что румянец стал ещё ярче, и Сириус поймал себя на том, что смотрит не на её глаза, не на губы, а просто на щеки — как будто сравнивает с той, прошлой, где всё было остро, натянуто. «Живая», — мелькнуло у него в голове. — «Она стала… живой». И тут же в голове включился внутренний цензор: «Ну‑ка спокойно, Блэк, мы тут не по этой части, у нас серьёзное положение, а ты на щёки уставился…» Он недовольно шевельнул плечом и, чтобы не продолжать думать глупости, резко перевёл разговор. Но мысли всё равно возвращались. Не только к румянцу. В какой‑то момент он поймал себя на том, что рассматривает её силуэт. Округлые формы вдруг начали проступать под тканью — не вызывающе, не демонстративно, а просто… естественно. Первый раз он заметил это, когда она проходила мимо него по узкой палубе, а он, стоя к ней чуть боком, вдруг увидел, как у неё под простой хлопковой футболкой обозначилась линия груди и чуть мягче очертилась талия. Мысль пришла мгновенно — и была настолько не к месту, что он сам от неё отшатнулся. Сириус почти физически почувствовал, как у него внутри поднялось что‑то между смехом и вспышкой. Он фыркнул, как будто раздражённо, и вместо того, чтобы любоваться видом, сердито дёрнул верёвку, проверяя один из узлов. — Осторожнее, — бросила ему Роксолана на ходу. — Если этот узел развяжется, ты сам будешь его потом вязать в бурю. Она даже не подозревала, что буря у него уже началась — только не на море. Ему очень нравилась её маггловская одежда. Сначала он относился к ней как к забавной детали — ну, ходит Малфой в футболке и джинсах, что с того. Но чем дольше он на неё смотрел, тем яснее понимал, что ему этот вид нравится слишком. Тонкие хлопковые рубашки, простые платья, шорты, в которых она поначалу стеснялась выходить из комнаты, потому что «это же не совсем прилично», а потом всё‑таки вышла — и оказалось, что ей это к лицу не меньше, чем строгие мантии. Её фигура в маггловской одежде казалась более настоящей. «Тебе любая одежда к лицу, женщина», — хотелось иногда сказать вслух, но он, конечно, не говорил. Максимум позволял себе нейтральное: — Забавно на тебе смотреть без мантии. Она усмехалась: — Я до сих пор считаю, что некоторые маггловские вещи — преступление против эстетики. Но… климат диктует условия. Симпатия с его стороны была уже настолько очевидной, что, наверное, кто угодно посторонний заметил бы её с первого взгляда. Но у них не было посторонних. Был он, была она, была лодка, море и те редкие письма, которые они отправляли и получали. Поэтому он старался делать вид, что ничего не происходит. Для самого себя в первую очередь. И всё же иногда, когда она садилась рядом с ним, складывая ноги, как всегда, и начинала что‑то оживлённо объяснять про маггловские яхты или про особенности местной медицины, он ловил себя на простых, бесполезных мыслях: «Мне нравится, как ты говоришь. Как двигаешься. Как выглядишь». А вслух произносил совсем другое: — Ты опять читаешь лекцию, Роксолана. Осторожнее, ещё немного — и я начну вести конспект, — он криво усмехался, пряча слишком тёплое в обычной язвительности. И он говорил себе, что это просто привычный обмен репликами. Что ничего между ними не происходит. Но каждый раз, когда она проходила мимо, оставляя после себя запах соли, травяного шампуня и чего‑то своего, неуловимого, он всё равно смотрел ей вслед. Быстро, нерешительно. Как человек, который прекрасно понимает, что опасность бывает не только на поле боя, но и в тех странных чувствах, к которым он давно не позволял себе подходить слишком близко. Притереться друг к другу оказалось сложнее, чем к любому новому климату. Если поначалу они оба жили на адреналине — спаслись и ладно, — то со временем, когда