Иллюзии ветра

Он кажется слабым, но это обман. Окутывая собой, он обнажает вашу душу, высвобождая все самые потаенный мысли, от которых можно сойти сума. Его ласковый шепот откроет вам сокровенную тайну, погружая в сладостный Мир страсти и желания.

***

Солнце клонилось к закату, и косые жаркие лучи неприятно жгли шею и голову лошади; даже деревянная кура*, покрытая лаком и расписанная золотыми изображениями демонов и пионов была практически раскалена; черный серендибит (камень великого рода, который был подарен Китайским императором семье еще в VIII веке) переливался всеми оттенками черной морской глубины, способной поглотить даже яркое солнце. Густая пыль дымкой наполняла все вокруг, стоило ветру лишь слегка всколыхнуть её с земли. Экипаж с впряженными волами (что являлось лишь прерогативой императорского двора) медленно следовал за всадниками, слегка покачиваясь – дороги были столь ужасны, что повозка так и норовила скатиться в сторону. Мальчик, лет двенадцать от роду, искоса посмотрел на своих вассалов, – великих мужей, лучших во всей Японии - отмечая, что они тоже уже вымотались этой дорогой. И причиной тому было изнуряющее солнце. Похоже, великая Богиня решила наказать за что-то эти земли, испивая до последней капли всю влагу плодородной почвы, осушая колодцы… Юноша вновь устремил свой взор вдаль. Холмы, поросшие безжизненными, сухими деревьями, уродливо изогнутыми, тянущими свои лапы, одетые в пожухлую листву, в алую высь небес. Мальчик смотрел с восхищением на эти оттенки, которые будоражили кровь, рождая в самой глубине юного сердца что-то непонятное, дикое, необузданное. А еще тонкое обоняние юного Лорда улавливало в сухом гадком воздухе приятный шлейф. Аромат был очень тонкий, казалось, что он просто какой-то мираж то возникающий, то исчезающий. Но все же он чувствовался, он завораживал, этот запах сладости цветочного нектара. Лишь один цветок был способен так благоухать. Это нежное, хрупкое создание, жизнь которого столь быстротечна и прекрасна, радовал глаз лишь весной, укрывая землю нежно-розовым шелком. Сейчас же было лето. Поэтому, скорее всего, этот аромат лишь иллюзия, которую так нравится воспроизводить уставшему, измученному дорогой и жарой сознанию. – Ускорьтесь! На приказ своего сюзерена была лишь одна реакция – немедленное, беспрекословное подчинение.

***

Казаши переступил порог дома, с наслаждением ступая босой мозолистой ногой на светлую соломенную циновку. Комната была небольшой и выглядела абсолютно пустой, от чего старый лаковый низкий столик (его раньше использовала госпожа Цунаде для чаепития), на котором стоял небольшой увядающий букет некогда сладко пахнущих цветов, притягивал к себе внимание и смотрелся весьма выразительно. Но мужчину не привлекли грязно-зеленые, лишенные соков жизни стебли растения, его бледно-розовые лепестки, исписанные отвратительным узором обезвоженных цветочных вен, это уже не было дико – видеть некогда прекрасное цветущее растение в столь жалком виде в собственном доме. В особенности теперь, когда засуха была в самом разгаре. Являлось чудом уже то, что можно было найти где-нибудь среди тени камней, что лежат подле сарая, какое-нибудь захудалое, измученное жарой растение. И тогда в голову начинал лезть вопрос: что будет более ужасным для погибающего растения? Оставить его в этой обманчивой прохладе или же сорвать и поставить в давно протухшую грязную воду? Если выйти из дома, даже просто выглянуть во двор, раздвинув деревянный каркас, с натянутой на нем белой бумагой, пропускающей рассеянный свет, то приходилось видеть лишь высушенную безжизненную пустошь, что покоилась под серыми разорванными покроями облаков, что скрывали это жалкое зрелище от глаз великого Лунного Бога. На сухих окрестных деревьях, чьи некогда полные живительных соком вены уже пять лун как иссохли, сидят вороны, перья которых отливают синей чернотой под стать бесконечному и такому далекому ночному небу. Усевшиеся на обглоданных засухой ветках, уцепившиеся за них острыми изогнутыми когтями, они иногда взмахивали своими крыльями, будто приветствовали кого-то, или же готовились к пиршеству. Но какой пир способна дать эта высушенная знойным солнцем земля? Разве способна горстка скупого риса утолить голод, который преследует даже в беспокойных далеких снах. Истощенные облезлые псы, уже привыкшие к голоду, практически не воют. Лишь одна сука иногда заводит жалобную песню о своих мертвых щенятах, которых мужчина еще неделю назад запихнул в мешок и живьем закопал у высокого