Сансара

всю мою жизнь я искал любовь, чтобы любить одну.

Григорий Петрович, в общем-то, никогда не был человеком, долго думающий над каким-либо вопросом. То ли в пору молодого возраста, то ли из-за совсем неопытности, что было вытекающим из первой причины, но Червинский привык решать всё быстро, резко и не думая о последствиях. Двадцать пять лет его это устраивало. Но вот на двадцать шестом году жизни случилось нечто, что совсем поменяло векторы его направления. На двадцать седьмом этот маленький вектор научился ходить, едва ли переставляя ножками. На двадцать восьмом — кидаться маленькими игрушками, заботливо привезенные отцом из столицы, а уже на двадцать девятом — вектор спросил абсолютно серьёзно, забывая некоторые буквы: «Папа, а как вы познакомились с мамой?» Он бы по привычке мог ответить быстро и легко — на кухне! Вот только маленькое светловолосое чудо в розовом платьице вряд ли бы осталось довольным таким ответом. Его Анну вообще мало что устраивало. Эта черта, едва ли не единственная, досталась от матери. Гриша вздохнул, помогая маленькому чудо лучше устроиться на его колене и провел задумчиво пальцем по шелковому локону её волос, улыбаясь. Он вспоминал, при этом не забывая ни на миг. Вспоминал, как впервые увидел её — свою Катеньку, свою жену. Как она смущалась, стоя на кухне, держа в руках книгу, грязную от масла. Гриша до сих пор помнил её то самое голубое платье, которое он и порвал чуть позже. Конечно, взамен этого платья было подарено сотни лучших, но Катя иногда все равно вспомнила о его…оплошности. — Папа! Я жду, — Анна уперто уставилась на него большими глазенками. — А как же дневной сон, Анечка? — Гриша щелкнул её по носу, вздернутому чуть вверх. — Мама разрешила, — Анна хитро прищурилась. Детская задорность придавала ей шарма. — Ну конечно, — Червинский засмеялся. — Мама. Конечно, Катя не разрешала. Она была строга к дочери, но любила её однако больше себя и больше мира целого. Ей хотелось, чтобы Анна знала только самое лучшее в этой жизни. Больше, чем знала она сама и даже больше, чем Гриша. — Кажется, это был май, — начал Григорий, ловя огонек интереса своей Ани. — Тепло было, наверное, едва ли не впервые за всю весну. Поздняя в тот год она выдалась. Я как раз вернулся с войны… Он рассказывал. А в воспоминаниях чудным калейдоскопом сменялись картинки из жизни. Ужас войны окрасил жизнь в грифельно-черный, последствия травмы в тошнотно серый и лишь встреча в тот день подарила капли надежды на будущее, в котором ему есть место. Появлялись разные цвета: жёлтый, оранжевый, голубой, зелёный. Цвета все добавлялись и добавлялись, прочь прогоняя тошнотный и грифельный. Червинский начинал жить. Вместе с этим — любить. Хотя один лишь черт знает, что он начал первее. Какое из этих чувств было катализатором для возрождения другого. Тем не менее, эти чувства делали в его душе погоду. Он больше не чувствовал сырость в лёгких, а пространство меж ребер было заполнено. Гриша чувствовал себя целым. Будто не было зияющей пустоты в нём. Катя складывала эту головоломку и у неё, признаться, получалось лучше всего. Она аккуратно, кусочек за кусочком, заполняла пробелы. Сначала тем, что поверила. Что в один момент осталась. Не пошла на мельницу к своему благоверному, а осталась с ним. Видела, как было жутко. Тогда укрывала его пледом, мягкостю рук вытаскивала из омута, что-то даже рассказывала. Несуразное и смешное. Далее — тем, что была рядом. Когда не стало матери, когда отец едва ли не швырнул в лицо счетами. Оставил его — с долгами и болью один на один — а сам уехал с любовницей. Казалось, сын для него ничего не значил. «Казалось» в какой-то момент оказалось правдой. Но тогда это была ерунда, ведь с ним осталась Катя. Она помогала. Была рядом, перестала бояться, носила ему завтраки и ужины в кабинет, заставляла переодеваться. Он все время был в работе, чтобы только не потерять малейший смысл существования. Третьим кусочком было то, что она не оттолкнула его. Потеряв понимание ситуации Гриша поцеловал её. Не так, будто пытаясь показать своё право. Он целовал так, как ходят босиком по снегу. Непозволительно. И Кате впервые понравилось. Она ответила. Неловко, как может, но позволила делать то, что хотел Гриша. И что хотела Катя. Четвертый кусочек был одним из самых главных — Катя впервые поцеловала его сама. Сама приблизилась уже дразня. На этот момент они были уже вовлечены в некоторую игру. Переходя рамки дозволенного, но не позволенного. Каждый раз до этого доходило, но Катерина останавливались первая. Знала, что Гриша не сможет. В тот дождливый день не смогла она. Пятый и последний — она стала его. Ментально и физически, в ночь с Рождества, выпив вина с пряностями Катя стала его. Она подарила ему себя, принимая его. Каждый грех и каждый шрам Катерина принимала без знания о будущем. Прощала. Гриша не отпустил её после той ночи. Ни на следующий день, ни через два после — вместе они уже четвертый год. Из пяти пазлов она создала одно слово — семья. По крупинкам, сквозь слезы и непринятие, сквозь чёрное и серое, но сделала это сама. — Пап? — Анна потормошила его маленькой ручкой, удивляясь застывшей улыбке на губах отца. — Да, звёздочка, — Гриша вынурнул из своих мыслей. — Как тебе история? — Мне понравилась, — она подала плечами. — То есть, вы просто увиделись на кухне и мама сразу полюбила тебя? Сразу-сразу? — Конечно, — он кивнул, смеясь. — Влюбилась безума. Да и я тоже. Аня хотела ещё было что сказать, когда дверь кабинета открылась и Катя зашла, придерживая подол платья. Она вскинула бровь, наблюдая за картиной и только улыбнулась. — А что здесь такое? — Червинская обошла стол, подходя к ним. Сначала она поцеловала дочь в макушку, вдыхая нежный запах молока и только после — мужа. Её губы чуть задержались на его губах и она почувствовала его лёгкую улыбку сквозь. — Анне интересно, как мы познакомились, — Гриша засмеялся. У Кати, конечно же, была другая версия истории. Вот только…говорили они об одном и том же разными словами. О семье. О Червинских. О Катерине и Григорие.