вокруг не происходило ничего сверхъестественного, кроме периодических ливней и упрямых местных торговцев, на первый план вылезло главное: характеры. Она была холоднее и расчётливее. Она всегда автоматически прикидывала, сколько у них осталось денег, запасов, какие заклинания можно использовать, чтобы не выдать себя, и сколько времени займёт дорога до ближайшего маггловского города, если вдруг придётся исчезать. Он же был импульсивен и резок. Жил от вспышки к вспышке: сегодня ему нужно срочно чинить лодку, завтра — выяснять у хозяина бара, почему тот подал им «эту бурду вместо рома», послезавтра — на ровном месте устраивать словесную перепалку с каким‑то туристом, который слишком пристально посмотрел в их сторону. — Ты хоть иногда думаешь наперёд? — в один из таких вечеров она не выдержала. Они вернулись с пристани, где он умудрился сцепиться с местным магглом, защищая честь их «потрёпанного, но прекрасного судна». — Думаю, — отрезал Сириус, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. — Просто не раскладываю всё по полочкам до состояния мумии. — Ты называешь «мумификацией» нормальное планирование, — сухо заметила Роксолана, стаскивая с себя мокрую рубашку и вешая её на спинку стула. — В следующий раз, когда ты решишь кулаками объяснить кому‑то, что наш баркас лучше его катера, вспоминай хотя бы о том, что Министерство ищет тебя не только в Европе. — Я его даже не ударил, — возмутился он. — Я только… — Толкнул, — подсказала она. — Перед этим обозвал и описал, куда именно он может засунуть свой катер. На трёх языках. — Это была полезная лингвистическая практика, — не моргнув, сказал он, но глаза у него всё‑таки чуть потухли. — Да ладно тебе, он всё равно ничего не понял. — Громкие голоса понимают везде, — отрезала она. — А мы не для того убежали, чтобы ты привлекал внимание, где только можно. Сходились они лбами так часто, что их маленький домик иногда казался ареной. То она заранее продумывала маршрут до ближайших лавок и возвращалась без цены лишнего внимания, а он на следующий день решал, что можно «срезать через пляж», вляпывался в толпу отдыхающих, а потом возмущался, что на него «тарахтела какая‑то женщина в соломенной шляпе», потому что он задел её шезлонг. То он срывался на смех посреди её ровного, логичного объяснения: — Нет, подожди, — прерывал он, махнув рукой. — Ты правда собираешься прописать график, когда мы моем посуду и кто выносит мусор? — Да, — спокойно отвечала она. — Потому что когда этим не занимаются, по дому начинают бегать тараканы. Он фыркал, но через пару дней всё‑таки выносил мусор вовремя, правда, с таким видом, будто совершает величайший подвиг. Порой ссоры вспыхивали на пустом месте. Обычный, бытовой пустяк — и их бросало в разные стороны. — Ты опять не предупредил, что идёшь к воде, — однажды сказала она, встречая его на пороге мокрого, с растрёпанными волосами и довольной ухмылкой. — Я не обязана угадывать, где ты. — Я не школьник, — мгновенно вспыхнул он. — Не собираюсь каждый раз отчитываться: «профессор Малфой, можно мне выйти в туалет?» — А я не обязана проверять, не утонул ли ты в очередной раз, — холодно парировала она. — Если с тобой что‑то случится, мне придётся объяснять Дамблдору, почему его «предельно осторожный» Блэк пошёл купаться в шторм. — Если со мной что‑то случится, тебе не придётся ничего объяснять, — рявкнул Сириус. — Ты и так слишком много объясняешь всем подряд! Она резко втянула воздух, уже готовая ответить колкостью, но замолчала, просто посмотрела на него долго и прямо. Потом коротко сказала: — Хорошо. В следующий раз я не буду объяснять. И не пойду тебя искать. И ушла в комнату, захлопнув за собой дверь. Он остался в коридоре, неожиданно