Breaking Roseau / Briser le Roseau

L'homme n'est qu'un roseau le plus faible de la nature; mais c'est un roseau pensant. Pensées, Blaise Pascal.

Пока Эрлих доставал пачку, прижимал ее к животу запястьем правой руки и осторожно поддевал ногтем одну из сигарет, его собеседник успел выкурить почти треть. Зажав сигарету между зубами, Эрлих снова взял пачку левой и сунул в карман куртки — делать это пришлось медленно, потому что полы расстегнутой куртки никак не хотели оставаться на месте. Зажигалку доставать не пришлось — щелчок и перед лицом загорелся слабый огонек. — Спасибо, — искренне поблагодарил Эрлих, после того, как подкурил. — И сколько тебе еще ждать? — с сочувствием поинтересовался Найт, пряча зажигалку в карман. Ждать — это в очереди на операцию по протезированию руки. И ждать оставалось долго. Эрлих уже успел проклясть себя за то, что согласился на неполный протез: обычную дешевую копию, которая не выглядела слишком отвратительно, но едва ли была способна сжаться в кулак. Совсем недавно он был в третьей тысяче ожидающих помощи — и вот теперь всех тех, кто получил экстренную помощь прямо в поле удалили из списка. — Я должен быть во второй очереди, — он пожал плечами. — Знать бы только, когда эта очередь будет. И будет ли. — Ты мог бы обратиться в частную клинику, — предложил Найт, бросив взгляд на безжизненные пальцы правой руки Эрлиха. — Если дело в деньгах, то я… Он на секунду замялся и это дало Эрлиху возможность затянуться, прежде чем ответить. — Денег у меня и впрямь немного, но я мог бы собрать. Взять еще пару грантов на книги, просто… у них ведь нет материалов. И оборудования нет. Сейчас с этим очень плохо, я узнавал. — Необязательно брать гранды, — Найт уклончиво отвел взгляд. — Я вообще-то могу предложить тебе работу. В твоей сфере. Эрлих удивленно вскинул бровь. — Я не лучший кандидат, поверь мне, Найт. — Тебе я могу доверять, — тихо ответил тот. — А другие… просто, понимаешь ли, Эрлих: я купил раба. — Найт замолчал, выжидательно глядя на него. — Зачем? Разве это не лишняя трата денег для простых граждан? Или ты решил начать бизнес, а? — Нет, я просто… они предоставляли хорошие скидки участникам военных действий на военнопленных рабов, и я решил глянуть, просто из интереса, и увидел там его. И решил, что, ну. Найт многозначительно замолчал и стряхнул пепел с сигареты. Пепел он стряхивал тоже многозначительно: иногда сигарета — это просто сигарета, но не в случае Найта. Эрлих никак не стал комментировать намек: об этом было не принято говорить вслух. — Мне можно доверять секреты, но не дрессировку постельных рабов, Найт. Это, все-таки, немного разные вещи. Он любил Найта. Как друга и как товарища. Еще тогда, когда он был Найтингейлом Ривз, замкнутым новичком с чистыми аккуратными ногтями, которые выглядели так сюрреалистично на спусковом крючке, он чем-то понравился Эрлиху. Они делили друг с другом сигареты и одну колоду карт на двоих — у обоих были неполные, так что они отложили повторяющиеся и играли так. Эрлихова колода была с красными рубашками, а найтова — с синими, но так выходило даже интереснее: карты делились примерно поровну, и для того, чтобы смухлевать и просчитать чужие карты, надо было пораскинуть мозгами. Выигрывал обычно Найт — но и Эрлиху нравились такие правила. К концу войны они знали друг о друге все. Это было странное слово — гей, и от Найта он впервые услышал его. Сначала он не понял, в чем прикол: ну нравится ему анальный секс, и что? Многим нравится. В конце концов, чем это хуже дрочки? Но Найт резко негативно выразился о насилии, и мимолетом намекнул, что его устраивают обе позиции. И что он чувствует потребность в отношениях с мужчинами, хорошо хоть не сказал «брак». Это было… слегка странно, но Эрлих видел вещи и похуже. Например, самодельные бомбы, которые ему несколько раз приходилось обезвреживать