Иллюзии ветра

Он кажется слабым, но это обман. Окутывая собой, он обнажает вашу душу, высвобождая все самые потаенный мысли, от которых можно сойти сума.

***

Сакура проснулась от конского ржания, что был совсем близко. Сморщив аккуратный носик, девочка уткнулась лицом в мягкую шелковую подушку, укрываясь с головой легким одеялом, которое очень приятно пахло. Было так мягко, так хорошо… Девочка вмиг проснулась, тут же садясь. Она еще никогда не спала на такой мягкой ткани, ни разу не чувствовала такого аромата. И почему здесь так темно? Судя по легкому покачиванию и скрипу колес, Харуно находилась в повозке. Но та явно не принадлежала госпоже Северных покоев. «Что? Где?» Голова болела и кружилась. Девочка прикоснулась рукой к своему лбу, тут же отмечая, что прикосновение было странным. Её руки были перевязаны, и от повязок пахло травами. Тут события, которые могли показаться лишь ночным кошмаром, стали складываться в полную картину. Сильные толчки земли, крики и пыль, мальчик, который относил её все дальше и дальше от места. Голос Цунаде-самы, что звал её. А после… нет, ничего не вспоминается. – Проснулась, – утвердительно произнесла Сенжу, которая все это время наблюдала за своей подопечной. Девочка сперва не поняла, кто говорит, но голос точно принадлежал госпоже. Попытавшись всмотреться в темноту, ребенок не увидел ничего, кроме расплывчатого, но знакомого силуэта. – Цунаде-сама! Харуно хотела было подскочить, как по всему тело прошел неприятный спазм. Странно, она же не падала и не ударялась… вроде. Откуда слабость? Почему больно? – Сиди, – женщина поморщилась, по инерции дотронувшись до болевшей ру… до плеча, до обрубка, что остался на месте левой руки. – Хорошо уже то, что ты очнулась. Повисло молчание. Госпожа Сенжу зубами выдернула пробку из бутылки саке, сделав большой глоток. Вот же! Бутылка почти опустошена, но блаженное пьяное забвение все не наступало. – Это земля тряслась? – все же спросила девочка, прижимая коленки к груди. – И где мы? Это же не Ваше. Старая женщина криво усмехнулась. На первый вопрос отвечать смысла не было. А вот на второй… вот здесь-то стало смешно, когда из-под завалов молодой Итачи Учиха (как позже представился сам мальчик) не только вернул к жизни Цунаде, хоть и пришлось ей для этого лишиться руки, но также настоял на сопровождении её домой. И что было забавно, так это то, что из четырёх слуг остался со своей госпожой лишь тот самый молодой паренек, который еще два дня назад предложил до храма идти пешком. Остальные либо сгинули, либо просто сбежали. Но правдой было, скорее всего, именно первое. – Нас везут домой, – только и ответила госпожа Северных покоев, про себя проклиная Богов, что забрали себе в услужение почти всех монахов Хорюдзи. «Богов нет. Так откуда же взяться их милости?!» Сакура притихла, уловив раздраженное настроение госпожи, так и не задав вопроса о том, что с тем мальчиком, который ей помог? Терзаемая вопросами, она так и уснула, не зная о том, что молодой Лорд с жадностью ловил каждое слово, что эхом доносилось из дорогой повозки. Каждое слово произнесенное детским голосом, утопающее в звенящей тишине ночи. Сухой ветер гонял пыль. Небо окутывали черные облака, которые слишком сильно выделялись в ярком свете Луны. Похоже, что совсем скоро будет гроза.