почувствовав, как всё внутри сжалось. Пару минут побродил по кухне, с усилием не запуская миской в стену, потом всё‑таки подошёл к её двери, постучал. — Роксолана, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал не так резко. — Я… Я буду оставлять записки. Ладно? Чтобы ты не нервничала. — Я не нервничаю, — донёсся оттуда её спокойный, приглушённый голос. Потом дверь открылась на пару сантиметров, она выглянула, приподняв бровь. — Но записки — это разумно. Напишешь — пойдет плюсик в карму. Он ухмыльнулся, почувствовав, как напряжение отступает. — Обожаю, когда ты говоришь со мной, как с двоечником, — пробормотал он. — Прямо Хогвартс на дому. Они умели мириться. Не извиняясь вслух — они оба явно не были мастерами в этом деле, — а через мелочи. Она могла оставить ему на столе кружку с чаем, хотя ещё час назад говорила, что «он сам виноват» и пусть «сам решает свои бытовые вопросы». Он мог внезапно починить ей сломанную пуговицу на рубашке, бросив мимоходом: — Это меня раздражало больше, чем тебя, не благодари. Иногда, когда спор затягивался и грозил перерасти в настоящую бурю, они оба сорвались на смех. Причём чаще всего в самый неожиданный момент. — Ты понимаешь, что это третий наш спор из‑за миски? — как‑то раз не выдержал он, когда они стояли у раковины, каждый с ложкой в руках, и выясняли, кто оставил на столе засохшую кашу. — Я понимаю, — ровно ответила она. — И каждый раз виноват один и тот же человек. — Вселенная против меня, — трагическим тоном произнёс Сириус. — Даже миски на тебя работают. Она фыркнула, потом почти сразу зажала рот рукой, но уже было поздно — смех прорвался, тёплый, такой, которого он от неё почти не слышал раньше. — Ты идиот, — всё ещё смеясь, выдохнула она. — Зато весёлый, — парировал он. — Это компенсирует. Их симпатия становилась всё более очевидной. Даже в том, как они спорили. Он мог поддеть её чуть мягче, и при этом внимательно следить, чтобы не задеть больные места. Она могла уколоть его словом, но почти сразу же сменить тему, если видела, что попала куда‑то слишком глубоко — туда, где до сих пор жили Азкабан и предательство. Она замечала, как он иногда задерживает взгляд на её лице чуть дольше, чем уместно. Как становится серьёзным, когда она устала или бледнеет. Он замечал, как она незаметно двигает к нему тарелку, если он, увлёкшись разговором, забывает о еде. Как поправляет ему воротник, ворча про «растрёпанный вид», но при этом чуть мягче касается его плеч, чем следовало бы «просто ради приличия». Оба видели. Оба делали вид, что не замечают. В редкие моменты тишины, когда ни ссор, ни шуток не было, их притирка ощущалась почти физически. Они уже знали, кто как дышит, когда злится, кто как молчит, когда устал, и кто как отворачивается, когда не хочет, чтобы другой увидел лишнюю эмоцию. И чем лучше они друг к другу привыкали, тем сложнее становилось удерживаться от того, чтобы назвать происходящее простыми словами. Слова они пока берегли. Но в каждом сварливом «ты опять» и в каждом раздражённом «да знаю я» уже прорезалось то, что ни одному из них не хотелось признавать.

***

По мнению Сириуса оставалась лишь одна проблема — Роксолана все ещё оставалась для него слишком закрытой книгой. До поры, до времени. Роксолана вернулась в их с Сириусом общее временное жилище раньше, чем он. Солнце уже клонилось к закату, и всё было тихо. Она поставила сумку на маленький столик у входа, скинула сандалии и уже собиралась пройти на кухню, когда услышала шорох где‑то в глубине дома. Роксолана насторожилась сразу. Шорох был сдержанный, как будто кто‑то старательно пытался не выдать своё присутствие. Почти молниеносно она достала палочку, держа её в боевой