голыми руками. И до тех пор, пока Найт был готов успокаивать его после очередной операции (сигареты, пустая болтовня, дружеские объятья — ничего сверх), он был готов простить ему что угодно. В конце концов, еще непонятно, что хуже: желать отношений с мужчинами, будто ты какая-то девица, или как та же девица бросаться в слезы, возвращаясь с особенно напряженных операций, с трясущимися руками, предобморочными состояниями, подступающей к горлу тошнотой и всем таким прочим. Врач сказал — панические атаки. Эрлиху не понравилось, как это звучит, поэтому он предпочел не говорить об этом вовсе. Ни с кем. Даже с Найтом — тот просто знал, и был рядом, когда Эрлиху это требовалось. А потом очередная бомба лишила его правой кисти и его отправили в тыл, приходить в форму. В поле он так и не вернулся — новость о победе сквозь треск и сбивающиеся голоса дикторов пронеслась по всем радиоволнам как раз тогда, когда он лежал под анестезией с приживающимся протезом. Это была их первая встреча с тех пор. Что не удивительно — прошло всего полгода, и эти полгода были тяжелыми для них обоих. Для всей страны, по-настоящему. — Ты же занимался этим раньше, — неуверенно, как-то стыдливо протянул Найт. Это правда: Эрлих занимался, до мобилизации. Он не гордился этим и не стыдился: работа как работа. На закономерный вопрос о том, применял ли он сексуальное насилие к рабам, которых ему на время отдавали хозяева, которые не хотели пачкать руки кровью, но пытались добиться покорности, он ответил просто и честно. Конечно же, применял. Это хороший способ приструнить и унизить — особенно мужчину. Некоторые хозяева даже настаивали на этом. Дело просто в том, что Эрлиха подобное не возбуждало — совсем, поэтому он обычно использовал специальные игрушки. И, — Найт зачем-то это уточнил, — у него ни разу не было желания воспользоваться положением и властью над чужим телом. Даже когда это были девушки, собственно. Даже когда он знал, что про случившееся не выяснят или не будут ругать. — Пожалуйста, Эрлих, я не смогу сам, — продолжил Найт, закуривая вторую сигарету. — Я не хочу быть с ним жестоким, я хочу взаимности, но он еще ни разу не был в собственности. И он… немного фанатик. Боюсь, он будет ненавидеть меня за то, что я сражался против. Если только не… — Если только ты не спасешь его от жестокого и деспотичного меня? — Эрлих усмехнулся краем губы. — Да, — просто ответил Найт. — Послушай, многие возьмутся за эту работу даже на таких условиях. Это еще не повод нанимать отошедшего от дел инвалида с культяпкой вместо правой руки. Как я по-твоему должен работать? — Я не хочу никакого сексуального принуждения, потому что это просто… это неправильно, понимаешь? Даже словесные угрозы — неприемлемо. Необходимое насилие для того, чтобы он смирился с проигрышем и понял, что ему очень повезло со мной. Назови меня идиотом — я хочу добиться согласия. Или хотя бы доставить ему удовольствие. Я не верю в то, что другие дрессировщики поймут это так, как поймешь ты. Я не собираюсь объяснять им реальную ситуацию, а в тебе я уверен. — Умг, — с сомнением промычал Эрлих. Он знал своих коллег: опасения Найта были не напрасны. И все же. — Прошу тебя, Эрлих. Я заплачу столько, сколько скажешь. Эрлих отмахнулся — левой рукой. — Хорошо, давай попробую. Но только по старой дружбе. Насчет цены не волнуйся, я не буду ее завышать. Если мне повезет и пособие увеличат в следующем месяце, как обещали, даже скидку получишь. — О, я не знаю, как благодарить тебя… — Как благодарить? — Эрлих усмехнулся краем губы. Деньги были нужны, Найт мог их дать. Но тренировать раба с одной рукой — не так уж просто. Он не мог пока понять, на выгодную ли сделку согласился. Он не видел этого парня — фактически брал кота в мешке, да еще и с обещанием выдрессировать его. — Дай подкурить еще раз, это будет хорошая благодарность.