***

Прошло около недели с момента возвращения Сакуры домой. Землетрясение отозвалось здесь лишь несильными колебаниями и несколькими слегка разрушенными такаюка, которые все равно пустовали из-за ничтожно скупого урожая. И все эти семь дней почти не прекращаемый дождь барабанил по крышам. Гром и молнии создавали симфонию, от которой уже начинала болеть голова. Рисовые поля вновь заполнились водой, а земля напиталась влагой. Но теперь воды стало так много, что все вокруг буквально плыло. На улицу было невозможно выйти. Именно поэтому никого не удивило то, что большинство мужчин, которые решились работать под холодным дождем, слегли с горячкой. Как отец Сакуры избегал подобной участи, даже для Мебуки было загадкой. Её муж никогда не отличался стойкостью к простудам. Все это добавило еще больше забот Цунаде Сенжу. Госпоже пришлось забыть о потере руки и готовить мази и настойки, чтобы поднять на ноги своих слуг. Теперь, благодаря дождям, нужно вновь посеять урожай и молиться Богам, чтобы он смог взрасти до холодов. Благо дело климат позволял. Также нужно было разобраться с долгами, которых накопилось слишком много. Собрать налоги с крестьян (вот это было самым сложным) и восстановить зернохранилища. Возможно, даже придется ввести временный указ о разрешении потреблять в пищу яйца и молоко, а еще… Все это время Итачи находился в доме госпожи. Мальчику было откровенно плевать на ту суматоху, которая творилась вокруг. Мало этого, он считал действия Цунаде-сама весьма бесполезными. Если она соберет налоги с крестьян, то они просто умрут с голоду; если разрешит есть яйца и пить молоко, то служители буддизма восстанут против неё и она лишиться их милости; смысл восстанавливать зернохранилища, которые полностью затопило водой, если было бы разумнее выкопать новые и утеплить их соломой. Пожалуй, единственное правильно, что делает Сенжу – готовит лекарства для своих слуг. Это довольно необычно для благородной дамы и вызывает восхищение. Но эти размышления лишь ненадолго отвлекали молодого Лорда от истинной причины его пребывания здесь. С каждым днем он все отчетливее понимал, что ему хочется вновь увидеть эту несуразную маленькую девочку. Дом семьи Сенжу был не так уж и хорош, на взгляд Итачи. А раз так, то в каких же условиях живет Сакура? Отец девочки забрал её сразу же, как только повозка въехала во двор. Похоже, он ждал возвращение дочери в господском доме. Больше Учиха девочки не видел и это его жутко раздражало. Рядом с этим ребенком было спокойно, почему-то Итачи даже чувствовал, что он находится в безопасности, что эта хрупкая девочка его стена, его защита, его… и вот сейчас её нет, и все нутро ребёнка буквально кричало о том, что он должен её увидеть. Просто увидеть, почувствовать приятный сладкий аромат, услышать голос. И лишь собственная выдержка и здравый смысл останавливали его. Останавливали до определённого момента. – Вы сегодня более хмурая, чем обычно, – мягко произнес мальчик, делая глоток терпкого зеленого чая. На вкус отвратительно, но не стоит обижать хозяйку дома. – Разве, – Цунаде вздернула подбородок, смотря на пар, что исходил от свежеприготовленных рисовых лепёшек. – Это лишь сожаление и только. – Могу я спросить у Вас о его причине? Женщина пожала плечами, давая понять, что это не секрет. – Сакуру, ту девочку, которую Вы спасли, решили отослать в Осаку. Там у её матери родственники. Они позаботятся о ней. Итачи молчал, но его тело вмиг напряглось, будто готовясь к сражению. – И… Вы разрешите это? – невзначай поинтересовался мальчик. – Путь не близкий, а после землетрясение многие дороги находятся в плачевном состоянии. – Её отправляют завтра, – не слушая его, произнесла Цунаде. – В конце концов, если на один рот в семье Харуно станет меньше, то Мебуки и Казаши станет проще жить. В комнату вошла молоденькая прислужница, учтиво опустившись перед госпожой и гостем на колени, передавая Сенжу какие-то бумаги. Женщина тут же переключилась на них, позабыв о разговоре. Было видно, что сейчас её если и волновала дальнейшая судьба Сакуры, то не так сильно. Другие проблемы свалились на неё и, в первую очередь, проблема простого выживания десятка семей, где по три-четыре рта. Итачи неторопливо пил чай, иногда смотря на стремительно темнеющее небо. До часа кролика* остается еще целая ночь. У него есть время, и в этом юный Лорд не сомневался.