забора. И псина все это время приходит к тому месту, ложится и орошает её своими слезами, если, конечно, животные вообще способны лить слезы. Некогда упитанные кабаны исхудали. Теперь, даже если их и зарезать, то мяса едва ли хватит на неделю. И, теперь, уже никого не волновало то, что животная плоть под запретом. Что бы не диктовали буддийские монахи, а умирать с голода никто не хотел. Харуно повел плечами, разминая мышцы. С самой зари ему пришлось работать на рисовых полях. Влага даже там почти испарилась из земли, отчего руки раздирались в кровь, в стремлении хоть немного разворошить иссушенную почву. Спина нещадно ныла, распространяя свою боль по всему телу, и даже долгожданный отдых, который наступил с последними лучами заходящего солнца, не мог излечить усталое, измученное притеснениями и голодом тело. Аккуратно ступая по татами, стараясь не потревожить тишину дома даже шорохом, мужчина раздвинул створки, проходя в небольшую комнату, которая по площади больше напоминала отикобу*, что располагалась у самых ворот хозяйского двора. На старом футоне, укрывшись серым покрывалом (хоть и не старом, но даже тот легкий и непринуждённый узор, что некогда украшал эту ткань, давно выцвел), лежала женщина, истощенная, бледная, и это бросалось в глаза столь сильно, что даже приглушенный свет комнаты не мог этого скрыть. Казаши тепло улыбнулся, подходя ближе и проводя рукой по ее тусклым светлым волосам, которые заметно поредели за последнее время. Вторая беременность мучила женщину не хуже болезни. Огромный живот сильно выпирал, не позволяя ей даже самостоятельно подняться, а быть рядом с ней и помогать в столь обыденных и простых вещах мужчина не мог, поэтому обязанности хозяйки дома и целительницы ложились на хрупкие плечи первенца семьи Харуно – семилетней Сакуре. Конечно, девочке приходилось сложно, но ни отец, ни мать ни разу ни слышали от нее жалоб. Казаши не мог нарадоваться своему ребенку, который столь прилежно и старательно выполнял любые поручения, значительно упрощая жизнь родителям, но, признаться, в голове мужчины проскальзывала мысль о том, что было бы намного проще, родись Сакура мальчиком. Тогда бы она смогла помогать отцу в поле. Да и жизнь её была бы проще. Вот совсем недавно один из крестьян убил двух своих дочерей и невестку, чтобы не тратить на них попусту рис. «Все равно баб и так много», – вот что он ответил старосте. Тот на этот довод согласился и отпустил, не дав ему хотя бы с дюжину палок. – Ты уже пришел? – тихий и хриплый голос Мебуки эхом донесся до сознания задумавшегося мужа. Харуно вмиг встрепенулся, с тоской глядя на свою жену. – Прости, я разбудил тебя, – женщина отрицательно качнула головой, попытавшись изобразить потрескавшимися губами некое подобие улыбки. – Жара так измучила меня и малыша, что даже сон не может подарить нам хоть недолгое облегчение, – Казаши отвел свои глаза в сторону, словно это его была вина в том, что семья так страдала. Но нет, на все была воля Богини, и воля на этот раз была жестокой. Вдруг, в голове мужчины будто что-то щелкнуло, казалось, что все на месте, все есть, но комната была словно пустой. – Где Сакура? – было странно не видеть рядом с Мебуки ее маленькой непоседливой дочки, которая из-за страха о здоровье матери боялась надолго отлучаться от нее. – Не волнуйся, – женщина попыталась приподняться, но получилось довольно неуклюже, – эту ночь она проведет в доме Госпожи. Цунаде-сама на рассвете собирается отбыть в Хорюдзи*. Мужчина удивленно вскинул брови, вспоминая, что до бывшей императорской столицы Нара не менее одного дня пути, а при палящем солнце, от которого даже сильные мужчины валятся без чувств, дорога займет и того больше времени. – И ты… – Тише, – Мебуки дотронулась кончиками пальцев до губ мужа, не позволяя ему сказать ни слова, – с ней все будет хорошо. – Но… – вновь попытался возмутиться Харуно, в душе которого с каждой секундой разрастался страх за Сакуру. – Тише, – вновь оборвала его женщина, – она сама так захотела, – тут ее глаза лукаво блеснули. – Не забывай, упрямством она пошла в тебя. Харуно тяжело вздохнул, внутренне примиряясь с неизбежным, в конце концов, сейчас будет крайне глупо идти к Цунаде-сама и забирать у нее дочь. И дело даже не в том, что это невозможно сделать, мужчина на собственной шкуре знал, как хозяйка не любит когда ее будят. Следы от палок долго заживали на его теле, а правая нога… теперь он не может ходить иначе, как прихрамывая. «Надеюсь, в Храм Поучений твоя дорога будет легкой. Боги, помогите ей!»

