i love the stars and the Crescent moon on your face, they make you special in this universe

Феликс не может смотреть на себя. У него всегда появляется какое-то отвращение к собственному телу, которое больше не позволяет засматриваться на свои уродливые пятна в крохотном размере. Они раскинулись по всему телу, миллиметр за миллиметром, эти грязно-оранжевые веснушки. Они заставляют многих людей смотреть на тебя, с заинтересованностью наблюдать за этими пятнышками на плечах и руках, на тех местах, которые не покрывает ткань одежды. И Феликс ненавидит это внимание, потому что многим противны эти поцелуи солнца. Как и самому Феликсу. А его мама всегда говорила, что он особенный в этом мире; Солнце наделило его особенной энергией — своей любовью оно всё детство целовало пухлые щёчки маленького мальчика. И улыбка Ли всегда сияла на его лице, когда мама считывала на его щеках созвездие Малой Медведицы перед сном; говорила ему, что завтра Солнце вновь будет целовать его прекрасное тело; что мальчик даже не подозревал, как яростно потом он будет относиться к своим звёздам и как сильно они могут потухнуть в его больших шоколадных глазах. Феликс всегда опускает голову, когда перед ним стоит зеркало; он жутко ненавидит смотреть на того человека, который стоит перед ним в ванной комнате или в общем мужском туалете в университете; его крохотные созвездия на щеках кроются под тонной макияжа. На самом деле он много раз смотрел на себя, и слишком подолгу разглядывал эти создания прекрасным солнцем; они каждый раз потухали в его глазах, от того, что здесь не любят такую редкость. Здесь практически нет никого, у кого были бы похожие поцелуи по телу; многие роняют ужасные вещи в сторону рыжего парня. Это злобные люди заставили его возненавидеть каждый миллиметр своего тела. Они смеются ужасно, когда за спиной обсуждают солнечного мальчика; думают, что Феликс наивный ребёнок, который не слышит гадости за своей спиной; и Ли уже рыдает, когда запирает на замок дверь в свою цветочную комнату. У него много хорошо пахнущих цветов стоит на подоконнике, на полу; они забились по углам этой комнаты, потому что больше нет места в этом дышащем месте. Феликс любит прекрасные цветы белой лаванды; их запах напоминает цветущую весну, которую он так любит. Весной всегда с особым теплом солнце греет землю, освобождая её от вечного холода. Милые и такие зелёные листочки базилика всегда напоминают ему о тех самых днях, когда трава только начинает в самом цвете тянуться к свету, будто маленькие дети тянут ручки к своей маме. Он чувствует себя прекрасно в своей ежегодной весне, хоть солнца здесь и мало; его успокаивает смешанный запах различных цветов и слёзы с его глаз смывают всю ту косметику, показывая мерцающие созвездия; пыльное зеркало давно стоит в углу. Помимо этих цветов в его комнате царит вечный покой, который так любит Феликс. Возможность повитать в своих розовых облаках (он так называет свои мысли, потому что он очень любит розовый цвет; он напоминает ему о вкусных и воздушных зефирках ранним утром) доставляет ему неимоверное удовольствие; когда весь шум и отстранённые голоса людей не пробиваются сквозь пластиковое окно на четвёртом этаже жилого дома. Феликс всегда о чём-то думает, какая-то мелкая деталь мысли всё равно проникнет к нему в голову; он часто задумывается о том, что эти мысли похожи на светлячки, а его голова — на мотель с ними; они временно останавливаются здесь, после совсем не оставляя следов собственного прибытия. Он часто думает о феях перед сном, которые вероятно, шепчут ему какие-то рассказы; мама часто говорила ему, что старец снов всегда просит волшебных фей нашептать на ушко какие-нибудь сладости, чтобы потом Феликс мог спокойно уснуть, не боясь монстров в темноте своей комнаты; феи охраняют его сон. Но сейчас Феликс подолгу не спит ночами тёмными, когда на небе совсем не видны звёзды настоящие; большая луна следует каждому шагу. Внутри него ощущение пустого коробка, той самой пустой шкатулочки с драгоценностями, которых нет. Ли также считает, что его драгоценностями