***

Сакуре не спалось. Аккуратно, чтобы не разбудить крепко спящих родителей, девочка вышла из комнаты, бесшумно задвигая дверь. Оказавшись в большой комнате, она невольно посмотрела на стол, на котором стояла грязная посуда. Вечером у материи был очередной приступ, поэтому и отец, и дочь забыли о неубранном после ужина столе и пытались хоть как-то помочь Мебуки. К концу ночи им это удалось. Пройдясь босыми ногами по татами, девочка подошла к дальнему углу комнаты, туда, где стоял деревянный ящик. Открыв его, Харуно вытащила свою любимую игрушку – Манэкинэко - небольшая деревянная кошка с поднятой лапой. Сколько Харуно себя помнила, Манэкинэко всегда была с ней. И пусть дерево уже немного треснуло, а темная краска практически смылась, этот молчаливый и верный друг всегда был рядом, иногда просто помогая своим присутствием унять горькие слезы, либо выслушивая и играя вместе со своей юной хозяйкой. – Тора*, мы уезжаем, – как-то даже слишком спокойно констатировала Харуно. – давай в последний раз прогуляемся здесь. Надев деревянные уличные гета и накинув на плечи теплый платок, девочка вышла во двор, с наслаждением вдыхая прохладный воздух. Дождь прекратился еще вчера во время обеда, оставляя после себя живительную свежесть. Земля перед домом была мягкой, казалось, что если на нее наступить, то нога просто провалиться. Мутные лужи растеклись реками по двору. Птицы, невзирая на столь ранний час, купались в них, весело щебеча. Стараясь ступать по каменной относительно сухой дорожке, которую отец так и не выложил до конца, девочка обогнула свой старый дом, проходя вдоль улочки, что вела в небольшой сад. Конечно, он и рядом не стоял с пышным и прекрасным цветником госпожи Цунаде, который та просто обожала. Но все же он был очень родным и красивым, пусть и выглядел очень скромно и, отчасти, жалко. От некогда нежно благоухающих цветов остались лишь сухие стебли, пусть и напитавшиеся уже влагой. С кустарников моросящий дождь осыпал всю листву, делая их абсолютно голыми. И все же… из черной, сырой земли, сквозь засохшую темную траву пробивались сочные зеленые кончики молодых растений. На некоторых деревьях (особенно стойких) местами можно было увидеть маленькие почки. Птицы вновь стали вить гнезда, готовясь к выводу потомства. Все это буквально кричало о том, что жизнь возвращается и что она продолжается. Да, будет сложно, да, не все смогут вынести эти тяготы, но толчок уже дан. И маленькой девочке хотелось счастливо кружиться, прижимая к себе свою игрушку. Да, пусть Сакура и уедет, но это не навсегда. Папа обещал, что когда все наладиться, через месяцев пять или шесть, он обязательно за ней вернется. Тогда она уже подрастет и сможет больше помогать матери, которая к тому времени уже родит, сможет просто приносить пользу, а не будет столь бесполезной, какой является сейчас. Эти мысли поддерживали ребенка, они заставляли надеяться на лучшее, мечтать о большем. И пусть пока эти желанные мечты были весьма скупы и ограниченны, душа девочки цвела, она искрилась, порхала словно бабочка, что только выбралась из куколки и заново начала осваивать мир. Улыбнувшись, мягко и тепло своим, ни кому неизвестным мыслями, ребенок не сразу заметил, что не только птицы и растения находятся рядом с ним. Итачи старался даже не дышать, восхищенным нехитрым детским танцем, который исполняла под музыку природы эта девочка. Пушистые нежно-розовые волосы, которые так сильно напоминали молодые вишневые бутоны, развивались в такт движениям; округлое личико, которое мальчик совсем недавно считал довольно посредственным и грубым, приобрело некую привлекательность: пухлые губы не казались уже утиными, вздернутый носик больше не напоминал несуразный стручок, даже глаза – наивные и яркие – не выглядели столь неуместно на бледной коже. Наоборот они были, как у кошки – большие, но притягательно красивые, зеленые, как листва, что деревья одевают