***

Темные сухие листья лежали на потрескавшемся дне некогда быстрой и прозрачной как слеза речки, пожелтевшую траву шевелил набежавший ветерок, который впервые за три месяца нес с собой прохладу, а не обжигающую сухость. Головки цветков, блеклые сморщенные, устало клонились к земле, словно понимая, что их век гораздо короче, чем отведено матушкой-природой. Голые ветви деревьев трепетали от невидимого ветра, и, создавалось впечатление, что если он подует чуть сильнее, то некогда мощные стволы обратятся в щепки, столь хрупкими они казались издалека. Деревянная повозка, покрытая лаком и украшенная нежными цветными узорами, то и дело норовила скатиться с каменистой неровной дороги. Старой лошадке было сложно ее удержать, поэтому четверо слуг, что в этот знойный день сопровождали свою госпожу в храм, прикладывали все усилия, чтобы повозка более или менее ехала прямо. Колеса противно поскрипывали, словно были готовы вот-вот развалиться на части. Старая древесина неприятно пахла, а солнце пекло в голову так, что мужчинам порой казалось, что на дневном небе горят серебристым светом далекие звезды. Сакура дышала медленно, будто опасаясь, что внутри воздух может закончиться. Госпожа Цунаде вальяжно развалилась, безразлично смотря в темный потолок. Впервые женщину можно было увидеть такой отчужденной и молчаливой. Светло-карие глаза больше не искрились лукавством, тонкие губы перестали улыбаться и больше не напоминали алую камелию, которую так любила госпожа. Но самым удивительным было то, что сегодня Цунаде-сама ни разу не пригубила свое излюбленное саке (Сакура знала это наверняка), которое как верная спутница сопровождает хозяйку северных покоев, куда бы та ни пошла. Судя по солнцу, уже наступило время обезьяны*. Лошадь и люди устали, и единственное, что заставляло их идти вперед – преданность своей госпоже и (это сложно отрицать) страх перед ее гневом. – Не люблю я нищих, – вдруг сказала госпожа Северных покоев, вид её при этом был весьма отрешенный и глаза смотрели куда-то далеко за пределы деревянных стен повозки. – Но вот что странно, были времена, когда я искренне жалела их. Тогда я была еще очень молода и мало что понимала в этой жизни. Поэтому, каждый раз, когда мой дед брал свою жену, её служанок, своих дочерей и меня, первую внучку на какой-нибудь праздник в храм, то у меня сердце сжималась, когда я видела гноящихся нищих, что переминаются с ноги на ногу и как побитые псы прячутся в тени деревьев и домов, боясь, что их изобьют. Мне так сильно было их жаль, что я даже нанимала целителей, чтобы те готовили мази, что лечат проказу и отвратительные гнойничковые нарывы, которыми обычно было покрыто тело нищих. Мне готовили золотые бальзамы от язв, которые я после раздавала этим людям. И так продолжалось очень долго, пока однажды я не увидела, как нищие сами ковыряют свои болячки, смачивают их своими фекалиями, чтобы те загноились еще больше, раздирают кожу до крови, срывая только-только затянувшиеся сгустки крови. А самое главное, эти люди всегда предпочитают смрад и зловоние, хоть при монастырях им и предлагают обмыть свое тело священными водами и отпустить все земные тяготы, обращаясь с молитвами к Богам. Тут женщина замолчала, будто задумалась. Малышка, доселе жадно глотавшая каждое слово хозяйки, натянулась, будто струна, ожидая продолжения столь странной речи. Но его все не было и не было. Минута, две, десять… – А после, – вновь заговорила белокурая дама, – после я увидела монаха, который помочившись на миску риса, высыпал её перед нищими, сладостно улыбаясь, глядя как те, подобно свиньям, накинулись на эту подачку, – женщина прикрыла глаза, тяжело вздохнув. – Как думаешь, Сакура, в праве ли мы, дабы умилостивить Богов, приносить подношения в храмы, которые не хуже самых нищих отребий впитали в себя все зловоние этой жизни? Нищие лишь из тщеславия приходят к целителю, чтобы увидеть, как исказится его лицо при их виде. Монахи же ждут момента, когда настигнет всех рок, и тогда, даже могучий правитель явится к ним, неся подношения не Богам, нет. Неся еду этим жирным псам, молитвы которых давно стали лишь пустым звуком. Харуно молчала. Если быть честной, то девочка не до конца понимала, о чем говорит Цунаде-сама. Разве нищие и монахи хоть чем-то похожи? Они же разные, так почему госпожа их сравнивает? К чему она вообще это сказала? Для Сакуры это казалось лишь сплошным потоком бесполезных и не связанных между собою фраз. Но раз они принадлежали госпоже Сенжу, значит, какой-то смысл они несли. Просто она, Харуно, его пока не могла разгадать. Повозка резко затормозила, отчего хозяйка и ее маленькая служанка дернулись, больно ударившись о деревянный каркас. – Растяпы! – женщина вмиг выскочила на улицу. Ее длинные густые волосы отливали золотом, а глаза вмиг потемнели, отчего красивое лицо стало зловеще-пугающим. Мужчины стушевались, начав прятаться за спины друг друга, и лишь один – даже не мужчина, скорее юноша – вышел вперед, склонив голову перед высокородной дамой. – Дальше повозка не