На одной лестнице

Максим медленно и степенно зашнуровывает убитые, едва не дырявые кеды, выслушивая от матери, во сколько ему следует вернуться и когда ему надо было помыть обувь, а еще что не нужно уже водиться с этим Сережей с третьего и далее по списку свою стандартную историю. Он берет с собой папину джинсовку, большую как его зимняя куртка, а значит придет он уже завтра, может утром, когда все спят, может позже с виноватым видом. За ним громко захлопывается хлипкая дверь. Вытаскивает из кармана заднего сложенную бумажку. Зависает на секунду, перечитывая еще раз и еще, быстро прячет в карман, когда слышит, как дядя Саня ругается на лестницу и лифт вечно сломанный, вытаскивая коляску. Он громко с ним здоровается, затягивает свои длинные обесцвеченные волосы в хвост, чтобы не пугать бабушек и не выслушивать потом от матери. Только смысла в этом нет, ведь точно кто-нибудь расскажет, что он ходил в третий подъезд. Джинсовка небрежно накинута на плечи, кеды стоптанные подвязаны, а штаны высоко подвернуты, потому что жарко, потому что праздник. Потому что третий день, как в жизни наступил май, солнце и длинные выходные, которых он так ждал. Максим останавливается, чтобы придержать дверь. — Дядь Саш, а Илона сегодня выйдет? — тот махает рукой, оборачиваясь, чтобы положить ребенка в коляску. — Бог его знает, где ходит. Ее Кристинка утром еще забрала. — Ладно, спасибо. Немного грустно от этого, потому что Илона ему была сегодня очень-очень нужна, а если она ушла с Кристиной, и искать бесполезно. Переехала эта Кристина в их двор, скоро с Илоной только в школе будут видеться. В таких мыслях бурчал себе под нос Макс, пересекая детскую площадку. В вышине шумели березы, где-то там вверху был ветер, внизу — солнце под тридцать градусов, ненормально много народу — мамочки с детьми, пенсионеры и взрослые парни с пивком. Как всегда место для него и его друзей будет только ближе к совершенной ночи. Максим заворачивает под деревья, так, чтоб из окон его квартиры точно видно не было и проходит в третий подъезд. Он быстро поднимается на близкий и заветный второй этаж, и, не стуча даже, заходит в тесную прихожую. — Здрасте, теть Свет, а Сережа дома? — кричит он на всю квартиру, разуваясь. — Привет, Максим, мы на кухне, только руки помой сначала. Он узнает легкие голубые тапочки-кеды Илоны, и как дурак не может не улыбаться в ванной в зеркало сам себе. Такая активистка-пионерочка, что невозможно и найти — музыкалка, театр, в библиотеку зачем-то ходит, непонятная она. Максим входит в кухню под крики «Ну Илона» и застает Сережу, голова которого вся в муке, мука на носу и даже каким-то образом на шее, смотрит на него карими своими глазами, хмуря брови и отплевываясь. И тут конечно невозможно было сдержаться, Максим согнулся пополам от смеха, заражая буквально остальных. Конечно королевой была Илона, стоявшая как богатая дама в белых перчатках, только вместо перчаток мука. Трущев потянул к ней руки в ответ, пачкая темную футболку. И даже мама не могла их успокоить, пока все трое достаточно не изваляются и испачкаются как следует. Финальным был ход Максима, который незаметно подобрался к Сереже со спины, пока тот тянулся к волосам Соломоновой, и схватил его за грудь, оставляя на черной футболке ярко-белые отпечатки-ладони. — Так, ну все хватит, — грозным голосом, без возможности сдержать улыбку, пресекла тетя Света, — вы пришли помогать мне делать вареники или разносить кухню? Так, долепливайте и все в ванную пойдете умываться. Как-то сразу все присмирели. Она добавила звук на сломанном красно-синем маленьком телевизоре, где шли скучнейшие новости, так что совсем все замолчали. Ребята поедали клубнику, кормили ей друг друга, но через полчаса они приблизились к финалу. Тетя Света опустила первую партию в кипяток, продолжая смущать запахами весь этаж. — Максим, так как там твои дела с борьбой? — Не ходил он туда, — вставляет свое Сережа, закладывая клубнику в очередной вареник. — Вот не правда, — Анисимов стреляет в него глазами, — я был там один раз, только совсем уже скучно, невозможно