весной. И пусть еще тело было угловатым и немного несуразным, но буквально во всем угадывались задатки красивой бабочки – нежной, легкой, воздушной – которой еще только предстоит покорить всех своей непосредственной, дикой красотой, которую не всем будет дано понять. Лишь избранным, лишь настоящим ценителям прекрасного. И так странно было то, что именно ему, Итачи, выпала честь видеть это. Воображение мальчика уже рисовало то, как день за днем он будет наблюдать за чудесными превращениями этой девочки, как будет видеть то, как раскроется бутон её женственности, как изменится голос, преобразиться фигура. Он уже отчетливо видел картины, в которых он дарит ей красивое кимоно – алое, как лучи заходящего солнца, с нежным оттенком утренней зари, расшитое золотыми нитями и украшенное дивными рисунками диких цветов. Как она примет его, улыбнется и весело закружится как сейчас, прижимая к груди подарок. Её длинные волосы вихрем розовых лепестков будут развиваться под стать её малейшему движению, маня дотронуться до них, пропустить между пальцами это нежное дивное чудо. Мальчик задрожал, не в силах справиться с образами в своей голове, не в силах просто унять собственное тело, которое так странно на все реагировало. Тонкие губы пылали, желая… желая дотронуться до других, мягких и теплых. Руки желали прижать к себе юное девичье тело, насладиться теплом и невинными прикосновениями. Хотелось зарыться носом в пушистые пряди, вдыхать непосредственно их аромат, который бы не был разбавлен окружающей вонью этого двора и других людей. И эти желания были такими правильными, такими необходимыми, что мозг просто отказывался думать иначе. Ведь Итачи все собирался делать верно. Сакура… она же его. Это мальчик знал наверняка. Она стала его с той минуты, когда спасла от животных, что неслись сломя голову, гонимые своими инстинктами; она стала его, когда её аромат за то время, что она прижималась к нему, въелся в его одежду, в его кожу, в его душу, в конце концов! И пусть мальчик не мог понять тех чувств, что охватили его, не мог разобраться в них и сделать правильные выводы, но все нутро кричало «Она моя! Она моя! Она же моя!» – Са… Сакура, – Учиха не узнавал свой голос, но ему нестерпимо хотелось произнести вслух её имя, хотелось, чтобы она покинула свой мир, в который сейчас погрузилась и обратила на него, Итачи, внимание, хотелось, чтобы она ему улыбнулась и… Харуно вздрогнула, будто на неё вылили ушат ледяной воды. Сердце ушло в пятки, кожа покрылась мурашками и волосы, как говорят в простонародье, буквально встали дыбом. Девочка вмиг обернулась с испугом, удивлением, а потом и ужасом, что появился из самых темных глубин её сознания. Последнее она даже была не способна объяснить. – Молодой господин, – это Харуно произнесла как-то смущенно, и даже робко. Девочка не знала, что делать. Не знала, почему юный Лорд сейчас здесь. Единственным правильным решением для Сакуры стало упасть перед ним на колени и, как учила её мать, если она вновь столкнется с Учихой-сама, покорно поблагодарить за все, что он сделал. За спасенную жизнь, за то, что доставил домой, за то, что просто не отвернулся, а помог совершенно незнакомым людям, в первую очередь её госпоже и такой, как она. Естественна речь ребёнка не была столь вкрадчива и красива как у взрослой матери, которая даже обладала искусством письма стихов, но все же девочка старалась. Каждое её слово шло от сердца, от души, что не была запятнана алчностью и пороками. Домашняя юуката безнадежно испачкалась, впитывая в себя грязь земли: рукава, колени, подол – их будет сложно отстирать. Деревянная игрушка лежала рядом с хозяйкой, и лишь большие светлые глаза позволяли отличить эту кошку от земли. Харуно так низко нагнула голову, что кончики её волос тоже испачкались, придавая девочке вид бродяжки. Учиха, пораженный действиями Сакуры, не нашел что и сказать. Он слышал каждое сбивчивое слово, в