является его желания, — он ощущает опустошение, его будто ограбили. Он чувствует, будто должен чем-то заняться, — например, распаковать пыльные и спрятанные в самом дальнем углу шкафа коробки со своей самооценкой; — он не знает свой выбор и свои дальнейшие шаги. Будто сейчас ничего не должно быть; движение времени остановилось, словно ветер сообщил о плохой новости; до сих пор ничего не происходит внутри его желаний. В последнее время у Феликса часто так происходит; он называет это «неполадками внутреннего мира» или же «сбоем системы чувств»; когда он ничего не хочет делать или ощущать. Ему кажется, что он ненавидит и это чувство; думает, что скоро всё, что он будет чувствовать возле своего трепещущего сердца, будет ненавидеть, но терпеливо ждать исчезновения. Этот сбой происходит в глубокую ночь, когда Феликс собирается ложиться спать, но резко понимает, что он не хочет ничего. В первые дни он ворочался в жарких одеялах, думал о многих вещах, которые раньше совсем его не интересовали; и каждый такой раз он лишь знал, что хочет теперь — перестать ощущать это чувство. Его окутывал холод свежей ночи, когда крыша жилого дома оставалась навечно открытой для любимцев поспать летом на свежем воздухе; правда сейчас здесь никто не храпел и не сопел, лишь тихий ветер навывал никому неизвестную песню. Сейчас слишком раннее время для того, чтобы спать на крышах жилого дома, потому что холод никого не жалеет; заключает в объятия и даёт сожалеть на следующее утро; люди чаще болеют, чем наслаждаются такой одинокой ночью. Феликс часто приходит сюда со своими мыслями; холод разделяет с ним собственные секреты, пока у парня постепенно выцветает кожа под глазами; серые круги дают знать о нехватке сна. Он смотрит на облачное тёмно-синее небо, на котором даже нет сияющей луны, что преследовалась бы на каждом шагу, — лишь дыхание ветра заставляет тело покрыться мелкими раздражающими бусинками. У каменной стены, когда-то разрисованной подростками их непонятными граффити в розовых тонах, есть криво построенная лавочка, на которой летом часто сидят старики или старушки с этого дома, что вечно ворчат на политику в стране или на наглых детей во дворе, что никакой помощи от них не дождёшься. Ранней весной, когда ещё холодно, лавочка остаётся одинокой на каких-то полгода; с ноября она также увядает, как и листья на деревьях высоких. А Феликс наслаждается прекрасным одиночеством; его мысли читают чёрные облака и мимо пролетающие птицы; луна остаётся невидной. И вот у Феликса, когда он сидит на пыльной лавочке, уже закрываются глаза и ветер растворяет мысли о скорых цветах на газоне возле подъезда; мягкий и красивый голос со стороны его отвлекает второй раз, потому что Ли думал, что он наконец-то смог заснуть. Он открывает глаза, уставше переводя взгляд со своих красных кед на блестящие в темноте глаза; кудрявые белые волосы растрепал ветер. У незнакомца ямочки на щеках появляются, когда пухлые шершавые губы растягиваются в улыбке; глаза кажутся добрыми. — Ты здесь спишь? — третий раз повторяет свои слова парень; холод окутывает его также, отчего он прижимает свои руки к груди; мышцы на голых руках напрягаются. Феликс головой качает; он бы посмеялся, только не хочет. — Ты не против, если я сяду? — No worries*, — по привычке отвечает Феликс, а парень удобно садится рядом, набирая воздух в лёгкие и выпуская дымок. Феликс снова вглядывается в яркий город; по узким переулкам никто не ходит. От незнакомца приятно пахнет вкусным кофе; Феликс вспоминает купленный стаканчик в ближайшем магазине в Мельбурне; шум трамвая и терпкий вкус на языке; его охватывает печаль. — Ты часто здесь сидишь? — У Феликса по коже снова мурашки; он смотрит в тёмные глаза, и всего на секунду ветер приносит мысль о том, что они прекрасны, как звезды в обычную ночь; Ли кивает. — Я только сегодня переехал в этот дом, надеюсь мы с тобой будем чаще видеться. — Он улыбается и протягивает руку для пожатия. — Чан. У Чана рука тёплая, несмотря на холод вокруг них двоих; он крепко сжимает её, наслаждаясь нежностью его кожи. — Феликс.