пройдет, Госпожа, – голос его был тихим и немного дрожал, – придется пройти пешком. Женщина посмотрела на тяжело дышащую лошадь и мельком взглянула на повозку, которую ей некогда подарил ее покойный муж. Цепкий, как у ястреба, взгляд вмиг переместился на дорогу, что извилистой змеей уходила вглубь леса. Раздраженно пожав плечами, женщина на несколько мгновений прикрыла глаза. Силясь справиться с накатившими эмоциями, кулаки сильно сжимали легкий бежевый шелк, расшитый серебряными нитками. – Сакура! – девочка тут же вышла из повозки, становясь рядом со своей госпожой. Бледные изумрудные глаза, под стать высохшей траве, осматривались вокруг с опаской, но все, что они видели – это привычные за столь долгое время безжизненные картины. Цунаде взяла девочку за руку, крепко, словно боясь, что малышка может потеряться и двинулась по исчезающей в деревьях дороге. Двое мужчин безмолвными тенями последовали за ними, неся в руках щедрые подношения, чтобы умилостивить великого Бога. Харуно не знала, как долго они шли, но спустя какое-то время сквозь деревья начали проступать очертания старинной постройки. Совсем скоро перед ними предстали средние ворота – Тюмон, снабженные опорными столбами и балюстрадой в виде буддистского знака плодородия. За воротами скрывалось здание монастыря, которое только-только начали реконструировать после недавнего пожара. Но больше всего девочку удивил его размер, как оказалось, он был совершенно невелик, двухъярусная крыша была причудливо изогнута, а каменное двухступенчатое основание с лестницами, сделанное из невиданного ранее Сакурой белого материала, даже в заходящих лучах солнца, слепило глаза. Перед Золотым храмом, что находился левее постройки, была установлена бронзовая статуя Будды, по бокам от которой располагались статуи божеств. Стоило зайти в храм, как в нос тут же ударил приятный запах благовоний, и внимание привлекли дивно расписанные стены, где миры небытия и реальности, ведомые кистью художника, соприкоснулись, будоража воображение каждого, кто имел возможность это лицезреть. Сакура остановилась, задерживая взгляд на каждой детали, и даже лысые монахи, которые, слегка покряхтывая, выходили из храма, стали предметом любопытства девочки. – Не стой, разинув рот, – госпожа Цунаде больно дернула Сакуру, увлекая ту за собой. Девочка уже хотела было возмутиться, но вовремя закрыла рот. Она не имеет права комментировать действия своей госпожи, которая относилась к ней намного лучше, чем к любому из свиты своих служанок. Но, тем не менее, обида и неудовлетворенный интерес неприятно жгли душу. Девочка обратила внимание на людей, стоящих около верховного монаха. Двое мужчин, судя по одежде, если не высокородного положения, то определенно обладающих высоким статусом, подобно бронзовым статуям, гордо стояли за спиной мальчика, на первый взгляд лет 12-13 от роду: гордая осанка, удивительная белизна кожи, черные, будто перо ворона волосы, непроницаемый взгляд… сомнений не оставалось – этот мальчик был из весьма богатого рода. Но даже не это поразило Харуно: его одежда, хоть и была сделана из дорогого китайского шелка с золотым теснением, была очень темной, словно у мальчика траур. В этом не было ничего предрассудительного, но разве не глупо было так одеться в такую жару? – Да прекрати ты, – госпожа зашипела, как змея. Рассеянность и весьма грубое поведение ее подопечной (так не прикрыто и долго смотреть на одного человека было верхом наглости), раздражало женщину больше, чем эта жара, эта утомительная дорога и это пренебрежительное отношение служителей храма вместе взятое. Но Сакура, казалось, ее совершенно не слушала, девочка все также продолжала рассматривать этих людей. Но больше всего женщину раздражало то, как почтительно и с каким придыханием к тем людям относился верховный монах. Его черные маленькие глазки блестели, лицо, огромное, как у свиньи, светилось заискивающей улыбкой, а согнутая в вечном поклоне спина... отвратительно, отвратительно, отвратительно! Служители храма – одна из высших каст Японии, разве ее представители должны быть такими свиньями, готовыми визжать перед каждым, кто способен их накормить!? Мужчины, сопровождающие мальчика, почтительно поклонились и направились к выходу, их молодой господин еще некоторое время стоял на месте. Верховный монах что-то говорил ему, но, казалось, мальчик его абсолютно не слушал, взгляд был направлен в пустоту. – Госпожа, – женщину отвлек глубокий низкий голос. К ней подошел один из монахов, весьма приятный пожилой человек, – все готово. Прошу Вас следуйте за мной. Хозяйка северных покоев уже хотела дернуть девочку за собой, но в последний момент передумала: – Сакура, постой снаружи, – малышка тут же встрепенулась, наконец, обращая внимание на свою госпожу. – Но я должна… – Постой снаружи, – голос Цунады был тверд и непреклонен. – Я попрошу, чтобы помолились и о здоровье твоей матери. Девочка безвольно сжала кулачки, стараясь не показать свое разочарование и обиду. Она ехала сюда не для того, чтобы находиться на улице, в то время как