Без тайн и одиноких слёз

***       Плеск воды. Прозрачные волны ударяются друг о друга под тихий аккомпанемент ветра. Сегодня на море прохладно. Хочется укутаться в теплый плед, обнять любимого человека и пить шампанское, наслаждаясь розовым светом уходящего солнца. Хочется почувствовать мягкость чужих губ на своих, сонное дыхание на шее и приятную тяжесть вихрастой головы на плече. Очень хочется, но все, что приходится чувствовать сейчас — это колючий ветер под тонкой тканью одежды, высыхающие слезы на щеках и абсолютная пустота внутри, сковывающая все естество льдом, в зародыше уничтожающая надежды. Чонгук никогда не думал о суициде. Да и сейчас не планирует, это глупо. Ему просто хочется опустить руки, перестать бороться за лучшее и остановиться. Остановиться как личность, прямо здесь, глядя на необъятное синее море, слушая стон ветра и зарываясь уставшими пальцами ног в темный песок. Чонгук определенно точно об этом не думает. Он садится, прижимая к себе колени, и бездумно смотрит вдаль. Ему хорошо здесь, он не чувствует, как ветер обдувает мокрую кожу лица. Не чувствует холода в принципе. Он привык к холоду за эти несколько часов. К холоду внутри себя.       Этот забытый людьми берег Пусана был родным всю его сознательную жизнь. Юноша часто приходил сюда, еще будучи ребенком, когда понравившаяся девочка не принимала конфету, будучи школьником, после драк с хенами, сейчас, когда один из них… Когда один из них Тэхен.       Он любит это место, считает своим вторым домом. Здесь он может забыться, может впасть в объятия шумного моря, чтобы быть обласканным суровым ветром. Море лечит.       Чонгук закрывает глаза и смеется. Горько смеется. Падает на ледяной песок, постепенно согревающийся его горячими слезами, и засыпает беспокойным сном, не вспоминая о том, что должен был позвонить родителям, предупредить, что останется у хена. Наверное, те будут волноваться. *** — Хен, знаешь, я… — Запинаясь, без единого шанса на взаимность. — Я не могу терпеть больше. — М? — Тэхен кидает заинтересованный взгляд из-под яркой челки на младшего и оставляет попытки отковырять заусеницу. — Я знаю, что… Что это безнадежно, может, ты даже пошлешь меня, — у Чонгука голос, постепенно срывающийся, и трущиеся друг о друга в нетерпении руки — верный знак того, что дело серьезное, — но я не могу больше держать это в себе. — Повторяется.  — Гук-и? Успокойся, я с тобой. Что такое? Чонгук криво усмехается: «с тобой» звучит совершенно обманчиво. Нет, Тэхен, после этого «с тобой» не будет. Но, как бы странно ни было, и правда успокаивает. — Тэхен… Тэхен, ты мне нравишься. — Обреченная улыбка и полное отсутствие не только уважительности, но и смущения, лишь только неописуемая напряженность и подрагивающий голос. — Нет, не так, как я тебе. — Чонгук предотвращает слова вроде «фу-ты, мелкий, напугал, ты мне тоже» и прямо смотрит в недоуменные глаза напротив. — Я люблю тебя. Не как друга или брата. По-настоящему люблю.       Отковыренная все-таки кожа дает о себе знать внезапной пульсирующей болью. Тэхен на автомате подносит пострадавший палец к губам, слизывает вкус железа и широко раскрытыми глазами всматривается в чужие. Они молчат. Нет, в смысле, не так, словно бы пустые, из стекла, а так, будто бы не надеются ни на что. С тяжелой болью на дне черного озера, с постепенно разрастающимся холодом. И, может быть, совсем незаметно, но все-таки с верой в лучшее, ничтожно-атомно-маленькой. — Я… должен был это сказать. Иначе бы взорвался. — Уже совсем тихим голосом, где-то в середине предложения предательски давшим петуха.       