же ходить! все в два раза больше меня, не разговаривают почти, как петухи важные. — Чего так, Максим, вот бери пример с Илоночки, и родителям помогает, и учиться хорошо, и в школу музыкальную ходит, тем более вы одноклассники, делали бы все вместе. Что? — она услышала стон Максима, — пол детства дружили и дальше дружите. — Не хочу я хорошо учиться и в музыкалку не хочу, — сидел, весь нахохлившись на стуле у окна и говорил как из воротника рубашки. — Врет он все, хочет в музыкалку, только боится, что в школе смеяться будут, — вставила свое Илона, перекладывая идеальный вареник в свою небольшую кучку, еще до прихода Анисимова у них началось соревнование в скорости вылепливания вареников. — А то ты все знаешь. — Сама видела, как ты на той неделе на геометрии стихи писал. Еще сказала так тихо, как змея шипит, глаз не подняла даже, а он ее хотел сегодня позвать. Развод, измена. Максим моментально вспыхнул, щеки и уши его налились краской, отчего еще больше засмущался, выдавая себя так, что совсем спалился. — Максим, какой ты молодец, и не надо сразу краснеть. Никогда не надо краснеть за свое творчество и свои поступки, это неправильно. Если уж натворил, то натворил и нечего, — а что нечего она договаривать не стала, накормила уже готовыми варениками и выпроводила всех вместе с кухни. Ребята ввалились в комнату к Сереже, снова и снова отряхиваясь от муки. Больше всех пострадала футболка Илоны, на которой помимо грязно-белых пятен были и почти незаметные розовые от клубники, так что она сразу попросила у Сережи сменную одежду, отдельно уточнила, что хочет чистую. Парни естественно назло отказались выходить в коридор, ей самой пришлось их к двери разворачивать. — Только попробуйте обернуться! Максим, смотри на шкаф, Сережа — на дверь. И молча. Спиной Макс почувствовал, как она грозно на них посмотрела, слышал, как кидает свои вещи на стул. На черный стул, который стоял около черного стола с черным монитором и черной стеной напротив, Анисимов даже иногда жалел, что все шутки про похороны в комнате Трущева давно закончились. Да в последнее время она походила больше на царство проводов и всякого около компьютерного хлама, в котором он совершено не разбирался. Откуда вся эта роскошь у него Макс давно перестал понимать, у Серого была так много знакомых, что он больше не воспринимал рассказы, переполненные именами. Вот даже в шкафу у него, который в теории должен был быть заполнен одеждой, лежало множество всякого хлама. В зеркале на внутренней его стороне отражалось уж что-то совсем странное — длинная палка темно-коричневого цвета, уходившая глубоко к дальней стенке. Стой, подождите. — Сереж? — тихо спросил Максим, делая шаг ближе к шкафу, чем ближе он был и живее оказывались догадки, тем сильнее замирало сердце. — Да, Мась? — тот совсем скучал, уставившись на старую крашенную дверь. — Сереж, мне ведь не кажется? Скажи, что не кажется? И уж конечно ни Илона, ни Трущев не успели его остановить. Сереже так жалко было, так обидно ужасно из-за вечного шила в попе у Макса, который так любил хорошие вещи обламывать. Вот как такого терпеть человека, хоть совсем не впускай в комнату. Ничего не мог дождаться как нормальный человек. — Это что, это серьезно гитара?! Трущев почувствовал дрожь в его голосе, буквально видел, как в сознании Максима исчезает все вокруг и остается только она. Он не слушал, что ему говорят, не слышал, как он с мамой сам прощается, уверен был, что и не запомнит то, как обувался, сбегал по этажу. Вот же несносный. Сережа только обул свои кроссовки, подхватывая куртку Маси, переглянулся с Илоной словом «Дурак наш». Вчера они сидели почти весь вечер у него в комнате с Максимом и разбирали текст его очередной песни, совсем сырой, которую он хотел доработать сегодня. Только вот Драгни опять не отдал погонять гитару. Даже за пачку жвачек, даже за три фруктовых льда самых вкусных клубничных, даже зла на него не было. Сережа пытался спасти ситуацию, предложил сделать что-то на компьютере, но без толку. А в шкафу в это же время ждала своего дня красивая светлого дерева