позиции. Лёгкий вес древесины в руке успокаивал: здесь, по крайней мере, она знала, что делать. Шорох раздался снова — уже отчётливее, ближе. На этот раз она смогла определить его источник: большой пыльный шкаф в гостиной, который едва заметно вибрировал, как будто внутри кто‑то дышит слишком громко. Ей стало очень неуютно от ощущения нарастающей угрозы. Она старательно оставалась на приличном расстоянии от шкафа, не подходя вплотную. Подходить и открывать источник шума руками было бы крайне неразумной идеей. Особенно учитывая её удачу. Девушка крепче сжала палочку и произнесла заклинание, заставляя шкаф открыться: — Алохомора! Слова прозвучали чуть глуше, чем обычно, но чётко. Магия ударила в замок, хотя, казалось, его и не было. Прошло несколько долгих секунд. Она почти физически чувствовала, как дом затаил дыхание. Казалось, будто часы в гостиной даже перестали издавать тикающие звуки, хотя ещё минуту назад их размеренное «тик‑так» раздражало её. Теперь — тишина. Дверь шкафа наконец медленно отворилась, словно нехотя. Дерево протяжно скрипнуло, воздух внутри чуть дрогнул. То, что находилось в шкафу, ещё надолго отпечатается в сознании леди Малфой. Сначала она ничего не поняла. Ей на миг показалось, что она смотрит в зеркало, потому что видела собственное отражение: знакомые черты лица, цвет глаз, линия губ. Та же осанка, те же движения. Но зеркало в гостиной было на другой стене. Девушка, действительно похожая на неё до дрожи, была Роксоланой — только не той. Она медленно, боязливо вышла из шкафа, словно вылезая из чужого кошмара. Выглядела она в общем‑то почти так же, как сама девушка: те же волосы, тот же овал лица, тот же рост. Однако одета была в другую одежду, очень странную. Это было похоже на подвенечное платье — белоснежное, тяжёлое. С закрытым горлом, будто воротник давил на дыхание. С вычурным корсетом, перетягивающим талию. На голове — сложная французская коса, тугая, без единого выбившегося локона, которую «украшала» белоснежная фата. Фата закрывала часть волос, падала на плечи, как лёгкий, но неизбежный груз. Роксолана сначала вообще ничего не поняла. Платье, фата, коса — всё это было из чужой жизни, не из её. Она догадалась, что это боггарт. Слишком уж характерно — шкаф, шорох, чувство угрозы. Но почему он обратился ею же, она совершенно не понимала. Как и то, почему у её двойника было такое затравленное выражение лица. Девушка смотрела вперёд — не на Роксолану, а куда‑то сквозь неё — печальным, почти потухшим взглядом. Пока что она не понимала. Ровно до того момента, пока из шкафа не вышел ещё один человек. Он появился так же медленно, как и её двойник. Вышел вальяжно, будто это его дом, его шкаф, его сцена. Встал рядом с Роксоланой‑близнецом, не глядя пока на оригинал. Его фигура была знакомой до тошноты. Чёрная мантия, идеальная осанка, холодное лицо с резкими чертами. Молодой, красивый — в хищном, опасном смысле. Он лениво, почти нежно провёл рукой по спине её двойника, как будто успокаивая. Ладонь скользнула по белоснежной ткани, остановилась на шее девушки, словно давя. Пальцы расположились так, будто удерживают поводок. Мужчина повернулся к настоящей Роксолане и посмотрел на неё своими красными глазами. В этих глазах пылала власть и ненависть ко всему живому вокруг. И рядом с этим пламенем девушка в подвенечном платье выглядела так, будто её давно уже довели до состояния пепла. Она не переставала смотреть на мир печальным, но уже отсутствующим взглядом. Живое лицо — мёртвые глаза. Роксолане понадобилось меньше секунды, чтобы сложить всё вместе. Молодой Волан‑де‑Морт. Она сама — в роли… чьей? Жертвы? Невесты? Собственности? Всё, что она знала о себе, вдруг болезненно перекосилось.