происходит молитва и подношение, но получить наказание от хозяйки ей хотелось меньше всего. Нехотя, она направилась к выходу, делая маленькие шаги, стараясь хотя бы еще ненадолго задержаться в золотом храме, да и здесь было намного прохладней, чем там на улице. Но кто она такая, чтобы оспаривать приказы. Спускаясь вниз по белым ступенькам, девочка с тоской смотрела на молодых монахов, что убирали пожухлую листву, которую даже косули, беспрепятственно гуляющие по территории монастыря, отказывались есть. Стараясь не запачкать новые одежды, которые ей недавно подарила госпожа, она на цыпочках пыталась подкрасться к благородному животному. Косуля меланхолично жевала свежую зелень, совсем недавно поднесенную ей одним из служителей. Помниться, когда-то одна из служанок вскользь упоминала о том, что монахи сами выращивают растения, которые после подносят в дар священным животным. «Может, я смогу помолиться ему?» Эта мысль была глупой, неуместной и дикой. Только дикари, живущие за пределами страны восходящего солнца, могут молиться животным. Но Сакура об этом не знала. Она даже не задумывалась о столь простой вещи. В её сознании все, что считалось священным, должно было почитаться. Это же просто. Девочка стала оглядываться вокруг, ища что-нибудь, что можно было бы дать в дар животному. Но кругом была лишь пустошь, от которой не было спасения. Удрученно закрыв глаза, Харуно вспомнила о засушенном цветке персика, которым ее сегодня украсила волосы служанка. Девочка неуклюже постаралась дотянуться до заколки, что находилась прямо на её макушке. Вот только страх, что она одним неосторожным жестом может испортить прическу, сковывал движение, заставляя маленькое тело крутиться как листок, что поднял с земли пронырливый прохладный ветер. – Ну же! Наконец, старания увенчались успехом. Смятые сухие лепестки красовались на детской ладошке. Закусив губу, девочка стала делать аккуратные и, как ей казалось, тихие шажки в сторону животного. Косуля, чья шерсть отливала мягкой бронзой в лучах заката, не переставая жевать, повернула морду к приближающемуся ребенку, глядя на него своими большими черными глазами. В них не было испуга. Животные, за столько лет уже приученные к человеческому обществу, воспринимали окружающих людей как данное, как нечто неотъемлемое. И даже этот несуразный ребенок с непривычным нежно-розовым оттенком волос, большими и напуганными, но сосредоточенными глазами не вызывал у животного паники. Скорее некое любопытство. «Она не укусит», – повторяла себе Сакура. Но это не могло успокоить бешено бьющееся сердце. Каждый шаг приближал её к цели, и, чем ближе она подходила, тем отчетливее мысли о матери, собственные мысли и желания оформлялись в молитву, которую возносят Богам. «Господь Кришна дает любовь ко всему сущему, а Божественной Любви служат все Богини процветания (Лакшми, Чандра, Субхадра), наделяя исповедующих Любовь дарами, в том числе и земными благами». Это пухлые губы повторяли каждую секунду, это сидело в мозгах, когда на вытянутой дрожащей руке были протянуты в дар сухие светлые лепестки. Девочка зажмурила глаза, словно она была вором, который ждал вердикта судьи, вором, которого вот-вот приговорят к смертной казни. Животное встрепенулось, гордо держа голову. Принюхалось, пытаясь понять, что именно ему предлагают. И вот, уже большая красивая мордочка с мокрым носом утыкается в маленькую ладошку. Шершавый язык слизывает предложенное угощение. Сакура тут же распахнула глаза, с восхищением и трепетом глядя, как косуля лижет её ладонь, на которой уже не было лепестков. Осмелев, девочка провела пальчиками по вытянутой морде, прочувствовав всю мягкость шелковистой бронзовой шерсти. Животное доверчиво позволяло теплой руке гладить себя. Большие черные ноздри забавно расширялись, вдыхая детский, ничем не оскверненный запах. – Хорошая, – Харуно радостно улыбнулась, словно произошло долгожданное чудо. – Ты очень хорошая! Вдруг животное дернулось: резко, быстро! Глаза лихорадочно забегали. На миг косуля замерла. Её уши навострились, а грудная клетка быстро вздымалась, будто животное увидело хищника. Вдруг косуля бросилась в сторону, сбивая с ног девочку. Сакура упала на колени, больно царапая ладошки о грубый песок. Послышались удары копыт о грунт, которые вскоре исчезли. Малышка тяжело дышала. Испуга не было. Она просто еще не успела испугаться. Просто все произошло так быстро, так неожиданно, что это попросту сбило с толку. Пошатываясь, ребенок поднялся на ноги, отряхивая подол. Алая веревка деревянных гета* при падении больно врезалась в большой палец на левой ноге, от чего на глаза так и норовили навернуться слезы. Радовало лишь то, что льняная бледно-пурпурная юката не порвалась. Тут взгляд зеленых глаз устремился в сторону Золотого Храма. По каменным ступенькам, которые в лучах заката окрасились в тиоциановый цвет, спускался тот самый мальчик, которого она видела совсем недавно. Теперь она имела возможность рассмотреть его куда лучше. Он был статен и высок, его глаза поражали своим глубоким черным