шестиструнная. Они выбежали за ним, застали уже во дворе. Проигнорировав лавочки он сел на одно из утопленных в песочнице машинных колес и провел раз пальцами по струнам. На его лице светилось истинное удовольствие, он заиграл простой, сначала отрывистый, потом все более уверенный мотив. — Три этажа вниз, — пел он, глядя на балкон третьего этажа, с которого на него крайне заинтересовано смотрел черный кот, потом остановился, подбирая фразу, — мы летим на карниз, нам нужно ускориться и написать о любви. Что должно было произойти дальше и угадывать не нужно было. — Попса! Фу, попса какая, — кричали с другого конца двора, — у кого украл, Свобода? С тех пор, как Максим, сказал, что его будущая рок группа будет назваться «Свобода», Сережа Драгни больше не назвал его по-другому. Потому что не надо зазнаваться и называть свою попсу роком, а он сам пишет намного лучше, вот! Он размеренно пересекал детскую площадку с гитарой за спиной важный до невозможности. Солнце красиво рыжило ему волосы, блестело на грифе красотки-гитары и заставляло светиться белую футболку. — Завали, Драгни, — отвернулся Максим, демонстративно тряхнув волосами, — я тут занят вообще-то. — Так у кого украл гитару? дай посмотреть, — он потянул к ней руки, за что Свобода не сильно хлопнул его по тыльной стороне ладони, — руки попрошу убрать. И Максим продолжил наигрывать мотив, все ускоряя и ускоряя, пробуя чувствовать гитару. К этому времени Илона и Сережа вышли из подъезда, наблюдая за этим всем. Трущев почти впал в прострацию, двигая головой в такт музыке, улавливая ее и начиная чувствовать. Максим встал и начал ходить, пробуя гитару на вес и на плечо, наращивая темп. — Три этажа вниз, я лечу на карниз, мне нужно ускориться и написать о любви, — запел он еще раз, чуть примяукивая. — Время замедляется, и по стене стекает на пол. Мои люди все под чёрным флагом. На мне сотни камер. Чёрт возьми, походу это слава. Мне нужно ускориться, и рассказать о главном. Неожиданно зафристайлил Сережа, смотря стоящему напротив Максиму прямо в глаза. Сам не знает откуда взялось, тот клип, который он смотрел вчера по MTV, тот Нью-Йорк так запал в душу, что всю ночь крутился там, перевариваясь и трансформируясь в свое. И они затянули третий припев в два голоса, как могли, один тише женственным чуть голосом, второй почти крича, совсем не умея тянуть гласные. — Ладно-ладно, не попса, победил, Свобода. Дайте уже попробовать. Драгни и Макс сели на колеса, обмениваясь гитарами. Он долго, как будто действительно разбирался, крутил и пробовал в основном одобрительно кивая. Илона и Трущев сели тут же на землю. Сережа первый заметил, и чуть тронул плечо Илоны, тихо прошептав. Они оба посмотрели на одно из деревьев, за которым стояла низенькая девочка с темными распущенными волосами и в полосатом платье. Это была Кристина, и она смотрела на отрываясь на Максима. По ее глазам сразу стало понятно, да и все уже давно знали, как сильно он ей нравился. Вот только не она Максиму, сколько раз ей говорила Илона, что он дурак и того не стоит, но своей головы не поставишь. И Свободу волновало только гитара, музыка и решительно все что угодно, но не «любови эти». Только разве петь про них ему нравилось, за что и был заклеймен Драгни «попсой». — Как ты думаешь, подойдет? — тихо спросил Трущев. — Думаю не будет, ты так резко меня сегодня затащил. Не станет, — отвечала Соломонова, поминая утренний инцидент, когда посылала знаки глазами ему в окно, чтоб вытащил. Ей нравилась Кристинка, она любила с ней поболтать, посплетничать иногда, обменяться красивой одеждой, да все, чем там подружки занимаются, но только не рисовать. Рисовать еще пол беды, иногда Кристина хотела рисовать Илону. Приходилось просить помощи, посылать сигналы СОС буквально любому из знакомых. Одного трехчасового сидения в красивой позе ей хватило. Плохо конечно людей обижать, Соломонова часто винила себя за это, но ничего не могла поделать. Может потому что у нее было две младшие сестры, свободнее она себя чувствовала явно с мальчишками. Она тоже писала, как и Максим, может