Тэхен переводит взгляд на палец. Надо заклеить пластырем. Выбрать вместе с малышом Гук-и разноцветный. Поспорить прежде на тему того, что кролики смотрелись бы на пальце лучше, чем собачки. Уступить младшему. Позволить бережно нацепить, героически промолчать на «Хен, ты такой ребенок». Пойти в магазин за колой, устроиться на диване и включить «Железного человека». Надо. — Что? — У Тэхена снова растерянный взгляд. — Подожди, Гук-и, я… Ты серьезно сейчас? — И внезапно осознанное выражение лица. — Ты правда думаешь, что я стал бы так шутить? — А у Чонгука полуобреченная улыбка. От нее мурашки по коже, совсем не хочется быть ее причиной. Не хочется… Хочется железного человека, колу, собачек… — Чонгук, я… Мне жаль, — кровь потекла. — Прости? — И разрушившаяся атомно-ничтожно-маленькая надежда в черном омуте глаз. — Спасибо, что выслушал. Я пойду. — Чонова спина в серой толстовке. Совсем недавно ведь вместе покупали. На прошлых выходных, кажется. — Стой, Гук-и, ты… — Тэхен подрывается с места и хватает за рукав. А в черной вселенной посыпались звезды, разлетелись планеты, наступил ледниковый период, она окунулась в соленый океан — в глазах застыла влага. Чонгук смотрит как тот щенок с пластыря, только с колючим холодом в черных бусинах. Тэхен отшатывается от него такого, одновременно хочет приласкать, пожалеть и почесать за ухом, но только лишь отпускает серую ткань. Щенок уходит. Хозяин автоматически включает «Железного человека» и наклеивает на палец пластырь с кроликами. Теперь не с кем спорить о том, что смотрелось бы лучше. ***       Раздражающая трель звонка будит уже, кажется, четвертый раз. Чонгук неохотно разлепляет глаза и взглядом встречается со спокойным морским штилем и восходящей оранжевым пеленой Солнца. Ветер стих за ночь, но непрогретый песок все еще колет льдом ноги. Неудивительно будет подхватить простуду.       Юноша опирается сначала на локти, оглядывает себя на предмет повреждений за беспокойную ночь, только потом садится и поднимается всем корпусом. Глаза неприятно слиплись из-за непрошенных слез, оттого что-либо разглядеть на экране становится непростой задачей. Чертыхнувшись, Чонгук ребром ладони потирает веки и, наконец, читает имя входящего звонка. Мама. Нажимает «принять» и слышит в ответ обеспокоенный чуть ли не до слез голос матери. На душе становится неуютно совестно. — Мамуль, прости меня, пожалуйста, — вместо ожидаемого наигранно бодрого тона выходит виноватый хрип. Чонгук прокашливается, — да, я оставался на ночь у Тэхен-хена, забыл предупредить… Нет, просто пели в караоке весь вечер, ему недавно друг из Японии прислал DVD… Ну, ты же знаешь, что с ним не соскучишься. Угу. Прости еще раз. Хорошо, мам. Не волнуйся, я уже собираюсь. Можешь разогревать, да, и я тебя. До встречи, — он кладет трубку, облегченно выдыхает и валится обратно на песок, устремляя взгляд в небо.       Господи, как же он устал. Устал от чувств, устал скрывать их, устал, устал, устал. Так устал. И непонятно теперь, что было бы лучше. Дальше молчать, наслаждаться хотя бы крупицами совместно проведенных за телевизором вечеров, тем самым страдать от любви, прятать за осточертевшей маской друга трепет или раскрыть, вывернуть себя наизнанку и встретиться с растерянным непониманием, приправленным к тому же щепоткой отвратительного ощущения предательства. Ощущения, что именно ты, Чонгук, и твое собственное эго разрушили нить общения, налаженного годами.       Он устал копаться в себе, устал разбираться, почему стал таким, почему полюбил. Что там в книгах говорят о прекрасном чувстве? А, ну да, его-то он как раз и испытал. Каждый раз, каждый чертов раз, когда Тэхен улыбался, когда ковырял свои и так изувеченные гитарой пальцы, при этом от усердия высунув кончик языка, каждый раз, когда он упорно старался сдержать свои мужские скупые слезы от просмотра какого-то иностранного TV-романа, когда надевал задом наперед свою любимую заляпанную футболку, когда с головой кутался в одеяло, потому что «Ну Гук-а, распахнул тут окна, будто мы в Африке живем, закрой», Чонгук упивался морщинками на глазах от улыбки, плавился, перебирая мягкие волосы пальцами, наслаждался и ловил каждую эмоцию — поистине прекрасно. А теперь что? Теперь высказанные чувства. Стоило ли?       В прочем, что сделано, то сделано, он вроде бы сильный и обещал маме прийти на обед. — Хватит сопли жевать, — обманчиво, строго, хрипло и самому себе, поднимаясь с насиженного места и отряхиваясь от песка. Он и так позволил себе слишком много слабости этой ночью.       