именем твоим

POV Кирилл Ночь с 9 на 10 апреля       Воспоминания душат. Кирилл не может понять, чувство ли это вины, что он не смог ничего сделать, или же просто горькая ностальгия по ушедшим моментам.       Если закрыть глаза, можно снова оказаться в темной питерской квартире, увидеть лицо Андрея в обрамлении всклокоченных волос, его огромные зрачки, за которыми почти не видно радужки. Можно услышать, как он тихо говорит: «не бойся, я рядом, я люблю тебя, слышишь?» – а Кириллу хочется выбежать из комнаты, из квартиры, из этого ебаного города, потому что он устал бояться, устал пытаться ответить на вопросы, которые сам же себе и подкидывал изо дня в день.       Однажды он так и сделал.       Кирилл ворочается в кровати, простыни смятые, в комнате душно. Ей-богу, как будто потрахался только что, но ебался он разве что со своим разумом и памятью. В квартире все еще непривычно пусто и темно, только на кухню проникает рыжий свет фонаря со двора. Неуютно. Но и свет включать не хочется. За несколько месяцев жизни с Андреем он выучился странным, но простым правилам, которые не решается нарушать, даже вернувшись в Волгоград, хотя ни наркоманских приходов с галлюцинациями, ни мрачной питерской атмосферы здесь нет.       Свет в холодильнике он отключил еще в первый день возвращения в родной город, так что сейчас он наощупь отыскивает бутылку минералки, берет какой-то вроде бы чистый стакан со стола. Вода отдает вином – и Кирилл чувствует себя почти древним греком. Белая мятая футболка и иррациональная уязвимость перед темнотой добавляют ситуации антуража. Он пьет, не закрывая глаз, встав спиной к светлому углу.       Днем он ругает за детские тревоги, за всяческого вида сомнения, смеется над собой, но ночью становится не до смеха. После жизни в Петербурге что-то внутри него щелкнуло, сместились какие-то детальки внутреннего механизма, ответственного за мировосприятие, и иногда ему кажется, что они никогда больше не встанут на свои места. Есть вещи, которые остаются с тобой навсегда.       В спальню возвращаться не хочется, так что Кирилл выливает остатки вина в стакан, стоящее рядом блюдце приспосабливает под пепельницу, раз уж на балкон ему в ближайшее время не попасть. Первое правило: если кажется, что в комнату лучше не заходить – не заходи. Подожди конца ночи или пока тебя не отпустит. Он смотрит на часы на руке, щурится, чтобы разглядеть цифры – яркость выставлена минимальная. Второе правило: их привлекает свет, и они хотят его выключить, потому что он нарушает их покой, так что лучше не злить их лишний раз.       До рассвета еще часа полтора, и Кирилл откидывается на спинку стула. Он мог бы сказать, что привык, но понимает, что к такому, блять, не привыкают. Андрей бы сказал, что это его инстинкты притупляются, потому что привычка – противоположность осознанности, а осознанность – главное средство защиты от гостей ночи.       Фраза звучит в голове голосом юноши, и Кирилл морщится. Скучает ли он? Безусловно. Но скучает по трезвому Андрею, уравновешенному, не всматривающемуся в темные углы, не запрещающему включать свет ночью. Даже в ванной. Особенно в ванной. Потому что там зеркало, а они любят зеркала, ты же знаешь, что зеркала – это почти двери в их мир?       Теперь Кирилл знает. И в голове его помимо этого знания копятся еще десятки фактов, обычаев, заговоров и мантр – на все случаи ночной жизни. На любой сорт ночных гостей.       Под футболкой у него висит гладко обточенный волнами кусочек мутного серо-сине-зеленого стекла, оплетенный проволочкой-мюзле, – почему-то это сложное и странное слово въелось Кириллу в голову, возможно, как и все, что говорил Андрей. Стеклышко они подобрали, гуляя по Финскому заливу, на удивление трезвые и в хорошем настроении. Кириллу оно напоминало цвет глаз юноши. Посмотришь на свет – будто правый, более голубой, а в тени – как левый, серо-зеленый. Красиво, в общем. А дома Андрей нашел где-то проволочку от пробки шампанского, чуть поколдовал над ней, повесил камень в оплетке на шнурок и довольный, как кот, протянул Кириллу. Снять оберег, когда все закончилось, он так и не решился. Но и не смотрит на него лишний раз, чтобы не ворошить больное и тяжелое.       Отчаянно хочется проверять часы каждую минуту, но Кирилл помнит, что от этого будет казаться, что время идет еще медленнее. Андрей пугал его, что оно вообще может остановиться, особенно перед самым рассветом, и не смотри на меня так недоверчиво, часы будут идти, а время – нет. Потом он пускался в пространные рассуждения о природе времени и парадоксах и все это на мудреном языке физики, приправленной выразительными метафорами, так что Кирилл ничего не понимал. Просто целовал его, чтобы унять этот поток спутанных мыслей.       Воспаленный бессонницей мозг подсовывает такой калейдоскоп воспоминаний: поцелуев, объятий, разговоров, переписок, – что Кирилл почти хватает телефон, чтобы написать Андрею (блять, Андрюш, милый, бессонница – это заразно, я не знаю, что делать, приезжай, я скучаю), наплевав на все ночные правила, настоятельно не рекомендующие использовать телефон после полуночи, но в последний миг отдергивает руку. Прикусывает губу – еще одна заразная привычка, – закрывает глаза, которые подозрительно щиплет.       Он не боится того, что экран телефона будет слишком ярким и привлечет гостей. Он не боится того, что Андрей проигнорирует его. Он боится снова впускать его в свою жизнь.       В конце концов он проваливается в тягучую вязкую дремоту прямо на стуле, положив руки на стол и опустив на них голову, и ему снится, что Андрею снится, как он спит, а ему во сне снится, как спит Андрей, и так далее, в какой-то безумной рекурсии, а вокруг их тел беснуются в жутком танце черные мерзко хихикающие тени, и Кирилл пытается выяснить, происходит ли это во сне кого-то из них или же наяву, но у него не получается. Он ловит одну из теней и, прежде чем она растворяется в его руках, замечает, что глаза у нее – точь-в-точь как у Андрея.