котором чувствовалась безмерная благодарность, от которой на душе мальчика становилось теплее. Но вот то, что Харуно стоит перед ним на коленях, как простая крестьянка, бесило, хоть это и показывало, что Сакура признает его власть, признает, что для неё он – Господин. Мальчик сам не заметил, как встал на колени, не заметил, как схватил Харуно за грязный рукав и потянул на себя, заключая девочку в объятия. Тут же слабость и страстная сладость растеклись по телу Учихи, стоило ему почувствовать её тепло, услыхать стук испуганного сердца, что напомнил резвого маленького воробушка попавшего в клетку. Он прижал её к себе сильнее, вдыхая сладкий запах, который, казалось, даже можно было увидеть вокруг девочки. – Учиха-сама? Итачи молчал, ласково гладя её по голове. И мальчик не смог уловить того момента когда его губы дотронулись до бледной пухлой щечки Харуно. За первым невинным поцелуем последовал второй, третий. Он целовал её нос, подбородок, лоб, волосы, но этого оказалось мало. Когда-то он украдкой увидел, как его отец целовал маму, сладко терзая её губы своим ртом. Мальчик на несколько секунд уставился на приоткрытый в испуге рот, совершенно не замечая того, как тряслась Сакура, каким ужасом были полны её глаза, с каким отчаянием она упиралась в его грудь. Все, что видел Итачи, что он желал видеть, нетронутые никем губы, которые, в этом он был уверен, ждали именно его. Мальчик не знал, что нужно делать, просто хотелось дотронуться до них, почувствовать их вкус. Природа подскажет все, если её правильно слушать. А это Итачи делать умел. Из зеленых глаз потекли слезы, губы сжались в тонкую полоску. Хотелось кричать! То, что происходило, было не правильно. Сакура не хотела этого, не хотела, чтобы кто-нибудь кроме мамы и папы её целовал, не хотелось, чтобы кто-то кроме них её обнимал. Нельзя, это не правильно, это противно. – Я не хочу! – наконец вырвалось то, что терзало девочку изнутри. – Не хочу. Пусти меня к маме! Девочка начала брыкаться, её голос становился все громче, сбивая Учиху с толку. Почему, почему она это делает? Почему кричит? Почему она хочет, чтобы он её отпустил? Зачем ей к родителям, если все равно она не сможет жить с ними вечно, она же не аристократка! Собрав все свои силы, которых было достаточно много в хрупком теле, Харуно смогла оттолкнуть от себя юного Лорда, опрокидывая того в грязевую лужу. – Уходи! Убирайся! – кричала девочка. – Я позову родителей, я все расскажу Цунаде-сама. Уходи! Каждое слово, в котором были злость и отчаяние, смешанные с испугом, попадали прямо в сердце. В них не было ничего ужасного, но они причиняли боль. Почему она его прогоняет? Что такое? Почему не хочет быть с ним? Она же его! – Подойди, – хрипло прошептал Итачи. Сакура схватила с земли игрушку, прижимая Манэкинэко к себе, словно та могла её защитить. Девочка мотнула головой, пятясь назад. – Подойди ко мне, – тон Учихи был спокоен, слова весьма вкрадчивыми. Он смотрел своими темными глазами, как хищник, как дикий зверь, которыми пугали детей, чтобы запретить им идти в лес. Сакура задрожала. Вмиг лицо, которое ей некогда показалось красивым, стало отчужденным и чужим, холодная красота начала отталкивать не хуже кучи помоев. Ни секунды не медля, девочка бросилась в сторону родительского дома, царапая свои ножки грубыми сухими ветками кустов. Порезы тут же покраснели, источая тоненькие струйки крови – совсем маленькие, но отчетливо видные на коже. И в этот самый миг Итачи понял, что еще ни разу не чувствовал более прекрасного, восхитительного запаха. Кошкой метнувшись к девчонке, он грубо схватил её за волосы, опрокидывая на землю. Сакура пронзительно закричала, ударяясь скулой о камень. Тут же правая щека заболела, начав тоже кровоточить. Учиха вмиг перевернул ребенка на спину, утыкаясь носом в ссадину. Его язык тут же слизал выступившие алые капельки. О небо, какими же сладкими и острыми они были на вкус. Восхитительно