Философия падения

Прошло три дня. Три дня внутренней пытки, когда каждый раз при входе в аудиторию взгляд сам собой искал её. Евсеева вернулась на пары, но была неприступной крепостью. Бледная, с тёмными кругами под глазами, она смотрела куда угодно, только не на меня. Отвечала на вопросы односложно, а после звонка мгновенно собирала вещи и исчезала, словно призрак. Власова, её верный щит, бросала на меня колючие взгляды, давая понять, что я «persona non grata». Конференция приближалась неумолимо, и нам предстояло провести финальную консультацию по проекту. Я сидел в кабинете, бесцельно листая слайды презентации, которые мы с ней должны были отточить до идеала. Сердце заходилось от тревоги при мысли, что она может просто не прийти. Ровно в назначенное время в дверь постучали. — Войдите, — прозвучало хриплее, чем я хотел. Дверь открылась, и на пороге замерла Евсеева. В её руках был ноутбук, а взгляд, наконец-то, был направлен на меня. Холодный, отстранённый, лишённый того самого огня, что я когда-то в нём подмечал. — Садитесь, Ярослава, — кивнул я на стул напротив. Она молча выполнила просьбу, открыла ноутбук и без лишних слов запустила презентацию. — Я всё проверила. Всё соответствует требованиям. Критических замечаний, думаю, у вас не будет. Её тон был ровным, профессиональным и убийственно безразличным. Мы начали проговаривать её доклад. Она была безупречна: чёткая аргументация, выверенные формулировки. Но в этом не было души. Это был голос робота, запрограммированного на успех. — Ярослава, — не выдержав, прервал я её на полуслове. — Насчёт того поста… и всего, что произошло… — Александр Сергеевич, — она подняла на меня взгляд, и в её глазах я увидел не злость, а усталое разочарование. — Давайте не будем. Это не имеет отношения к проекту. Всё улажено. Я ценю, что вы вмешались и удалили фото. «Ценю». Это слово прозвучало как приговор. — Но я хочу извиниться, — я почувствовал, как снова веду себя как тот самый мальчишка, но остановиться уже не мог. — Моё поведение было непрофессиональным, глупым и поставило вас в ужасное положение. Я не должен был… подначивать вас. В бассейне и после. Простите. Она несколько секунд молча смотрела на меня, оценивая. Пальцы её бессознательно постукивали по поверхности стола. — Вы знаете, я сначала подумала, что вы просто издеваетесь надо мной. Что это какая-то странная игра. — Она отвела взгляд в сторону, к окну. — А потом, когда вы принесли те цветы и лекарства… я не поняла. Совсем. Это сбило с толку. Воцарилась тягостная пауза. Она догадалась… Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, невероятный шанс. — Спасибо за них, кстати, — тихо добавила она. — Они помогли. — Я… я рад, — я чувствовал себя идиотом, но на душе стало светлее. — Но это ничего не меняет, — её голос вновь приобрёл холодный оттенок. Она закрыла ноутбук. — Вы — преподаватель, я — студентка. Мы работаем над проектом. Всё. Других точек соприкосновения быть не должно. Это слишком опасно. Для нас обоих. Она встала. А я чувствовал что падаю в пропасть. — Презентация готова. Если у вас нет срочных замечаний, я пойду. У меня смена. Я мог только кивнуть, потеряв дар речи. Она вышла из кабинета, оставив меня наедине с гулкой тишиной и осознанием простой, как удар топора, истины. Она была абсолютно права. Это было единственно верное и разумное решение. Так почему же тогда её слова отозвались в груди такой пронзительной, физической болью? Я закрыл глаза, снова увидев её холодный, уставший взгляд. «Что же ты делаешь со мной, Евсеева…» — прошептал я в пустоту. Но на этот раз в этом вопросе не было надежды. Лишь горькое осознание собственной глупости и непреложности установленных границ, которые я сам же и переступил с таким дурацким энтузиазмом. Она была права. Чёрт возьми, она была на все сто процентов права. Эта мысль билась в висках навязчивым, унизительным ритмом. «Вы — преподаватель, я — студентка». Золотое правило, прописная истина, которую