В таком виде на глаза проницательных родителей показываться нельзя, поэтому Чон снимает изрядно потрёпанную и помятую куртку, которая, к счастью, приняла весь удар на себя, повязывает ее на бедра, прощается с морем, благодарит его за приют и заходит в общественный туалет. Он несколько раз хлопает по лицу холодной водой, зачесывает влажными руками волосы и полощет рот. Импровизированные водные процедуры немного приводят мысли и организм в порядок, поэтому юноша без колебаний направляется к дому. Главное сейчас — покушать, в конце концов, он не школьник, чтобы не вылезать сутками из депрессии. Он справится и, возможно, даже попробует еще раз. ***       Тэхен смотрит «Железного человека» сквозь экран. Мимо. Он видит ситуации, узнает героев, он слышит диалоги, но не слушает их. Если бы кто-то подошел сейчас к нему, выключил телевизор и спросил, о чем сюжет, парень не ответил бы. Он едва смог бы вспомнить название некогда любимого фильма.       Ким закрывает глаза, переставая пялиться в одну точку, и откидывает голову на спинку дивана. Тяжелый вдох. Так хочется, чтобы всего этого не было, чтобы вся эта несусветная чушь была сном. Вот сейчас он откроет глаза и пойдет в соседнюю комнату. Там увидит любимого донсена распластанным на кровати, поворчит из-за съехавшего на пол одеяла, попытается разбудить и получит пинок. Завяжется несерьезная драка, посыпятся необидные оскорбления и настанет шуточное перемирие. Чонгук сворует у хена трусы, потому что «Тебе жалко что ли? Я не взял свои», история с дракой повторится, а на вопрос «Я серьезно нравлюсь тебе как парень?» Тэхен получит в ответ палец у виска и незлобно брошенное «Та кому ты вообще сдался?». Выдох. Содранная заусеница дает о себе знать тихой ноющей болью под пластырем. Не сон.       Он нравится Чонгуку. Своему маленькому глупому Гук-и. Морковному кролику. Он привлекает Чонгука. Донсена, который, кажется, всегда крутился где-то рядом и, восхищаясь, чуть ли в рот не заглядывал. Чонгук любит его. Неугомонный младший брат, который слишком рано научился поясничать. И Тэхен совершенно не знает, что со всем этим делать. Он обидел Гука. Он просто взял и разрушил весь его маленький мирок. Он, возможно, даже не предполагает, как может быть больно в таких ситуациях. Самое ужасное то, что Ким не в силах что-либо исправить. Ну не возьмет он у себя из ниоткуда ответные чувства, так же как и не отберет их у Чона.       Тэхен открывает глаза и смотрит в потолок. «Иначе бы взорвался». Когда… Когда они свернули не туда?       Маленький Гук-и пришел в их небольшую сумасшедшую компанию за руку со старшим братом. Хосок тогда много болтал перед этим, настраивал друзей и грозился откусить головы, если кто-то из них посмеет навредить его драгоценному братишке. В тот момент он был похож на курицу-наседку и носился по переделанному под квартиру для встреч гаражу, пытаясь убрать сигареты Юнги и все колющие, режущие предметы. Тэхен сам тогда не был особо взрослым для всех этих штучек, потому покорно выслушивал наставления хена не задирать младшего, в то время как старшие искренне пытались сдержать рвущиеся наружу смешки. Им тогда только стукнуло шестнадцать, учились на одной параллели. Тэхену и Чимину, младшеньким из компании, — двенадцать. Чонгук же пришел десятилетним. Пришел так, что даже старшие сразу перестали смеяться. Внушительно. Это был ребенок, полностью противоположный своему брату — солнечному вихрю с забавным конским ржанием. Ощетинившийся голубь, который поначалу злобно на всех смотрел, а позже, постепенно привыкая к компашке горячо любимого хена, стал теплеть на глазах и был больше похож на счастливого, но всё же птенца-забияку. В первую встречу он рассудительно осматривался, сканировал взглядом, прожигающим до дыр, по-взрослому выслеживал проступки и, казалось, даже находил их на дне зрачков притихшей группки. Хосок, то ли за десять лет общения