именем твоим

POV Андрей 10 апреля, день       Его начали преследовать мертвые птицы. Нет, не в том смысле, что они оживали и гонялись за ним – хотя, было бы забавно – просто он постоянно видит их, куда бы ни пошел. Иногда ему кажется, что это мираж, галлюцинация, и он с трудом удерживает себя от того, чтобы взять какую-нибудь ветку и потыкать в очередной трупик, чтобы убедиться в его реальности.       Андрей уверен, что это все происки того странного парня, назвавшегося шаманом, которого он встретил в баре пару недель назад. Не то что бы он верит в магию, колдовство и всяческого рода проклятия, но, раз уж подчинил свою жизнь определенным правилам, почему бы в нем не существовать и другим законам, неподвластным ему и его пониманию?       Кирилл часто говорил ему, что не понимает, как в его голове укладывается техническое образование – и вот эти вот почти оккультные, сюрреалистические загоны. Он говорил это даже спустя неделю, проведенную в его квартире, увидев своими глазами то, о чем до этого знал лишь по рассказам Андрея, по его песням. Он говорил это и спустя месяц, когда правила ночи плотно вошли и в его образ жизни.       А тот парень и вправду был странным, даже по его, Андрея, меркам. И дело было не в манере поведения или в том, что он говорил, а, скорее, во взгляде.       Есть люди, взгляд которых напоминает Андрею спокойный океан. В толще прозрачной чистой воды можно разглядеть коралловые рифы или обломки кораблей на дне. У некоторых – маленький заболоченный прудик, вода буро-зеленая, по поверхности плавает тина и ряска. Коряги торчат тут и там, плавает пара целлофановых пакетов, бутылки на берегу. Грязно, короче. У Макса – так представился его новый не_знакомый – во взгляде было, на первый взгляд, озерце небольшое. Только вот дна в ней не было – сплошной омут. И черт его знает, что в этом омуте творится, кто там прячется, а главное – зачем оно там затаилось.       Андрей не помнит, что произошло после их знакомства. К кому они поехали, что пили, курили, нюхали. Не помнит, проснулся ли он дома или вернулся к себе лишь под вечер. Только вот потом ему стали везде попадаться птичьи трупики, а тени по углам стали злее, чем обычно. Фонари гасли, когда он проходил мимо них, а собаки щерились, рычали и рвались с поводков своих владельцев.       Впрочем, тот разговор почему-то въелся Андрею в память.       Чтобы уснуть ночью, Андрей выработал себе привычку шляться по городу, слушая музыку, а потом напиваться в каком-нибудь дешевом баре. Каждый вечер он мечтал просто упасть в кровать и уснуть без лишних мыслей, едва его голова коснется подушки. Иногда он даже удостаивается подобной роскоши. Но чаще он глухо воет в подушку, молится: пусть темнота заберет его, поглотит раз и навсегда, чтобы он перестал существовать. Но та лишь стоит рядом и насмешливо слушает его причитания: ей нравится, когда он страдает и упрашивает.       В тот вечер ноги занесли Андрея в какой-то подвальный бар средней паршивости с пошло-неоновой тусклой вывеской и дурацким названием. Пиво в таких местах непременно кислое, столы липкие, а официанты цедят улыбки так, что лучше бы и не улыбались вовсе.       – Водку, вино, текилу, виски. Все по 0,5, водку шотами, на твой вкус, не самое дорогое, не самое дешевое. Можно одновременно. Закуски не надо. Оплачу сразу, – каждый раз он заказывал все более убойный коктейль, устраивая американские гонки по градусам, надеясь найти идеальный рецепт снотворного и успокоительного в одном флаконе (и в разных бокалах).       – А не слишком ли ты разогнался, дружок? – поинтересовался парень, сидящий за барной стойкой. Темноволосый, явно с какими-то северянами в предках, под воротником черной толстовки змеями затаились пара цепочек и кожаных шнуров.       – А не лезешь ли ты не в свое дело? – ответил Андрей, вернув ему вежливую улыбку.       – Я из самых эгоистичных побуждений. Здесь не так много людей, и кому-то из них придется тащить тебя на выход – по лестнице наверх между прочим – и думать, что с тобой делать. Учитывая, что обычно я сижу в этом баре до закрытия, я не хочу, чтобы этим человеком был я.       – Сам доползу, не мальчик уже.       – Макс, – внезапно протянул руку незнакомец, так что Андрею не оставалось ничего, кроме как представиться в ответ.       – В этом не было необходимости – я тебя хорошо знаю, – снова улыбнулся парень, – и нет, мы не работали вместе никогда, хотя я тоже музыкант, можешь не пытаться меня вспомнить.       Андрей промолчал, не зная, что ответить на озвучивание его собственных мыслей, и Макс продолжил:       – Тебе не кажется, что наша встреча не случайна?       – Вообще-то, кажется. Я планировал напиться в одиночестве. Даже можно сказать нажраться, – Андрей расправился с первым шотом, поморщился. Бармен мог бы найти зелье и получше, потому что, судя по его градации, самая дешевая водка похожа на стеклоочиститель. Андрей не проверял стеклоочистители на вкус, но догадывался, что пить их – сомнительное удовольствие.       – Тебе разбили сердечко? Не думал, что у тебя оно такое хрупкое.       – Скажем так, я сам его разбил. Это моя вина.       – Оно оказалось более хрупким, чем ты предполагал? Или же… человек попался особенный?       Андрей задумался. Что вообще можно считать особенным? Может быть, острые, хоть бумагу режь, скулы и вечное гнездо на голове? Один раз, закинувшись парой марок, он очень явно увидел в густой шевелюре друга пару птиц. Кирилл тогда мрачно ответил, что это у него кукушка едет от Андреевых выходок, и тот долго смеялся, до слез, до боли в животе. Может быть, особенное – это умение вот так смешить Андрея, чтобы все болело и было счастливым и как будто бы правильным? Или то, как он находил нужные образы для песен, словно это не в квартире Андрея, а в Кирилловой душе находился волшебный портал в иные миры? Или то, что Кирилл выдержал почти пять месяцев среди темноты и ее чудовищ?       – Знаешь, очень особенный, – наконец ответил он, – а сердечко мое обычно выдерживает и более сильные удары. Но… ты наверняка слышал про легенду, что даже у самого крепкого стекла есть уязвимая точка, и, если знать, куда бить – оно расколется от легкого удара? Вот как-то так оно и сработало в этот раз.       Макс понимающе кивнул, пристально посмотрел на Андрея, чуть прищурившись.       – Теперь я вижу. С тобой правда непросто, и… он сбежал от тебя, да?       – Почему ты так уверен, что это именно он? – Андрей постарался не выдать своего удивления. Получилось, откровенно говоря, плохо.       – Разве я не прав? Я же говорил, что многое вижу.       – По мне видно, что я, как оказалось, пидор? Ты психолог? Так не надо лезть ко мне в душу, я этого не просил, – он повысил голос чуть сильнее, чем хотел, так что немногие посетители бара обернулись в их сторону.       – Дурак ты. Я же сказал, что наша встреча не случайна. Этот разговор не случаен, – и Макс добавил, – и я не психолог.       – А кто тогда? – Шаман, – он чуть вздернул подбородок, так, чтобы тени не скрывали верхнюю часть его лица, – или чародей. Маг. Называй, как хочешь.       Андрей перевел взгляд с шотов на парня, впервые за вечер смог посмотреть ему в глаза – и понял, что тонет в их черноте, такой глубокой на смуглом лице, покрытом макияжем из теней и отблесков желтых ламп.       Последним его воспоминанием тем вечером был тихий, глухой смех Макса и темный его взгляда.       От приготовления позднего – в четыре часа дня – завтрака Андрея отвлекает шум, доносящийся из комнаты: какие-то хлопки и удары. Вооружившись первым, что попалось под руку (лопаточка для жарки, все еще в желтке не получившейся яичницы), он направляется наводить порядок. До темноты еще часа три, рано ночным гостям бушевать.       Когда он крадучись заходит в комнату со своим грозным оружием наперевес, звуки стихают. Пол и кровать усыпаны сизо-черными перьями, окна вымазаны кровью, чахлый кустик, привезенный Кириллом, сиротливо лежит в кучке земли и черепков от горшка. Андрей подходит к безжизненному трупу огромной вороны, думая, что кустик ему жалко, придется пересаживать, а он не умеет, а бедолага и так загибается без Кирилловой заботы, и переезд в новый горшок может окончательно его добить.       Лопаточкой он трогает птичье тельце (прощай, грозное оружие, после такого боя тебя придется выбросить), понимает, что если это и плод его воображения, то он уж очень и очень реалистичный.       И перед тем, как пойти за пакетом и тряпками, чтобы вырвать свою обитель из цепких когтей хаоса, Андрей долго сидит и смотрит на свое отражение в остекленевших глазках-бусинках. Ловит себя на мысли, что он и сам, в какой-то мере, – маленький чахлый кустик.