прекрасно. Тут же его губы поцеловали ранку, после дотронулись до соленый дорожки, поглощая очередную слезинку. «Не плачь, не плачь, глупая. Я же рядом». Но Сакура плакала, плакала навзрыд, а страх и ужас сковали её, когда она увидела алые глаза, в которых черным пламенем полыхали звезды. Эти глаза не принадлежали человеку. Только не ему! – Па… Итачи зажал ей рот рукой, продолжая целовать нежную девичью кожу, все ближе и ближе приближаясь к незащищенной белой шее. Мальчику не нужно было смотреть, чтобы знать, что где-то на ней находится синяя жилка, которую он просто обязан попробовать на вкус. Все внутри него кричало о необходимости этого действия, словно оно могло принести облегчение и ему, и Сакуре. Если он попробует её, если укусит (от одной это мысли зубы заныли, а клыки, казалось, стали расти, в горле тут же пересохло), если сможет испить этот живительный нектар, что течет по её телу, то девочка точно примет его, точно перестанет плакать и позволит забрать из этого места. «Сейчас, совсем скоро. Потерпи, Сакура». Вдруг кто-то резко дернул Итачи, отбрасывая его в сторону. Потерявший ориентацию мальчишка не смог даже понять когда его ударили: сперва удар пришелся по голове, после – по ребрам. Было больно, но это все заглушили голоса: – Сакура, ты в порядке? Иди ко мне! Голос… он был мужской. Это ей говорит мужчина! Сознание начало уплывать, собственная кровь устилала глаза. Итачи начало трясти лишь от того, что эта несносная девчонка позволяла кому-то дотрагиваться до себя, брать себя на руки. Нет, это не правильно, так не должно быть. Удар сердца был таким сильным, что, казалось, он разорвет грудную клетку. Боль от побоев исчезла. Её место заняла другая. Она прошлась по костям, словно ломая их. Отозвалась в спине, после в руках, ногах и, наконец, в голове. Дышать стало трудно, лёгкие сдавило. Все эмоции, которые только были, вмиг исчезли. Все, кроме одной! Кизаши прижимал к себе заплаканную грязную дочку, старясь её успокоить. Как же хорошо, что он решил проверить, что там за возня на улице. Если бы он опоздал, если бы пришёл хоть немного позже… Мужчина с отвращением сплюнул на землю. Ублюдочный сын лорда, как он посмел? Сакура… ей же всего семь лет. И плевать, что за избиение этого щенка ему в самом лучшем случае просто отрубят руки и назначат две дюжины палок. Он поступил правильно! Харуно обернулся, смотря через плечо на мальчишку. Тот даже не шевелился. Мужчина на минуту решил, что все же мог ударить его слишком сильно и он, вполне возможно, мертв. Но когда Учиха зашевелился, досада охватила Казаши. Наверное, он в тайне желал ему смерти за… за то, что он не успел сделать. – Мне плевать кто Вы, – начал он. – Но убирайтесь из моего дома и оставьте в покое Сакуру. Мальчик, даже не покачиваясь, как это сделал бы даже взрослый мужчина после таких ударов, поднялся на ноги. Его испачканное кровью и грязью лицо было спокойным, даже чересчур. Глаза были скрыты под челкой. «Так спокойны могут быть лишь мертвые», – вдруг подумал Казаши. – Убирайся! – вновь повторил он, направляясь к дому. Итачи улыбнулся. Очень мягко и в какой-то мере довольно. Сакура, которая уже немного успокоилась, неотрывно смотрела на мальчика. Тот поднял с земли Манэкинэко, отряхнув её. Девочка ойкнула, увидев свою игрушку. Итачи несколько секунд держал её в руках, прежде чем одним плавным движением разломал её в щепки. Харуно от ужаса расширила глаза. Казаши, которого привлек противный хруст дерева, тут же обернулся, с явным непониманием, смотря на разломанный кусок дерева у ног мальчишки. – Если не отдашь, я сам заберу. Голос Итачи был приятным, убаюкивающим. А глаза полыхали всеми оттенками проклятого огня Богини Аматерасу. – О, Боги! Харуно бросился бежать, прижимая к себе дочку. Этот мальчик – он чудовище!!! – Как хочешь, – пожал плечами Учиха. В следующую минуту раздался душераздирающий крик отца и плач маленькой дочери.