***

Зеркало отражает худую фигуру, грязно-оранжевые веснушки по всему лицу и глубокий взгляд. Майка совсем открывает вид на бледное тело; острые ключицы будто кожу режут; мешки под глазами стали бледно-фиолетовыми, а Феликс думает, что это обычные фиалки. Цветы в его комнате постепенно засыхают, но запах ещё витает в комнате; чашка со сладким кофе прилипла к столу. Окно наполовину закрывает плотная штора, — которую так любит Феликс рано утром в выходные дни, когда хочется до четырёх дня спать, но солнце так и лезет в глаза, — всё равно виден закат. Коралловые облака переливаются с насыщенным оранжевым; тёмное небо готово накрыть собой Сеул. От ветра Феликса спасает только тонкая серая кофта, которую он не застёгивает — он не хочет. Снова одинокая лавочка и мысли про яркое солнце, которое будет посылать жаркие лучи только летом. Феликс вновь глаза закрывает, когда удивительно нежный ветерок ласкает его кожу; лёгкая улыбка появляется на лице. — Опять спишь? — Ли не замечает чужое присутствие; резко дёргается и их глаза встречаются снова. — Как ты? Выглядишь неважно. Феликс из себя улыбку давит; приглашает сесть рядом, но слова остаются в ветренных мыслях, когда он хочет сказать, что с ним он не чувствует себя так одиноко; Чан пахнет кофе. В чужих глазах отражается уходящий закат, на его место — первая звезда вместе с тёмной тучкой. — Сегодня будет звёздная ночь, — говорит Чан, вздыхая. Феликс отводит от него взгляд. — Здесь не так часто бывают звёзды, но когда они есть, они прекрасны. Первая звезда сияет на небе, сталкиваясь с тучами приходящими, которые превращают когда-то светлое небо в чёрное полотно. Становится холоднее и руки Феликса начинают застывать; пальцы окрашиваются в ледяной красный. — Тебе холодно? — Чан руку поверх чужой кладёт; тепло разливается по венам. — Может, пойдём обратно? Они встают с нагретого места, ветер их окутывает в объятия; лавочка остаётся одинокой. Феликс предлагает своему знакомому зайти к нему, — четвёртый ближе, чем второй, — цветочный запах ударяет в голову Чана. Он замечает в феликсовой комнате множество цветов, в основном горшки с белой лавандой и базилика; он хмурится. — У тебя так много цветов, — Чан вдыхает этот запах и под тяжёлыми веками его мысли представляют луг, на который раньше он любил ходить. — Я очень люблю их. С ними я чувствую себя в безопасности. Чан наблюдает за парнем, который бережно вытирает листы милого базилика, который стоял на подоконнике, — их же много. У него в голове несколько вопросов остаются; Феликс кажется ему слишком странным, а ещё худым, но красивым. Он будто не встречал ещё таких людей, которые притягивают невидимыми нитями, кажутся слишком симпатичными и загадочными личностями. И Чан был готов отнести Феликса к этому списку, — они знакомы всего пару дней, и виделись они только в пределах крыши и ночного неба. — Белая лаванда означает исполнение желаний, — задумчиво говорит Чан. Феликс косо смотрит на него. — Ты чего-то хочешь? Ли задумывается. Он смотрит в окно, где совсем уже не осталось следа от заката, — всё исчезло, будто этого никогда и не было. — Да, я бы… — Он кусает свои губы, боясь озвучить свои мысли вслух. — Я бы хотел кофе из автомата и трамвай. — Ты из Австралии? — А ты нет? — У тебя красивые веснушки. — Феликс молчит. Чан подходит к младшему, а тот задерживает дыхание на несколько секунд, когда ладонь ложится на бледную щеку и большой палец нежно поглаживает россыпь поцелуев. — У меня когда-то тоже были веснушки, но сейчас их совсем не видно. Здесь солнце не такое, как там, оно не любит. И я тоже безумно скучаю по трамваям и кофе.

***

— Тебе нужно поесть. — Минхо пристально смотрит в карие глаза напротив, такие большие и потухшие, будто в них что-то исчезло. — Я не хочу. Минхо открывает свой розовый контейнер, в котором лежит овсяное печенье; он подвигает его к своему другу, который уткнулся в учебник по физике. — Не говори, что ты не хочешь, иначе я насильно запихаю эти чёртовы печенья в твою глотку и тебе придётся сделать ничего кроме как проглотить их. — Ли старший выхватывает учебник с чужих рук, а Феликсу приходится лишь послушать своего друга. Минхо единственный, кто может вот так заботиться о нём. Феликс часто задумывается о том, что в прошлой жизни Минхо был котом, иначе больше никак он не мог объяснить его тягу к этим божьим созданиям; своим поведением он их напоминал. Может со стороны и показаться, что Минхо — грубый человек, что на самом деле и является так, но только не с ним и не с котиками. Это не меняет того факта, что Минхо его любит, — он самый близкий человек в этой чужой стране. — Ты слишком похудел. — У Ли старшего в глазах блестки будто, что Феликс приобрёл привычку часто смотреть в эту глубину океанскую; он не отвечает ничего.

***

— Возьми, это тебе. — Чан улыбается широко, когда протягивает милый бледно-голубой горшочек с синими бутонами астры, они больше похожи на маленький и пушистый комочек нитей; на лице Феликса расцветает улыбка. Он аккуратно берёт из чужих рук маленький горшок, совсем случайно касаясь кончиками своих пальцев нежной кожи; вдыхает их резкий запах. — И что же они значат? — Лавочка возле разрисованной стены не кажется теперь одинокой, Феликс и Чан часто проводят здесь время. Кожа чувствует нежное прикосновение к этим синим цветам; цвет их напоминает глубину океана, когда стоишь на набережной и смотришь вдаль, в основном Феликс так часто делал в Австралии. — Ну, они говорят о воспоминаниях, — задумчиво говорит Чан, будто вспоминает их значение, хотя Ли знает точно: он всё прекрасно помнит. — Изящество и изысканность. В основном астра это символ любви. Феликс смотрит в глаза напротив и замечает какую-то нежность в них, что показалось бы странным для любого человека, но у Чана всегда она в глазах. Как-будто бы он был рождён для того, чтобы дарить нежность окружающей среде, вообще всему, что дышит. — Спасибо. Они прекрасны.

***

Чан часто говорит о значении цветов, а Феликс думает, что возможно это так красиво знать, что за собой несёт каждый цветочек в его маленькой комнатке. Например, базилик означает ненависть и отвращение, что теперь Феликс каждый раз задумчиво склоняется над ним, рассматривая его милые листочки, которые собрались в одну кучку. Он ненавидит, — он купил много цветов, которые теперь стоят на полу, но именно этот будто возвышается над ними. Цветы тоже чувствуют человека; Феликс ненавидит своё отражение. Его высветленные волосы и ещё эти точки на щеках, — что может быть ужаснее, думает он. Но Чан говорит также, как его мама, он особенный со своими звёздами; Феликс смотрит на свою косметику и на пыльное зеркало стоящее в углу. Ли слышит шуршание за своей дверью, но не волнуется насчёт каких-либо воров, которые могут на раз-два взломать замок; Минхо через пару секунд появляется в комнате. — Ты готов? — Младший кивает. Он ещё раз бросает взгляд на горшок с цветком базилика и рядом стоящий с ним, — синие астры; Минхо кажется это странным. — Подожди секунду, — говорит Феликс, когда раскрывает пакет и высыпает всю землю с распущенными корнями; Ли старший продолжает молчать. Солнце ярко освещает город, согревает своими огненными лучами; вечером много людей в парке. Многие ходят, держась за руки; капризные дети плачут своим мамам купить им больше мороженого; у Феликса в руках апельсиновый сок. Минхо ведёт его по прямой дороге, рассказывая о том, что приобрёл себе маленького котика и ещё о многих вещах он успевает ему рассказать; младший видит знакомый силуэт вдали. — Феликс! — Чан нежно сжимает его в своих руках; ямочки появляются на щеках. — Прекрасно выглядишь, — он замечает чистоту кожи Феликса, которая волшебными линиями переливается на горящем Солнце; веснушки кажутся самой прекрасной вещью на всей планете; Чан необдуманно касается их, кончиками пальцев проводя по нескольким созвездиям; Феликс вздрагивает. — Ты тоже тут, — не хватит и тысячи слов для описания самой счастливой улыбки, что только и может быть на чужом лице. У Феликса глаза блестят от лучей солнца; он довольно мило щурит свои кошачьи глазки, пытаясь как-то созвать себе тень для лучшего рассмотрения профиля Чана. — Я, вот, решил выйти погулять. Знакомься, это Минхо. Чан переводит взгляд на парня, который, оказывается, стоял всё это время рядом с Ли, мило вцепившись тому в руку, будто маленький зверёк, боявшийся новых гостей. Он выглядит немного расстроенным, по крайней мере, Чан может прочитать это в его глазах, которые также сделались маленькими щельями из-за яркости природы. Чан улыбается, протягиваю тому свою большую ладонь, и Минхо жмёт её недоброжелательно, вновь вцепившись в руку своего друга. Феликс и Чан бесчисленное время разговаривают о не хорошо продуманном разговоре, о людях, окружающих их о цветах. Ли старший попивает свой сок, закутывается в свою куртку, ведь ветер всё ещё холодный, терзает щёки своими невидимыми нитями. Не выпускает руку Феликса ещё ни разу, только крепче сжимает её. Время летит; никто не успевает гнаться за ним, да и не планируют. Небо накрывается ночными тучками, которые путешествуют в неизвестный путь, возможно, даже бесконечный. Вдали, куда ни Чан, ни Феликс и Минхо не могут добраться, распускаются фиолетовое поле, которое нежно переливается с розовыми и голубыми цветами. И Феликс завороженно смотрит на него, в его глазах звёздочки сияют; он улыбается; Минхо заснул на плече. Автобус шумит в одиночестве, и Чан чувствует как дрожит мотор. Он смотрит на Феликса. — Ты любишь его? — В плане? — Вы мило смотритесь вместе, я подумал об этом. — Чан улыбается куда-то в сторону, а Феликс смеётся. — Он мой лучший друг, ничего такого. — Феликс вдыхает аромат сирени, исходящий от Чана. Он задумчиво вглядывается в его черты лица. — А у тебя есть кто-то? На остановках совсем нет людей, они пустуют; автобус едет мимо них. Облака плывут быстро, будто спешат куда-то. — Нет, — отвечает Чан. — Но если бы был, то я бы путешествовал с ним по всему миру, а затем бы сделал предложение. Это очень мило, и я почти мечтаю об этом. Феликс аккуратно достраивается до его ладони, а Чан медленно переплетает их пальцы.

***

Мельбурн — прекрасный город, где создавали самые неповторимые вкусы кофе. Феликс часто ездил туда со своей мамой, когда она была занята работой. В основном он часто там бывал на каникулах, когда можно было отдыхать от учёбы и всех своих знакомых и одноклассников. Этот город нравился ему больше, чем Сидней, здесь он не встречал своих надоедливых «друзей», — как он часто привык их называть.Он садился в трамвай и объезжал круг района по несколько раз, гулял по прекрасным улочкам и заходил в булочные, когда они уже почти закрывались. Феликс просто скучает. — Так ты совсем недавно здесь, — Чан лежит на его коленях, сплетая одуванчики в один веночек. Феликс смотрит на эти прекрасные и такие большие ладони, которые хотелось бы держать почаще. Он даже мысленно восхищается их большой разницей в размерах. — Три месяца. — Он всё же не сдерживает своего желания взять старшего за руку, сравнивая свои маленькие пальчики с длинными фалангами Чана. — Я выучил корейский за месяц, но мне помогал Минхо. Чан промолчал, что показалось Феликсу странным. Он нежно поглаживал ликсовские пальцы; кожа под большим мятным свитером стала «гусиной». — Я тогда точно не помешал вам? — Задумчиво спросил Чан. — Мне кажется, он был недоволен моим присутствием. Феликс смеётся. Чан поднимает на него свои глубокие глаза, а у Феликса глазки-полумесяцы, сверкают от линз чёрных; чёрные глаза бывают у котов — подумал он. Ещё у Ли прекрасный смех, который не режет уши и барабанные перепонки, сам голос Феликса будто с небес доносится, — он грубый и такой глубокий; Чан часто в нём тонет. — Нет, совсем нет, хён! Минхо всегда чем-то недоволен, но он был рад, что у меня есть ещё один друг помимо него. Чан кивает и сплетает последние зелёные стебельки, завязывает аккуратный узелок и одевает венок на голову Феликса. — Ты прекрасно выглядишь.

***

Несмотря на то, как Ли-старший ненавидел с кем-то общаться, он довольно быстро сблизился с Феликсом. Он был чем-то особенным для него, будто таких людей, как Феликс, он никогда не встречал; он кажется таким милым солнышком, совсем невинным мальчиком, который любит оставаться дома и смотреть в окно; разговоры про фей и насекомых Минхо развлекали. Возможно, Феликс со своими странностями, как и каждый человек отличается чем-то «своим», но он определённо живёт где-то в глубинах своих мыслей разнообразных; за это Минхо теперь с ним. Феликса можно было читать, как открытую книгу, хоть иногда Феликс собственноручно мог закрываться ото всех. В этот момент Минхо точно смог прочитать особенный блеск в его глазах; они, конечно, всегда сияли, но в этот день как-то по-другому. — Ты влюбился? — Минхо смотрит не моргая; в его глазах космос. Феликс поднимает на него растерянный взгляд, но потом улыбается так глупо, что старшему становится итак всё ясно. — Минхо, не смей делать какие-то выводы без меня! — Он смешно и смущённо бьёт кулачком по плечу друга; щёчки окрашиваются в пунцовый; Минхо смеётся. — Это… Правда так заметно? Минхо вновь смотрит в его глаза, которые практически всегда были тусклыми. Да, определённо он сиял своей солнечной энергией, однако старший всегда знал, что Феликс скрывает: в нужных моментах он открытая книга, которую легко может прочитать каждый; жаль, никому это не нужно. — Угу, — Минхо отпивает свой сок, хитро прищуривая свои большие глаза. — Чан? Это не могу быть я, хотя я не понимаю, как можно не влюбиться в такого красавчика, но это не я. А ты знаком только с Чаном. Он и правда такой влюблённый, — думает старший, когда Феликс краснеет, смущается и прикрывает своё личико маленькими лапками, но кивает. Минхо мысленно смахивает с кончиков своих глаз слезинки, когда думает, что его ребёнок так вырос, он буквально чувствует себя гордой мамой. — И он знает об этом? Мне кажется, даже самый тупой человек поймёт, что ты влюбился. — Феликс смотрит на свои ручки, немного думая над вопросами своего друга. Чан всегда так добр к нему, что Феликс, да, он думает, что невозможно не влюбиться в него, в его голос и смех, глаза и губы, — во всё тело, в его привычки и поступки, может даже в неосознанные действия и слова. Феликс это всё так любит; он так любит это время рядом с ним, так любит все свои чувства и, может, он так любит изменяться для него. Феликс рядом с ним чувствует себя нужным кому-то ещё, он чувствует себя спокойно и это спокойствие он обожает. Ему нравится находиться в объятиях тёплых, когда Чан берёт его за руку, когда рассматривает его веснушки на щеках; Феликс вспоминает о косметике, которая лежит на пыльной полочке возле пыльного зеркала. Он даже думал о том, что старший совсем нереальный, будто Феликс привык к бессоннице и теперь он выдумал в своей голове Чана, потому что. А разве бывают такие люди на этом свете?.. — Нет, я… Я не знаю, может он… — Феликс вздыхает, пряча руки в глубокие кармашки своей кофты. — Я не знаю.

***

У Чана нет времени ни на что, когда на его работе слишком много завалов происходит одновременно с учёбой, — он на грани увольнения и исключения. Он слишком устал не спать ночами и приходить рано утром, открывая магазинчик с цветами и ожидая многих клиентов, которых, по сути, нет. Запах резких цветов напоминают ему о Феликсе, с которым последние две недели он не виделся, но он каждый раз обещает себе заглянуть к нему, ведь это единственный способ отдохнуть рядом с ним. Чан не знает отчего так, но Феликс такой маленький и он обязан впитать в себя любовь, Бану даже кажется, что младший и создан для этого. Ведь он такое солнечное, глупое чудо, может, некоторыми местами и наивный, но Чан любит его таким. Лёгкие впитывают почти летний ветер, хотя ещё май, но это не совсем так важно. Феликс сидит на лавочке у разрисованной стены, его глаза прикрыты, а сам он напевает тихо песню, известную только ему; Чан думает, насколько же ещё может быть прекрасен Феликс. — У тебя опять бессонница? — Скорее как утверждение прозвучали слова Чана. У Ли глаза уставшие, покрасневшие и вид его такой потрёпанный, что Чан не может сдержать свои рвущиеся объятия; Феликс радостно в них падает. — Я так скучал, Чанни, — Феликс почти плачет. Он утыкается ему в шею, а Чан смеётся тихо тому на ушко и говорит, что тоже. Чан позволяет Феликсу лежать на его коленях с закрытыми глазами, когда он сам переплетает ладонь с маленькой ручкой, а вторую ладонь запускает в, выкрашенные в розовый цвет, волосы; рассказывает о звёздах и несколько минут всматривается в черты лица младшего. Он тянется к его губам. Он дотрагивается до них аккуратно, боясь, что спугнёт, но всё ещё чувствует мирное дыхание на своей щеке, которое резко сбивается. Феликс приоткрывает глаза, но снова их закрывает, когда чувствует мягкость губ старшего; он дрожащими руками придерживает Чана за плечи, будто тот сейчас исчезнет; трепетно касается его губ, и это превращается в настоящий чмок. Младший краснеет от звонкого звука, а Бан выдыхает в феликсовские губы и слышит тихое хён, вновь целует, языком своим проходясь по нижней губе. Ликс чувствует, как сердце вырывается из плена грудной клетки; всё кажется таким неестественным, будто сон, как при первой их встрече. Он никогда раньше не целовался, зато видел это по телевизору в каких-то романтических фильмах, которые любила смотреть его мама, ведь ей нравилось, когда кончается всё хорошо. Феликс чувствует себя героем французских романов; он повторяет действия старшего, неуверенно даже прикусив того за губу. От Чана пахнет цветами, резким запахом, точно таким же, как у астры в его комнате; на губах чувствуется сладкий кофе, который целый день пил Чан у себя в магазинчике. Чан поглаживает щеку младшего большим пальцем, целует каждое созвездие, каждые маленькие, но такие прекрасные и крохотные, веснушки. Он проводит губами по щекам, вновь заключает чужие губы в нежный, и наполненный любовью, поцелуй; спускается по линии челюсти, проводя по ней кончиком языка, целует тонкую шею. Феликс пахнет приятно; он весь такой приятный и миниатюрный, несмотря на то, что младший выше самого Чана, — он всё равно такой маленький и беззащитный, Чан думает о том, что будет всегда рядом с ним. Четвёртый ближе, чем второй, — повторяет свои слова Феликс, чувствуя небольшую ностальгию о том моменте, когда они второй раз встретились на этой крыше. Как много здесь воспоминаний, — проносится у него в голове, когда Чан сплетает их руки и спускается по лестницам вниз, в квартиру Ли. Комната, в которой царит запах цветов, и сам Чан чувствует себя спокойно. Он нависает над Феликсом; в темноте его глаза сверкают ярким блеском, будто слёзы скопились в кончиках его глаз; губы снова сходятся с медленном поцелуе. Чану безумно нравится неуверенность младшего, это сводит его с ума, а Феликс волнуется и вздрагивает, когда пальцы старшего надавливают на подбородок, заставляя приоткрыть рот; язык сплетается с чужим. Феликс дышит часто-часто, принимая старшего и дотрагиваясь своим кончиком языка чужого; дрожь проносится по телу вместе с волнением, ладони начали потеть; в комнате резко повышается температура. Чан такой опытный, знает, как вырвать из податливого и смущённого Ликса всхлипы и тихие вздохи; руки блуждают по телу, поглаживают плоский живот и кончики пальцев чувствуют мурашки, застывшие на чужой коже. Старший шепчет на ухо приятности разных комплиментов; Феликс глупо целует Чана куда-то в ключицу, обнимая за шею одной рукой, будто он вот-вот исчезнет перед глазами. Холод снова окутывает, заставляет задержать дыхание на несколько вечных секунд, когда Бан снимает с Феликса футболку, аккуратно оставляя её на стуле, стоящий рядом с кроватью, затем с нетерпением возвращаясь к прекрасному и совсем к нетронутому телу младшего. Его кожа такая белоснежная, даже первый выпавший снег и облака на небе не сравнятся с чистотой феликсового тела; Чан медленно ведёт губами по шее, иногда языком дотрагивается до младшего, вызывая у того вздохи; Ли кусает свои губы. Внутри него всё пламенем горит, он впервые ощущает жар, который переливается вниз живота, скручивается комком; Феликс понимает, что возбуждение от старшего никуда не спрятать, но всё же смущённо сводит свои колени вместе. В джинсах у обоих совсем тесно, жарко и это до безумия даже раздражает Чана, но Феликс такой милый, что его раздражение улетучивается мгновенно; он улыбается нежно так, раздвигая чужие ноги и чмокает младшего в губки красные. — Вот так прекрасно. — Томно шепчет старший, а Феликс дрожит всем телом, когда сильная рука сжимает промежность ног. Ликс чуть ли не пищит от такой наглости старшего, но его успокаивают мелкими поцелуями по всей груди; Чан своими губами позволяет мгновенно расцвести вишнёвым цветам по шее и ключицам хрупким; он думает о том, что великолепные точечки на щеках у Феликса раскиданы и по спине, и на плечах, — Феликс такой прекрасный весь. У Чана тело крупное, а за время, проведённое вместе с ним, Феликс не раз мечтал бессонными ночами прикоснуться к нему, огладить живот и может даже коснуться его губами; старший снимает толстовку. Приоткрытые блестящие глаза Феликса бегают по каждому сантиметру, он неосознанно пальчиками своими тянется к рельефному животу, проводит по нему линии, обводя пальцами каждый мощный кубик. Он даже восхищается, ведь Чан такой идеальный, и причём, во всём. Чан пальчиками своими ведёт от шеи до кромки штанов, совсем пошло, как кажется Феликсу, облизнув свои губы. Молния жужжит, а старший уже восхищается длинными и тонкими ножками младшего; целует щиколотки и внутреннюю сторону бедра. Ли вздрагивает, закрывая глаза и закусывая нижнюю губу, когда Чан губами ниже ведёт, — совсем мокрыми поцелуями. Член младшего дёргается; кончиком языка Чан обводит головку, снизу поднимая свой взгляд на Ликса и усмехаясь даже, когда парень охает и рукой закрывает глаза свои. Он мычит что-то неразборчивое, вздыхает и стоном давится; Бан головку в рот свой вбирает, нежно посасывая и слизывая солёную смазку. У Фела в голове пустота, может быть, даже мысли о феях перед сном теперь его точно мучать не будут, по крайней мере, в данный момент — точно. Он неуверенно вниз смотрит; щёки пламенем пылают, реснички подрагивают и влажными от слёз становятся, а Чану самое время забеспокоиться. — Всё в порядке? Если нет, я могу остановиться, — у старшего в глазах туман, через который он видит, как чужая грудная клетка вздымается от тяжёлых вздохов. — Н-нет, я-я в порядке, х-хён, — Феликс всхлипывает, когда старший рукой своей проводит по всей длине несколько раз, сжимая у самого основания и вбирая член до середины. У Феликса перед глазами фейеверк, как те, которые зажигают на новогодние праздники или день города; старший языком своим обводит венки, стараясь запомнить их нахождение; Ли стонет. Этот стон практически вырывается с его груди, когда языком Чан надавливает на головку, снова обводит и заглатывает до самого основания, где всё ещё сжимается его ладонь; ликсовские бёдра дрожат. — Хён, ах, хён! — Внутри весь узел, что завязался внизу живота, сильно стягивается; Феликс дугой выгибается и ток всё тело его прошибает. По губам старшего стекает горячая жидкость, некоторую приходится проглотить, а большую часть впитать в свою толстовку. У Феликса голова кружится, тело дрожит и глаза влажными всё ещё остаются; младший засыпает в объятиях.