не так хорошо, не так много. Но разве кто сравниться с ним по увлеченности? Писала для себя, оставаясь в пустой музыкальной студии вечером то за фортепиано, то за гитарой, еще ей нравилось укулеле новое, которое полгода назад привез в студию новый преподаватель. Преподаватели говорили тренировать почаще вокал, но в последнее время так надоели ей эти вечные выступления у микрофона на праздниках со скучными праздничными песенками. Поэтому она приходила во двор и садилась слушать своих мальчиков, иногда подпевая. — Сережа, а откуда у тебя она? — спросила Илона, кивнув на гитару. — Ты опять скажешь, что я дурак, — он улыбнулся мимолетно, — Я выменял ее на ту черную толстовку, которая с «Еще один шаг». — Боже мой, Сережа, когда вы уже поженитесь? Илона конечно шутила. Вот только они и вправду были неразлучны. Погодки из соседних домов они сошлись совсем недавно, год, наверное назад. Сережа больше возился со старшими, ему шло уже скоро семнадцать, он был старше их всех, поэтому часто гулял вне района по местам, куда их не пускали, и водился с таким огромным количеством людей, что даже странно, что они познакомились и этим одним все не кончилось. Именно Максим завлек его в их компанию. Сережа часто получал от своих братиков насмешки и ироничные комментарии за возню с «мелочью», но ему было все равно. Толстовка была любимой шмоткой Сережи, он буквально не вылезал из нее последние пару лет. Черная толстовка с капюшоном и вышитым названием его песни за спине. Подарок его первой девушки на день рождения. Но ему совсем было не жалко, это всего лишь одежда, зато теперь он может каждый день видеть счастливое лицо Максима. И слышать еще больше его музыки. Только вот сюрприза на день рождение через неделю не получилось. — Однажды после концерта в Лас-Вегасе, огромного интервью на CNN, мы с нашим Куртом позовем вас всех в наше казино, где в последний момент передумаем жениться, потому что Макс скажет «Ну Сереж», — тут Илона не выдержала и рассмеялась, потому что это наиболее часто употребляемое Максимом выражение, — и мы поедем в путешествие в доме на колесах в сторону Гранд Коньона. — Что ты там говоришь, Сережа? — на возню Свобода оторвал взгляд от гитары в руках Драгни. — Говорю, что ты очень хороший человек. — Врешь ты все, точно врешь, — он сощурился, потом нахохлившись весь опустил глаза в свои листы, записывая и переплавляя пойманные строчки. — Нет, ну просто космос, даже мата не хватает, — Драгни встал с пыльного колеса, от зажатого в зубах медиатора слова выходили недостаточно разборчиво, — это срочно должен попробовать Эрик, Эрик шарит за гитары. Он ушел в другую сторону двора, совсем не заботясь, что забрал чужую вещь, не попрощался и про прочую формальную дребедень. В своих растянутых трениках, простой футболке он ловил взгляды буквально всех девочек двора, спроси хоть одну и она долго будет думать, чем зацепил ее этот совершенно простой кудрявый паренек, два года назад приехавший с севера. Только вот сам Драгни и знать не знал об этом, все о чем он думал, как бы не скатиться в глубокие трояки, чтоб мамка не отобрала подаренную дядей гитару, что отец с вахты скоро приезжает и сколько ему нужно всего рассказать. Драгни не видел себя каким-то хорошим или плохим, только предчувствовал, что годик другой и он начнет пить и петь свою музыку на улицах, может пойдет в армию, а может в институт. Как жизнь поведет. Тем временем он пересек площадку, подошел к пятому подъезду, и закричал, обращаясь строго к 12 квартире: — Наташка, выходи! — Драгни, ты еб.! — злобно послышалось с одного из балконов, явно сдерживая маты, чтобы не получить подзатыльника от матушки, — я Эрик, сколько можно, лучше беги пока я не спустился, — от его злобного лица Драгни уже не может сдержать смеха, убегая обратно по направлению к площадке. — И что же ты мне сделаешь, сбросишь свои косы? — Ну теперь точно беги, — с балкона высунулась лохматая голова с крайне кислым выражением лица, «рапунцель» убрала длинные кудри за уши и исчезла. Драгни, громко смеясь и спотыкаясь, поплелся обратно в толпу — прятаться