***

Сириус вернулся домой на мотоцикле, который он арендовал у местного байкера‑маггла. Двигатель ещё немного рычал, когда он отключил зажигание. Насвистывая какую‑то незамысловатую мелодию, он подхватил пакеты с продуктами — манго, рис, лапша, пара банок чего‑то подозрительного — и через лужайку направился к дверям. На его удивление, двери оказались открыты. Широко, словно их распахнули и забыли закрыть. Он замер на пороге. Он знал, что Роксолана всегда была предельно осторожна. Даже когда находилась дома одна и ждала его, то надёжно запиралась, используя при этом ещё вдобавок парочку тяжёлых заклинаний для надёжности. У неё было своё мнение о безопасности, и оно редко совпадало с понятием «открытые двери». Чувствуя лёгкую тревогу, Сириус зашёл внутрь и аккуратно прикрыл дверь плечом, оставив руки свободными. Пакеты он поставил на ближайший стол, палочку привычно достал и спрятал в ладони. Прислушался. Сначала в доме стояла полная тишина, нарушаемая только тиканьем часов. — Александра, — тихо позвал он, осторожно заглядывая в её комнату. Он редко теперь называл её так — скорее «Рокса», «Малфой», «Роксолана». Ее полное имя он не произносил, припоминая, что она сама ему запретила это делать, и запрет этот не снимала. В комнате не оказалось никого: кровать застелена, вещи на месте, окно закрыто. Но из гостиной он услышал тихие всполохи — характерный шорох магии, как если бы там кто‑то применил заклинание и оставил воздух дрожать. Он мгновенно собрался и пошёл туда. Когда он зашёл, то обнаружил весьма удивительную для себя картину. Боггарта он сначала и вовсе не заметил — не потому что его не было, а потому что взгляд сразу упёрся в Роксолану. Она сидела в углу рядом с камином, на полу, прижавшись спиной к стене. Колени подтянуты к груди, руки обхватили их так, будто это единственное, за что сейчас можно держаться. Голова чуть опущена, волосы частично прикрывают лицо. Поза — закрытая, невиданно для неё. — Не понял… — сказал он громко по привычке, ещё не успев до конца оценить обстановку. — Тебе холодно, и ты решила согреться? Это была попытка вернуть привычный тон, привычную динамику, но ответ не последовал. Она не шевельнулась. Лицо не подняла. Ни одной колкости в ответ, ни одного «а тебе — нет?» или хотя бы раздражённого «отойди». Он наконец оглянулся. Картинка сложилась перед его глазами, быстро, как пазл, в котором вдруг нашлась главная деталь. Девушка‑близнец Роксоланы всё ещё стояла в подвенечном платье с пугающе отсутствующим выражением лица. Взгляд её проходил мимо всего живого, как будто мир не заслуживал того, чтобы его замечать. Рядом с ней — молодой Волан‑де‑Морт, в той самой фазе красоты и ужаса, о которой им рассказывали на лекциях по защите от тёмных искусств: когда он ещё был Томом Реддлом, но уже давно перестал быть человеком. Он схватил её за горло, прижимая к себе собственническим властным жестом, пальцы сомкнулись у воротника платья, как кандалы. Сириус почувствовал, как у него внутри всё сжалось от ярости, но мозг сработал раньше эмоций. Боггарт дернулся. На миг картинка сломалась: выражение лица Волан‑де‑Морта дёрнулось, платье на девушке моргнуло странными цветами, пальцы на её шее разжались. — Что за… — успел выдохнуть Сириус, но договорить не успел. Картинка рванулась ещё раз, словно кто‑то щёлкнул невидимым переключателем. Боггарт снова превратился в Роксолану, только теперь никакого платья, никакого Волан‑де‑Морта и никакой сцены. Она лежала перед ним на полу, в неестественной позе, будто её просто бросили, как сломанную куклу. Голова чуть запрокинута назад, волосы раскинулись по каменным плитам, одна рука вывернута под невозможным углом, пальцы неряшливо, бессмысленно раскинуты. Лицо — бледное, спокойное, слишком спокойное, без той живой жёсткости во взгляде, к которой он уже успел привыкнуть. Он сделал шаг вперёд, это было всего лишь воплощение его страха, но видеть её вот так — растянутой, безжизненной — было гораздо хуже для него, чем что либо. — Ридикулус! — быстро сказал Сириус, направляя палочку на боггарта. Голос его прозвучал резко, твёрдо, без привычной ленивой интонации. Существо жалко пискнуло и, подчиняясь силе заклинания, отлетело обратно в шкаф, всё ещё пытаясь сохранить остатки угрозы. Сириус лёгким движением руки, не теряя концентрации, ударил