цветом. Таким бывает лишь ночное небо, – вот что мелькнуло в голове девочки. Темные волосы казались почему-то жесткими. Красивые тонкие губы тоже манили к себе взгляд. И, стоило Харуно осознать, на что она смотрит, как краска стыда тут же хлынула на лицо. Черное кимоно, золотые нити которого как молнии на грозовом небе, было пугающе красиво. Но еще больше Харуно была увлечена ало-белым рисунком на спине мальчика. Ей впервые доводилось видеть такой странный оттиск, напоминающий веер. Еще более странным было то, что он был сравнительно небольшим и находился у самого воротника. Темные волосы юного господина отчасти прикрывали этот рисунок, но все же тот был весьма различим. Мальчик спустился, небрежно поправив рукой складку кимоно. Наконец, этот долгий утомительный день подходил к концу. Вся одежда Учихи провоняла благовониями, от которых нестерпимо зудело в носу и хотелось чихать. Но даже этот аромат не мог скрыть зловоние, что источал сам верховный монах: грязное, немытое тело, вонь которого, казалось, уже смыть было не возможно. Лишь на краткий миг в Храме появился странный, приятный аромат – цветочный нектар, который источали цветы вишни. Он был сладок и нежен, но вместе с тем была и острота, от которой просто кружилась голова. Тогда, стоя перед этим жирным боровам, Итачи в самом деле подумал, что потеряет сознание, столь сильные и непонятные чувства охватили его. Мальчик почувствовал себя очень слабым, а еще было желание пойти по шлейфу этого запаха, найти его источник и… и просто прижаться к нему, уткнуться носом, почувствовать тепло. Юный лорд не сомневался, что аромат принадлежит очень теплому созданию, которое, как эфир, было легким, ускользающим. Но оно исчезло также быстро, как и появилось. Благовония быстро стерли отголоски дивного запаха. И, вот что странно, когда он вышел на улицу вновь появился этот аромат. Сперва, мальчик бросил взгляд на небольшой кустарник, практический погибший, но еще тлеющий остатками жизни в жалких лепесточках на кончиках темных веток. Восхитительно пахнущие ванильные стручки, издающие нежный, сладкий запах, который, доходя до глубины сознания, поражал воображение своей силой. Редко кто может отличить интимный, дурманящий аромат настоящего сокровища от благовоний, которыми пропитывают потную одежду придворных, чтобы та не воняла. Помимо ванили в воздухе вновь запахло дикой вишней. Казалось, что сам ветер принес откуда-то этот аромат, что обратился в блестящий бледно-розовый нектар, сладкий, но не до тошноты, до того восхитительного, неописуемого вкуса, который юный Лорд ни разу еще не пробовал. Но твердо для себя решил, что вкусит его, испробуя все оттенки запретной сладости. Сакура не могла побороть свое любопытство, изучающе глядя на стоящего к ней спиной молодого господина. Девочка открыто признавала то, что он самый красивый человек, которого она видела. Но вместе с тем, она чувствовала какой-то холод и отчужденность, что сквозили в каждом движении мальчика. Они пропитывали все его существо, будто отталкивая, запрещая приближаться ближе. И Харуно поддалась этому наплыву, не решаясь произнести ни звука, не решаясь просто подойти. Да и она по своему статусу не только не имела на это права, но даже думать об этом не смела. Но, вместе с тем, она была ребенком, который хотел общаться, хотел дружить. В доме госпожи Цунаде не было детей возраста Сакуры, не было даже тех, кто был бы её старше на год или два. Да и вообще детей не было. Засуха убивала, став настоящим палачом, не знающим милосердия. Поэтому, сейчас для нее было чудом увидеть кого-то еще не до конца взрослого, кого-то, кто мог бы стать её другом. И пусть, природное смирение и воспитание делали свое дело, указывая ребенку его жалкое место в этом мире, все равно, тайное невинное желание просто заговорить с ним, поиграть в догонялки с таким же ребенком как она было очень велико. Девочка сжала кулачки, не обращая внимание на саднящую боль в разодранных ладонях. В конце концов, еще никто не мог упрекнуть Харуно в трусости. От того, что она просто выкажет почтение молодому Лорду, поприветствовав его, никому не будет плохо. А там… что ж, они больше не увидеться. А у Сакуры останутся воспоминания, которые будут принадлежать только ей. Уже было намереваясь сделать шаг, чуткий слух девочки, привыкшей улавливать малейшее движение (сказывалась забота о больной матери), смог поймать далекий и приглушенный, и все же вполне реальный топот копыт. И он приближался все быстрее и быстрее. И почему-то (что за странное чувство!) девочка была уверена, что несся этот звук именно на молодого господина. Почему она пришла такому выводу, было сложно сказать. Просто уверенность, просто неоспоримый факт, обязательное действие, которое неминуемо произойдет. – Уйди, – прошептали нежные губы. Топот усилился. Но мальчик, казалось, этого даже не слышал, погруженный в собственные, ни кому неизвестные мысли. – Уйди!!! Итачи глубоко дышал. Божественный аромат вскружил голову так, что на некоторое время мальчик просто выпал из