***

Голова и плечи женщины клонились к столу. Ее щека прижималась к грубому дереву столешницы, залитой запекшейся несколько часов назад темно-коричневой кровью. Голова была повернута, и в остекленевших глазах застыло выражение ужаса – ужаса, превосходившего границы представимого. Её рот был приоткрыт в немом возгласе. Из распаренного живота все еще продолжало вываливаться содержимое. Мертвые остатки плода валялись под столом вместе с кишками. Какое ужасное зрелище. Возможно, Мебуки бы утешило, что её мужу было не лучше. Его голова валялась где-то около дверей, а тело уже рвали на части утомленные голодом собаки. Особо остервенело, раздирала его тушу сучка, которая, судя по виду, совсем недавно ощенилась. Сакура уже не плакала. Голос давно охрип. Девочка безвольной куклой, с перевязанными грубой веревкой руками, лежала на коленях Итачи, который лениво выводил какие-то невидимые узоры на её лице и на шее. Девочка не думала уже о родителях. Не могла больше думать. Но почему, почему никто не пришел? Почему никто не услышал криков, что были здесь? Ребенку было не понять того, что мужчины, верные слуги своего господина, жестокие твари, принявшие человеческий вид, уже давно пируют всеми жителями этого несчастного места, повинуясь невысказанному приказу Лорда. Не знает она того, что госпожа Цунаде была иссушена еще когда только-только начался час дракона*, не знает того, что пятнадцать слуг Учихи изнасиловали и убили всех женщин благородного дома, не знала, что они разодрали на части их мужей и сыновей. Все, что она знала, в чем была уверена, так это в руках, что держали её, в тихом шепоте, который впору было назвать нежным, в отвратительном запахе крови и смерти, что стоял в некогда любимой комнате. Итачи гладил Сакуру по волосам, целовал в висок, в скулу, легонько поглаживал босые исцарапанные ножки. – Все хорошо, – шептал он, – не бойся, все хорошо. Он верил в свои слова, а она нет. Но так ли уж это важно. Мальчик наклонился ниже, прихватывая губами нежную кожу шейки. Девочка вздрогнула, зажмуривая глаза. Было страшно, было так страшно. Что… что он от неё хочет? Почему он это делает? Учиха наслаждался каждой секундой. Его клыки слегка царапали, но не больно. Вообще, он не хотел доставлять ей боли. Просто было желание показать, что все может быть другим, что её жизнь может быть иной. Разве это плохо? Нет. Эгоистично? Наверное, но он же делает это для неё. А значит, он поступает хорошо. Одним плавным движением клыки вошли в податливую плоть. Сакура напряглась как струна, чувствуя сильное жжение и неприятное покалывание. Сознание тут же стало уплывать, а тело начало неметь. «Не надо, пожалуйста, не надо». Но её не слышали, не хотели слышать. Итачи прижимал к себе малышку, наслаждаясь вкусом лучшего из нектаров, которые только есть. В голове стоял туман. В теле появилась невиданная легкость. Было так хорошо, так сладко… «Спасите! Кто-нибудь, спасите!» Безвольное тело девочки упало на пол, придавливаемое телом Итачи. Черный дурман окутал обоих, погружая в удивительный мир красоты и обмана.

***

Спасения нет. Как это ужасно. Бедная маленькая девочка, как же легко и быстро была разрушена твоя спокойная мирная жизнь. Почему именно твоя? Боль, страсть, горе, наслаждение - на все воля Богов, милый ребенок, на все воля Богов.