досконально изучивший это не по-детски странное поведение брата, то ли просто не видящий этого сквозь призму «я ему хен, не трогайте мою пуську!», лишь искренне смеялся, представляя поочередно друзей и не замечая пары изучающих глаз. Чонгук тогда сначала подошел к Тэхену, наклонил в сторону голову и, впервые улыбнувшись, пожал застывшему пареньку руку. А дальше завертелось. Не сразу, но Чон-младший открылся. Однако больше всего крутился почему-то возле него. А Тэхен и не был против, наоборот, привязался так, как не привязывался ни к кому. И несмотря на компанию, которая стала семьей для Кима, именно с Чонгуком образовалась какая-то особая связь. Наверное, их можно было назвать лучшими друзьями.       Тэхен запускает пальцы в волосы и несильно оттягивает их, пытаясь привести мысли в порядок. Неужели еще тогда? В какой момент? Когда Гук подошел знакомиться и первым выбрал именно его? С самого начала?..       После двух месяцев общения Хосок в шутку обижался на Тэхена за то, что тот забирает у него братишку и не дает проводить с ним время. Дескать, теперь Ким, выигравший всего два года в возрасте, — авторитет, а родной брат с разницей в шесть лет — так, просто друг. Старшие лишь согласно кивали, а Юнги, не упустивший момента, укалывал друга, мол, это в тебе проблема. Тэхен в таких случаях лишь растерянно смеялся и увлеченно рассматривал завязавшуюся драку, попытки Намджуна и Джина разнять парней, слушал истеричный от всего этого лепет Чимина и поглаживал черную макушку заснувшего Чонгука на своих коленях. — Авторитет, — в никуда направленная усмешка. Как же сложно-то все! Тэхен рывком выключает начинающий надоедать телевизор, снова падает на спинку дивана и досадливо стонет. Почему не могло все остаться так же, как было? Они бы всегда были вместе, но как самые лучшие друзья, братья, семья. Чонгук, Чонгук, Чонгук… Одно имя в голове теперь. Да кому нужна эта любовь? Как вообще можно было влюбиться в него, в Тэхена? Да еще и кому — Чонгуку? Ким смеется. В голове не укладывается. Не может такого быть, просто н е м о ж е т. Шутка. Дурацкая шутка. «Ты правда думаешь, что я стал бы так шутить?» — любезно нашептывает сознание голосом кого, угадайте? Смешок выходит каким-то совсем уж сумасшедшим. Чон-гу-ка. Не верится.       Тэхен снова более или менее расслабляется. Вспоминает. У Чонгука всегда были девушки. Ни одна и ни две. Их было много. Тэхен не запоминал. Просто уже не мог представить себе его вне окружения «фанаток». А в итоге выходит, что этот плейбой всегда любил его. Или это так, временное помешательство? Но эти глаза с разрушившейся надеждой, застывшая влага и обреченная улыбка — неужели такое видела каждая девушка? Нет. Тэхен упрямо мотает головой. За эти двенадцать лет он достаточно смог выучить своего донсена, чтобы понять, что тот взгляд — не ложь. Что тот взгляд — это болезнь, с которой борется его Чонгук уже долгое время. Самое отвратительное то, что Тэхен не смог заметить этого раньше. В душе неприятно скребет. Ощущение, будто его прямо здесь, перед телевизором, вывернули наизнанку, поваляли по полу сердце, а потом снова вернули в привычное состояние.       Он впервые в жизни не знает, что делать. И этот его обычный девиз «Все будет хорошо» впервые звучит как-то обманчиво. Руки сами собой тянутся к гитаре. Итак, на сегодня достаточно душевных терзаний. Хотя слепо верится в то, что ночью удастся уснуть, но он подумает об этом завтра. ***       Мамино жаркое, наверное, — лучшая еда в мире. Чонгук подтверждает это уже в сотый раз, в наслаждении закрывая глаза и пережевывая пищу. Не зря говорят, что родительский дом — единственное место, где тебя примут любым и поймут. Вот сейчас мама смотрит на него с любовью, и, кажется, понимает все без слов. И причину его опухших глаз с залегшими под ними тенями, и хриплого голоса, и периодического мороза по коже. «Мама знает все. Просто чувствует. А кто я такой, чтобы врать ей?» — Чонгук кивает собственным мыслям и смотрит на нее с благодарностью. Госпожа Чон лишь крепко обнимает сына, на секунду отвлекая его от трапезы, и негромко шепчет: «Расскажешь, когда будешь готов. Помни только то, что мы всегда на твоей стороне. И то, что лучшее средство помириться — разговор». А у Чонгука как-то сами собой льются слезы, которые он быстро и незаметно пытается убрать.       В своей старой комнате Чон чувствует себя нереально комфортно. И пусть многое здесь напоминает о Тэхене, оно не тяготит. Всё равно все его мысли заняты сейчас именно Кимом. Чонгук садится на кровать и будто бы со стороны рассматривает собственную комнату. На ум сразу лезут картинки из детства. Вот они с братом играют в конструктор, кормят с окна птиц, вот он первый раз приглашает сюда Тэхена и взглядом сразу хвастается медалями из спортивных секций. Вот здесь, например, за столом, ему помогает Намджун-хен с английским. Здесь Хосок бьет матерящегося Юнги-хена, который заглянул сюда просто за компанию. Здесь снова Тэхен. Они, кажется, оба зевнули, пока смотрели какой-то только что вышедший фильм. Здесь они спорят о какой-то ерунде. А здесь Чонгук первый раз увидел в спящем хене что-то большее, чем просто старшего друга. Он испугался тогда очень сильно, убежал в туалет и долго пытался убедить себя в том, что это не то самое чувство из книжек, которые сентиментальный Джин читал ему на досуге и которым хвастался Чимин, признавшийся девочке из параллельного класса.       Чонгук усмехается. Что-то здесь так или иначе связано с хеном. И он бы, наверное, многое отдал, чтобы жить сейчас не где-то там в съемной квартире далекого Сеула, в которой ни разу не был Тэхен, а вернуться в свою родную комнату, где буквально все напоминает о его присутствии.       Чонгук изначально почему-то хотел уехать в столицу, за братом, хотел реализовать собственные мечты и добиться успехов. Но он никогда не задумывался о том, что его любимый хен может оставить все так, как есть, захочет жить и работать в родном Пусане. Чонгук никогда не думал, что их может просто взять и разделить расстояние. Потому, с первого раза поступив в Сеульский Университет Искусств, уехал с тяжелым чувством разлуки на душе, обязательно пообещав писать и звонить в скайпе. Тэхен не расстраивался абсолютно, вел себя удивительно по-взрослому, взъерошивая волосы донсена на прощание и лучезарно улыбался, беря с него расписку о том, что на всех каникулах Гук обязательно в Пусане и обязательно у него.       Чонгук сбегал, может быть, неосознанно от всего. Сбегал от чувств. Все еще страшился их и искренне не понимал, почему досталось все это именно ему. На первом курсе отмахивался от частых звонков занятостью и приезжал тоже не на всех каникулах. Тэхен не замечал, но чувствовал что-то непонятное, однако списывал это все на тяготы новичка в студенческой жизни. А Чонгук потихоньку сгорал. Потому что с годами, с каждым новым ожиданием встречи, с невозможностью прикоснуться к теплому боку через экран, его чувства только усиливались. Основательно закреплялись в сердце. И в итоге сейчас, спустя уже три года переезда, Чонгук не выдержал. Приехал на каникулах и не смог справиться. Просто взорвался, одновременно с этим потеряв все надежды. А на что вообще он мог надеяться? Он смог позволить себе испортить дружбу, и все еще пытается на что-то надеяться? Как глупо.       Месяц. Чонгук ложится на кровать и смотрит в потолок. Остался месяц до конца каникул, и он сможет разобраться со всем до начала семестра. Обязательно. Он не сбежит снова. Сможет еще побыть с Тэхеном, хотя бы поговорить. А потом не побеспокоит его без согласия. Он уедет и снова попытается забыть. Забыть те двенадцать лет, что они провели вместе. Встретит девушку, в этот раз искренне полюбит ее и сможет пригласить хена на свадьбу. Обнимет его по-дружески, извинится. А потом они вместе посмеются и с улыбкой вспомнят нелепые чувства младшего. Точно. ***       После всех тех раздумий и выводов по-настоящему заснуть Тэхену удалось лишь под утро, и то, из-за банальной физиологии, а проснуться уже во второй половине дня. И первой мыслью после сна была очередная из серии «Может быть, приснилось». Однако, не обнаружив под боком Чонгука, Тэхен осознал, что нет, не приснилось. Тяжелым грузом где-то на сердце лежала эта ситуация, а еще неприятно ныли пальцы. Он, кажется, заснул с гитарой в руках.       С чувством какого-то полного опустошения Тэхен в бессознательном состоянии принял душ и сварил кофе. Автоматически уселся на подоконник и зажег сигарету. Последний раз он курил, когда Чонгук уехал в Сеул. За взрослой невозмутимостью Тэхен скрывал тогда тяжелое осознание реальности. Почему-то считал, что Чон всегда будет крутиться где-то рядом, однако не вышло. И, отчаянно пытаясь как можно чаще проводить время с лучшим другом, он хотел возместить те три года разлуки. У него слишком большое место в сердце занял Чонгук. Он брат, он семья… А сейчас что? Чон ясно дал понять, что так, как было, уже не будет. Остается принимать и загибаться без даже самых жалких видеозвонков? Слишком тяжело, слишком непривычно, слишком невыносимо. Тэхен тушит сигарету прямо о подоконник и выбрасывает в окно. Как-то не до окружающей чистоты вокруг.       Неожиданно громко в давящей тишине квартиры раздается звонок. Окей, его решили вытянуть из прокуренных раздумий внезапным визитом. Интересно, кто осмелился. Ким неохотно встает с подоконника и, шаркая тапочками, плетется в прихожую.       С видом абсолютной неудовлетворенности из-за его посещения кем-то неопределенным — он даже не удосужился посмотреть в глазок — Тэхен щелкает замком и открывает дверь. Не сразу подняв глаза, он упирается взглядом в знакомый принт на футболке и, автоматически затаив дыхание, смотрит выше. Сердце непроизвольно сжимается. Окей, это вторая неожиданность за сегодняшнее «утро». Почему-то в уме сразу всплывает слишком много слов и вопросов. Однако рот упрямо молчит, а к горлу подступает непрошенный ком.  — Хен, стой, не говори пока ничего, пожалуйста. — Чонгук выставляет вперед ладони и прикрывает глаза. — Прости меня. Я не должен был портить нашу дружбу, — поднимает взгляд на открывшего в попытке что-то сказать рот Тэхена, — тссс, молчи. — Чон легко кладет ладони на плечи старшему. Холодные. — Я не откажусь от своих чувств сейчас. Но просто дай мне время, — он тяжело выдыхает, — время, чтобы забыть. Я обещаю, что не потревожу тебя потом, — снова набирает воздух, — но хотя бы до конца этих каникул не лишай меня возможности видеть тебя… Пожалуйста. — Чонгук замолкает и уже внимательнее рассматривает застывшего на пороге Тэхена. Точно такие же залегшие под глазами тени и потерянный вид. Та же мятая рубашка, в какой старший был вчера, и тапочки с кроликами. Чонгук бы обнял сейчас такого Тэхена, но он не может позволить себе это после того, что было. — Дурак… — Почему-то все накопленные вопросы резко стали ненужными после того, как Ким увидел растрепанного и такого родного младшего. Поэтому он как-то машинально и одновременно легко тянет руки к Чонгуку и крепко обнимает его, пряча лицо в складках одежды, полностью пропахших запахом знакомого одеколона. Чон на это удивленно распахивает глаза и, будто бы опасаясь, невесомо кладет руку на чужие лопатки. — Не бросай меня так просто. — А младший снова не выдерживает. Крепче обнимает чужое тело и свободной рукой закрывает за ними дверь.       Они оба еще долго стоят вот так, в обнимку, в прихожей, обмениваясь обзывательствами и нелепыми переживаниями, а потом долго разговаривают на кухне, пока пьют кофе, полностью открывая друг другу душу. Тэхен узнает о том, как тяжело было младшему любить его втайне, как он старался убедить себя в обратном и с какой неохотой встречался с девушками. Чонгук же понимает, что причиной последних двух сигарет являлся он и корит себя за частые желания сбежать. Они снова проводят вечер вдвоем, берут друг с друга обещания впредь рассказывать все то, что происходит на душе у обоих, и решают справиться с этой проблемой чонгуковских чувств вместе: без тайн и одиноких слез.