реальности. Запах, почему он был так приятен? Почему хотелось чувствовать его? А потом был голос: немного писклявый, режущий слух, но почему-то он идеально подходил к этому аромату. И вдруг тепло чужого тело, такое приятное, такое обжигающее, появилось из-за спины. В следующую секунду сбитый с толку Итачи падает на землю. Мгновение спустя в нескольких ничтожных дюймах от его головы проносятся темные копыта священного животного Нара. Стадо оленей, ведомое благородным вожаком, грациозно перепрыгнувшим через детей, неслось стремительнее ветра, что бушевал в грозу. Казалось, что нечто невидимое, дикое, устрашающее гонит животных все дальше и дальше. Монахи, убиравшие территорию, засуетились. Недавно подметенные сухие листья вновь рассыпались по земле. Сакура уткнулась носом в спину мальчика, зажмурив от страха глаза. Её сердце стучало так сильно, что, казалось, будто оно вот-вот выскочит из груди. Было страшно. И этот первородные ужас вынуждал еще сильнее вжаться в спину мальчишки, еще крепче ухватиться за него, чью жизнь она случайно спасла. Но мысли были не о спасении молодого господина. Харуно думала о родителях. О папе, который так странно и смешно шутит, о маме, красота которой казалось идеальной, о братике или сестричке. Хотя нет. О последних она не думала. Лишь о родителях, лишь о маме и папе. Последняя косуля перепрыгнула через детей, удаляясь вслед за стадом вглубь мертвого леса. Харуно еще несколько секунд лежала неподвижно, вслушиваясь в удары как своего, так и чужого сердца. – Итачи-сама!!! – взволнованные мужчины, наперебой выкрикивающие имя своего Лорда, быстро приближались. И прежде, чем девочка успела хоть что-то понять, её грубо схватили за ворот одежды и отбросили в сторону. В этот раз песок прошелся не только по совсем недавно пострадавшим рукам. Даже миловидное личико (правая щека) было оцарапано, хоть и не сильно, но вполне ощутимо. Хотелось заплакать. Очень хотелось заплакать! – Итачи-сама, вы в порядке? Вассалы, как пчелы, кружили вокруг своего господина. Один из них даже хотел помочь ему подняться, но Итачи жестом остановил его. Он не хотел, чтобы до него дотрагивались. Просто не хотел и все. В голове все еще был дурман, перед глазами все плыло, а телу было холодно. Но, это странно, совсем недавно, когда взбешенные животные чуть его не убили, было очень тепло, было хорошо и спокойно. Кто-то очень теплый защитил его, кто-то помог. Но… кто? Где тот, кто его защитил? Где он…она. Мальчик, кое-как оклемавшись, стал нервно оглядываться. Все нутро буквально кричало о том, что тот, кого он ищет, находится рядом. Но вокруг были лишь его сопровождающие и небольшая кучка удивленных и сбитых с толку молодых монахов, что толпились подле ворот. И все же запах… он подсказывал, что она, именно она, здесь. Нетерпеливо оттолкнув более старшего мужчину, Учиха, наконец, увидел то, что так долго искал. Сакура уже поднялась, вновь отряхивая свою юкату, невыплаканные злые слезы устилали глаза. Хотелось домой, хотелось к родителям. А еще жутко хотелось есть и пить. И еще… – Ты в порядке? Девочка не сразу поняла, что обращаются к ней. Она словно ничего не слышала, погрузившись в собственные мысли. И лишь, когда чья-то ладонь легла ей на плечо (от чего Харуно вздрогнула от страха), девочка вновь вернулась в реальность. Нерешительно взглянув на незнакомца, она тут же опустила глаза. В такой непосредственной близости мальчик казался еще более отталкивающе красивым. Сакура тут же почувствовало себя ужасно неловко и, пожалуй, жалко. Страх и стыд так сильно сковали живую натуру девочки, что она не могла вымолвить и слова. Неуклюже склонив голову, девочка быстро пролепетала: – Извините меня! И тут же быстро побежала обратно в храм. Пусть госпожа Цунаде ругается, пусть кричит, но Харуно нестерпимо сильно хотелось оказаться рядом с той, кого она знала с самого рождения. И еще больше хотелось просто убежать подальше от молодого господина. Итачи, глядя на маленькую, не слишком красивую девочку с растрепанными волосами и испачканной пылью юкате, даже немного удивился. Аромат окутывал именно ее, тепло принадлежало именно ей. Но почему-то её вид он… он разочаровал мальчика. Странно. И все же от черных глаз не ускользнули и покрасневшие, будто ребенок вот-вот собирался заплакать, очи, и поцарапанная щека, и поджатые губы. И это, именно это задевало. По ощущениям было сродни пощечины: неприятно и гадко, а еще больно. А когда девчонка, сбивчиво извинилась и бросилась бежать, то молодой Лорд просто опешил. За что она извиняется? Почему убегает? Может, её нужно догнать? Но зачем? Или все же лучше догнать, лучше спросить, почему она… почему ей плохо? Нет, что за глупость, что за вздор! Мальчик несколько раз мотнул головой, в которой была одна лишь каша. Мысли путались. Не было логики. И странное, доселе неизведанное желание начало пробуждаться внутри Учихи. Оно, словно кошка, ласково и бесшумно приближалось, привлекая к себе внимание, лащилось и томно мурлыкало. «Что это? Почему это происходит?» Вдруг несколько десятков ворон разом