Ангел де Леттенхоф

ПРОЛОГ в котором Лютик создал ведьмаков и дал Геральту имя

Песня с Небес

"Сотни чужих крыш, Что ты искал там, парень? Ты так давно спишь, Слишком давно для твари. Может пора вниз - Там, где ты дышишь телом. Брось свой пустой лист - Твари не ходят в белом" ... "Мы не ангелы парень, Нет, мы не ангелы. Там на пожаре Утратили ранги мы. Нету к таким не любви, не доверия. Люди глядят на наличие перьев..." (с) Алексей Понамарев

***

      Ангел был воплощённым отчаянием. Небесный воин смотрел перед собой, представ здесь - на Небесах - не в лучшем виде перед нечаянным свидетелем своего краха. Кастиэль весь словно пожух и утратил сияние, тот жемчужный свет, который исходил от него в прежние времена. Он был в смятении; грусть наполнила жилы холодком, пронизала ломкой ранящей изморозью невесёлые мысли ангела. Кас весь был как тот бежевый плащ, в котором упрямо оставался из года в год. И если плащу требовалась чистка, то ангелу — заботливое внимание ближнего.       Может, оно было и не так, но его собрат - ангел Люциэль - рассудил по-своему. Он остановился рядом, чтобы ласково коснуться светом ссаженной скулы друга. Ангел знал, что им не стоит усилий залечить подобные повреждения. