Я с луны, а ты со звёзд...

Чимин соткан из перьев, из нежнейшего шёлка, из самых бархатных лепестков. Он — олицетворение природной грации кошек и лёгкости величавых птиц. Ему к лицу все пастельные оттенки из спектра и матовые блики на них. Хотя даже обильный шиммер или холодный блеск камней лишь усилит богатство его внешности. Чимин — это огромное пресное море прозрачной воды, где в глубине сокрыты мирриады тайн, что до конца времён не разгадать ни одному из нас. Это белая пена в игривых волнах и гладкие камешки со дна, где стайки рыб редеют с каждым новым метром погружения, унося за собою весь свет. Это т и ш и н а. Иногда мёртвая, а иногда тёплая и невероятно успокаивающая душу тишина. Чимин — это голубая радужка под тонкой плёнкой молочного шоколада идеально ровным слоем на глазах, чтобы показать всю недооценённость карего.¹ Он небесный дар, нескончаемый талант, бесценный товар и ужасно приторная сладость. Он — желание, которому нет конца и которое нельзя заглушить никакими радостями. Он кокетлив, улыбчив, беззащитен, обманчив. Он светел и тёмен, ярок и чист, незапятнан. Он идол для стольких, что может не хватить семизначных чисел, однако совершенно, безумно опасен.

Тэхёну так хочется его растворить, пустив размножаться по венам отчаянно. Или всего насовсем истребить, чтоб не устать задыхаться нечаянно. Тэхён одержим, одурманен, побит, и он весь пропитан слезами раскаяния. И как же он счастлив, нежно укрытый их пледом молчания. Он увлечён частотою дыхания, количеством родинок, тонкостью рук. Морщинкой на лбу и изгибами талии, и тысячью, тысячью длительных мук. Его не спасти никогда от наития и вряд ли, ещё раз пытаясь заснуть, он сможет один, без смешного прикрытия, что мерно сопит, развернувшись на юг.

Скажите мне, разве любовью не это зовут?