взмыли в небо. Все, кто находился на улице тут же, как завороженные, смотрели на них. Птицы отвратительно каркали, хаотично кружа над землей. И было это как-то истерично и отчасти странно. Если даже не сказать страшно. Учиха на секунду замер, тут же переводя взгляд на землю. Стоило ему это сделать, как мелкие камушки, лежащие на ней, стали подпрыгивать, как лягушки. «Только не это!!!» – На открытый участок, живо! Мужчины лишь на мгновение замялись, прежде чем выполнить приказ. Менее чем за секунду Итачи подбежал к Сакуре, хватая девчонку за руку и спрыгивая на землю с каменных ступеней. Девочка не поняла что происходит. Вот она только стояла и смотрела на ворон, как теперь её дергают и куда-то уводят, больно сжимая запястье. Что происходит, куда? зачем? – Отпуст… И тут началось нечто ужасное. Земля затряслась, казалось, что что-то изнутри раскачивает её. С каждым мгновением эта сила все увеличивалась. На ногах было устоять сложно, а еще приходилось бежать. Молодые монахи бросились в Золотой храм, который окутало пылью. Вдруг все стихло. Очень быстро. Итачи замер. Тут же взял девочку на руки, не обращая внимания на ее слабое трепыхание. Сейчас у него есть лишь пятнадцать секунд, чтобы добежать до открытого участка за храмом, подле каменных ворот. И это время нельзя терять!!! – Отпусти, – вырывалась Сакура, которая не понимала что происходит и была сильно напугана. – Пусти!!! Маленькие кулачки не могли причинить вред мальчишке, но все же отвлекали. Дети все дальше удалялись от храма, и тут до Харуно дошло, что так нельзя. В храме же госпожа!!! Она же осталась там!!! – Отпусти! – закричала Сакура, но Учиха даже не обратил на это внимание. Все, что он слышал, так это быстрые удары её маленького сердечка; все, что он видел, это безопасное место, если так его вообще можно было назвать; все, о чем он думал – как спасти эту крикливую вырывающуюся девчонку! И вновь толчки. В этот раз намного сильнее. Люди падали на колени, не в силах устоять на ногах. Повсюду стоял шум, что издавала сама Земля: глухой, ревущий, обречённый. По каменным стенам пошли трещины. Балки зданий падали на землю. Монахи чудом успевали увернуться. Повсюду стояла пыль. Бежать куда-либо было бесполезно. По земле пошли трещины, которые с каждой секундой становились все больше и больше. Люди падали в них, громко, пронзительно крича. Здания начали падать, придавливая под собой всех тех, кто не смог их покинуть. Вот одна из балок разбила голову молодому монаху, от чего все содержимое его черепа вытекало наружу, смешиваясь с пылью. Еще несколько человек отчаянно заорали, когда ворота обрушились на них, кому-то придавливая ногу, кому-то грудь, а кого-то просто расплющивая, как жука, пропитывая сухую землю кровью этих несчастных… И Сакура все это видела. Она в этом облаке пыли и грязи видела последние секунды жизни других людей, в её нос ударял запах крови, что стоял вокруг, уши закладывало от визга. Итачи старался не упасть. И вот, что странно, с каждым мгновением бежать становилось все проще, обходить появляющиеся щели все легче, глаза видели любую опасность все четче. Мальчик знал, где стоит остановиться на несколько мгновений, чтобы просто перевести дух, чтобы еще крепче прижать к себе свою маленькую девочку, которая, растеряв свой первоначальный запал, не могла уже даже шевельнуться от страха. Чуткий, слишком чуткий слух, буквально улавливал те места, где не стоит находиться. И мальчишка просто знал, что те, кто находиться в передней части храмового комплекса вряд ли смогут выжить. Пусть удары сотрясали все вокруг, но именно там опаснее всего, именно там земля всех поглотит. Деревья валились на землю, друг на друга, падали на обезумевших от страха людей, что бежали… просто бежали, желая сохранить свою жизнь. Вокруг был Хаос, от которого было не спастись, который порабощал все вокруг. Сакура дрожала. Ей хотелось кричать. А еще больше хотелось спрятаться или оказаться просто подальше отсюда. Но все, что она могла делать, это схватиться за богатую одежду и, закрыв глаза, уткнуться лицом в шею господина, тем самым вверяя ему свою жалкую жизнь. – Сакура! Голос госпожи был далек. Но Харуно услышала его. Он был полон отчаяния, паники, страха… – Цунаде-сама!!! Итачи тоже услышал этот зов. И сразу же девчонка стала вырываться, отвлекая Учиху, мешая ему настолько сильно, что если бы не его реакция, то рядом стоявшая статуя упала бы прямо на детей, раздавив их как насекомых. – Отпусти! – девочка уже не кричала, она рыдала, она рвалась к своей хозяйке. Дура, дура, дура! Не думая, Харуно укусила мальчишку, прокусывая его ладонь до крови, практически вырвавшись из объятий. Итачи тут же охватила паника. Но не из-за саднящей острой боли, не из-за вида собственной крови. Одна лишь мысль о том, что он её не удержит, что он отпустит, лишала рассудка. Она сдохнет, если сунется туда, она точно умрет! – Не позволю! Последнее, что увидела девочка – алые, будто пламя глаза, от которых все внутри заледенело от страха. А после тьма, и ничего кроме её мертвых объятий