***

— Ей потребуется долгое лечение, — слышит Ликс на конце провода. Он вздыхает, глаза прикрывает и губы свои кусает. — Так что твоё присутствие сейчас очень важно, сам понимаешь. — У Феликса плечи подрагивают и всхлип вырывается, когда он слышит гудки; слёзы не смывают косметику, без которой раньше он жить не мог. В груди растёт ком из боли, который Феликс пытается вырвать лишь одним сжатием своей футболки в небольшой ладошке; он на пол падает, роняя телефон и захлёбываясь горячими и такими солёными слезами; телефон вибрирует от входящего звонка, которого Феликс, к сожалению, не слышит.

***

Феликс не знает, откуда столько опыта у старшего, но ему определённо нравится, когда его тонкую талию сжимают в сильных руках, а шею покрывают отметинами алыми; Чан заставляет Феликса простонать. Старший думает о том, что Ликс уж слишком маленький, что он так хорошо смотрится на его коленях, извиваясь от возбуждения. Младший нетерпеливо трётся своим возбуждением о живот Бана, чувствуя чужой член, который упирается ему в бедро. Чан рычит, сжимает ягодицы в своих руках, продолжая выцеловывать всю шею младшего, пока тот скулит жалобно, утыкаясь носом в плечо. Чан быстро расправляется с короткими шортами младшего, сжимая набухший член в своей ладони и несколько раз проводя по всей длине. Феликс думает о том, как же ему всё-таки нравится проводить время со старшим, потому что его губы заставляют дрожать всем телом; Ликс кусает мочку уха, вылизывая линию челюсти и где-то там же оставляя яркий след — Чан научил. Старший двигает рукой быстрее и через ещё несколько таких махинаций, младший изливается на чужие кубики и в руку. — Пойдёшь со мной на свидание? — Шепчет Бан, зарываясь пятернёй во влажные волосы младшего и целуя того в висок, получая в ответ лишь кивок.

***

Чан так прекрасен, — думает Феликс, когда засматривается на хёна, который рассказывает забавные истории про себя и свои школьные времена. Ещё Ли понял, как сильно старшему к лицу офисные костюмы, в котором он пришёл на свидание; пиджак Чан носит в своих руках, так как ему жарко (от маленького чертёнка по имени Феликс), рукава закатаны до локтя, а первые две пуговки растёгнуты, что Ликсу хочется надеть на него шарф и вообще закутать в плед, потому что ну, блин, Бан Чан, какого хрена. Его волосы зачёсаны назад, но чёлка падает на глаза, и Чан правда выглядит, как чёртова модель в женских журналах. На набережной людей не так много, как хотелось думать младшему, лишь пара-тройка человек проходят мимо. У Чана руки тёплые и Феликс знает, как они великолепно смотрятся, когда старший сплетает их пальцы, будто они созданы только для того, чтобы держать Ли. Между ними молчание, и ветер приносит мысли, что это самый прекрасный вечер; небо затягивает облака в путешествие, невиданное никому, их розовые линия целовали грязно-голубое полотно, принося за собой густые тучи наступающей тёмной ночи; первая звезда мерцает. — Мне нравятся твои звёзды, — Феликс чувствует нежные пальцы на своей щеке, которые обводят оранжевые веснушки; от Чана пахнет кофе и Ли хочет унести последний их вкус своим поцелуем. — Знаешь, есть люди, которые не смотрят на небо, а есть такие, которые не могут взгляда отвести. Как думаешь, к кому я отношусь? Феликс замечает в чужих глазах смешанные чувства, такие как нежность и, может быть, любовь; так кажется, будто в его глазах поселилась та самая первая звезда, рассыпаясь на множество частей, совсем мелких крупиц, блеском отражаясь в темноте. Его губы такие горячие, Ли бы всегда их целовал, не отрываясь ни на секунду; руки сжимаются всё крепче, а поцелуй становится всё нежней. Чан осторожно сминает губы чужие поочередно, придерживая за шею младшего; сердце его трепещет. — Я хочу, чтобы ты не чувствовал себя настолько одиноко, Феликс. — Шепчет Бан, как только младший отстраняется на миллиметр от чужих губ, вдыхая такой нужный кислород. — Мне твои звёзды правда нравятся. — Феликс вздыхает, закрывая глаза и считая по миллиону раз, два, три, будто это был вечный сон, хоть Феликсу иногда так и казалось. — Я… Я купил билеты, хён… Обратно, в Сидней. Через два дня мне нужно вылетать. — Он не поднимает глаз, смотря на их сцепившиеся руки и то, как Бан всё равно поглаживает большим пальцем его мелкую ладошку; старший заставляет посмотреть на себя, оставляя нежный чмок в уголке его губ. Они долго ходили по набережной, слушая как ветер перешёптывается с бурной рекой; их руки сцепились, переплетая пальцы, как тот венок на голове Ли, переплетал свои зелёные стебельки. Чан целовал запястья худые, считал крохотные точечки на родных щеках, а Феликс улыбался ярким солнцем, незаметно смахивал слёзы со своих глаз, рассказывая старшему о феях и цветах; вкус кофе они разделили на двоих. Зеркало висит в комнате.

Ему нужна была прекрасная Луна, которая никогда не расстанется со своими звёздами, даже когда их не будет видно на небе.