за Илону. Эрик не зря получил кличку Наташа — хотя он и угрожал, что прямо сейчас спустится, но Драгни был уверен, что у него в запасе куча времени, потому что Эрик прихорашивался долго как девчонка. Трущев все время его в шутку защищал, а он стебал. Только этот парень в своем шестом классе умел лабать на гитаре лучше, чем они все. И музыку уже начинал пописывать, откуда такие гены удивлялись и в музыкалке, и родители, как водиться — ни одно школьное и в последний год районное мероприятие не обходилось без него. Эрик был вредным, они скоро перестал соглашаться читать плоские однотипные стишки про праздники, поэтому он аккомпанировал девочкам, которые сами вызывались читать «военно-патриотическую муть». Довольный, что свое отсутствие дома в любой момент мог списать на типа полезную для общества деятельность и чувствовать себя вполне свободным, он не бросал. Пока рядом оказывалась музыка, рядом оказывалась Илона, которая поможет с домашкой, Сережа, который всегда пустит к себе, если родители заели, и Драгни, которого можно послать на север или отжать гитару полабать. «Наташа» подошла к компании с крайне недовольным лицом, но очень скоро растаяла и забыла, немного, как говорит Макс, побухтев на Сережу Драгни. Когда начало смеркаться все понемногу разбрелись. Самых взрослых — Трущева и Анисимова, отправили в магазин неподалеку за пивом, договорившись встретиться ближе к ночи. Они возвращались уже за темно, не смогли удержаться и купили всем по редкому мороженному вместо пива. Поводом было появление редкого виноградного и желание порадовать Илону и Драгни, которые просто обожали такие странные вкусы. Хотя Драгни больше нравилось пиво, но это уже за скобками. Они возвращались совсем по темноте, даже и синевой не светилось больше небо, только появился легкий ветерок, так похожий на морской. — Мась? А Мась, что ты там заливал недавно про море? — Ну там, чтоб поехать… Ну на др хотел поехать, как всегда хочу блин, а родителям пофигу совсем, не думал что ты даже слушал, — Макс шел медленно, всматриваясь в ландшафт, как будто не видел каждый день этих многоэтажек, и не знал этих заборов, деревьев и старых запущенных тротуаров. — Да чего-то вспомнил. Как машину заведу, надо вместе сгонять хоть на косу или хоть в ахтари, посмотреть на море. Может летом и сгоняем. — Вот не начинай, Сереж, только душу травишь, — его брови нахмурились. Проходя березовую аллею по пути к нужному подъезду они замолчали. Молодые листы от сильного ветра походили на пшеницу на полях, переливаясь, шум давил на голову, главным образом потому, что невозможно было подобрать слов для этого, ни на что он не был похож. Максим кутался в ветровку, сегодня задумчивый отчего-то, вся его радость померкла, попряталась по карманам, среди поломанных медиаторов. Как всегда надумывал себе что-то, формируя очередную саморазлагающую дурь в голове, чего Трущев очень не любил. — Не надо, Мась, опять разводить. Если я сказал будет море, значит будет. Понабрался двор мигрантов — один вечно ноет, что ему нету снега, второй, что нету моря. Невозможно с вами жить! — Трущев картинно закатил глаза и усмехнулся. — В Новорос поехали, у меня туда дядя плавал, говорил, что там красиво, — Максим улыбается, сам себя заставляя, — Спасибо за гитару, ты самый лучший, Сереж. — И песню наконец-то покажешь? — И покажу, мне Илона аккорды поправит и ночью покажу. Они дошли наконец-то к лестнице на последний этаж, его жители уезжали к родне на каждые буквально выходные и праздники, поэтому шуметь тут можно было сколько хочешь, почти до ночи. Первой они увидели Илону, которая сидела, обхватив коленки, завернутая в куртку Драгни. Драгни что-то пел очередное, больше похожее на смесь Руки вверх и непонятного фристайла, как будто специально старался рассмешить Эрика, чтобы тот перестал играть и сбился к чертовой матери. Анисимов громко поздоровался снова, раздавая мороженое, переругиваясь с Эриком и Драгни, которые вообще-то ждали пива. Сережа замер на пару ступеней не доходя до этого дурдома и думал, что не хочет от них уходить, совсем-совсем.