я, Александр Загорский, с циничной лёгкостью нарушал, пока дело не касалось лично меня. А теперь она, моя студентка, вынуждена была мне это напоминать. Быть взрослее и разумнее. Я откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. «Других точек соприкосновения быть не должно». Так почему же каждая клетка моего тела восставала против этой разумной, правильной установки? Почему её холодный, отстранённый тон резал глубже, чем любая истерика или обвинение? Я почти предпочёл бы её гнев. Гнев — это эмоция, жар, огонь. А это… это была стена. Стена, которую я возвёл своими же руками. Мысленно я снова и снова прокручивал нашу сегодняшнюю встречу. Её пальцы, постукивающие по столу. Взгляд, устремлённый в окно, когда она говорила о цветах. Она была сбита с толку. Значит, те мои неуклюжие, мальчишеские попытки что-то исправить всё же достигли цели? Не оттолкнули окончательно, а заставили задуматься. В этом был крошечный лучик, слабая искра в кромешной тьме моего самоедства. Но затем — железное «это ничего не меняет». И она была права. Снова и снова. Я представлял, каково это — быть на её месте. На тебя обращает внимание преподаватель, ты не понимаешь его мотивов, потом становишься объектом сплетен из-за ревнивой дурочки, а он, вместо того, чтобы сохранить дистанцию с самого начала, ведёт себя как подросток, пытаясь «добавить острых ощущений». Идиот. Кретин. Одно сплошное самобичевание. Я с силой провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть образ её уставших глаз. Этот образ преследовал меня. Он был чётче любого слайда презентации. Именно он, а не страх за свою репутацию, заставлял меня сжиматься внутри от стыда. Я поставил под удар её. Её покой, её репутацию, её возможность просто нормально учиться. И теперь самый разумный, самый правильный поступок с моей стороны — оставить её в покое. Стать для неё просто тенью, преподавателем, который читает лекции и ставит галочки в зачётке. Выполнить её же просьбу. Не иметь других точек соприкосновения. Но как, скажите на милость, сделать это, когда каждая логическая цепочка в моём мозгу, против моей воли, ведёт к ней? Подготавливая лекцию, я думал: «А как бы она прокомментировала этот тезис?». Просматривая статьи, ловил себя на мысли: «Это могло бы быть полезно для её исследований». Даже чёртов бассейн, в который я зашёл сегодня утром, чтобы сбросить напряжение, мгновенно вернул меня в тот вечер, к тому моменту, когда она, испуганная и дрожащая, смотрела на меня, а я, вместо помощи, эгоистично поцеловал её. «Запрет только побуждал мой мозг думать исключительно о запрещённой и чертовски манящей Евсеевой». Смолин, конечно, дал мудрый совет — держать дистанцию и ждать. Но он не учёл одного: ожидание, когда тебя заживо съедает чувство вины и осознание собственной глупости, — это самая изощрённая пытка. Я встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе университета, кипела жизнь. Студенты переходили от корпуса к корпусу, смеялись, спорили. Кто-то из них был счастлив, кто-то влюблён, кто-то просто шёл на пару. А я стоял здесь, в своей стеклянной башне, отгороженный от всего этого своим положением, своими ошибками и навязчивой мыслью об одной-единственной студентке, которую я сам оттолкнул, едва почувствовав что-то настоящее. План «загладить вину» провалился. Остался только план «оставить в покое». Самый трудный план из всех возможных. Потому что он требовал от меня перестать быть тем, кем я стал рядом с ней — живым, чувствующим, ошибающимся человеком. И снова надеть маску безупречного Александра Сергеевича Загорского. Собрав волю в кулак, я вернулся к столу и открыл расписание. Конференция. Поездка. Несколько дней бок о бок в чужом городе. Новое испытание на прочность. Глупая, безрассудная часть моей души уже забилась в надежде. А разумная, виноватая часть сурово напоминала: «Никаких точек соприкосновения. Только работа». Но, чёрт возьми, как же тяжело будет следовать этому правилу, глядя в её глаза.