палочкой по двери шкафа. Та захлопнулась с гулким стуком, и дом снова вздохнул. Часы в углу тут же продолжили тикать, как будто ничего не произошло. Теперь всё стало на свои места. Во всяком случае — внешне. Он медленно опустил палочку, выдохнул, стараясь не выругаться вслух, и тихо сел рядом с Роксоланой на корточки. Держать дистанцию в такой момент казалось преступлением. Осторожно дотронулся до её плеча. Пальцы намеренно лёгкие, чтобы не напугать. — Александра, — позвал он её. — Саша… — впервые произнёс он так. — Я его убрал. Она не ответила сразу. Только чуть заметно вздрогнула от его прикосновения. — Это всего лишь боггарт, — тихо добавил он, почти шёпотом. — Он ушёл. Он замолчал, понимая, что сейчас любые слова могут быть лишними, но всё равно оставался рядом, как физическое доказательство того, что она здесь, в этом доме, а не в каком‑то безумном будущем, где её шея в чужих пальцах, а взгляд больше не её. Роксолана медленно, не без усилий подняла голову. Движение было тяжёлым, будто на шее висело нечто большее, чем просто голова. Она посмотрела прямо на него. Сегодняшний день казался ему всё более и более чудным, странным, выворачивающим привычную реальность наизнанку. Роксолана открывалась ему с новых сторон, которые он не то что не видел — не допускал. Когда он видел её плачущей и жмущейся к стене? Да никогда! В его памяти она всегда стояла ровно, с холодным подбородком и язвительным словом наготове. Не считая, конечно, того случая с обрывом, который теперь вылился в его боггарта. Лицо у девушки было мертвенно бледным, за исключением ярко розовых щёк и покрасневших от слёз глаз. Веки чуть опухшие, ресницы слиплись от солёной влаги. Кожа под глазами казалась тоньше, чем обычно, словно всё, что она держала внутри, внезапно решило показать себя. Она робко, почти виновато посмотрела за его спину — на то место, где минутой ранее стоял её боггарт. Взгляд на пустой шкаф был быстрым, проверяющим: там ли ещё монстр, жив ли ещё её страх. Убедившись, что ничего нет, она медленно перевела взгляд обратно на оторопевшего Сириуса, продолжая беззвучно плакать. Слёзы шли уже не рывками, а тонкой равномерной дорожкой, и от этого было только хуже. Сириусу ещё никогда не приходилось успокаивать плачущих женщин. В его биографии были драки, побеги, суды, Азкабан, подростки с травмами и друзья с разбитой душой, но вот так — лицом к лицу с тихим женским плачем — он стоял впервые. Но всё когда‑то бывает в первый раз. Он неловко, чуть неуверенно положил свои руки на её плечи, чуть сжал, прижимая к себе, словно проверяя, не рассыплется ли она от этого прикосновения. От привычного хулигана в этом движении не осталось ничего, был только человек, который очень старается не сделать хуже. — Саша, всё хорошо, — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слышишь? Всё хорошо. Успокойся. Он сам понимал, насколько бессмысленно звучит это «всё хорошо», когда в доме только что стоял Волан‑де‑Морт, пусть и не настоящий. Но других слов у него сейчас не было. Важно было не содержание, а то, что кто‑то рядом вообще говорит. Девушка уткнулась ему носом в районе груди, будто сама не заметила, как сократила расстояние. Ткань его рубашки тут же намокла от слёз, дыхание у неё сбилось. Она всё ещё жалостливо всхлипывала, мелко, судорожно, но уже пыталась успокоиться — он чувствовал это по тому, как её руки, сжимающие собственные колени, понемногу расслаблялись. Ей не хотелось, чтобы он видел её в подобном состоянии. Это читалось в том, как она пыталась спрятать лицо, как вжималась в него, словно он не человек, а ширма. — Я… — она тихо всхлипнула, выдохнула, будто собираясь что‑то объяснить. — Это… не должно было… — слова рассыпались. — Не должно — но случилось, — мягко перебил он. — Так бывает. Он чуть крепче обнял её, притянул к себе, позволив ей упираться лбом в его грудную клетку. Сердце у него стучало ровно, без паники — он почти сознательно держал его в узде, чтобы не добавлять ей ещё один шум. — Никто не увидит, — добавил он спустя мгновение, тихо, почти у самого её уха. — Только я. И я никому не расскажу, обещаю. Она хмыкнула сквозь слёзы, не то веря, не то нет, но это хмыканье уже было признаком того, что где‑то под этим страхом всё ещё сидит знакомая ей самой часть — та, которая спорит, иронизирует, живёт.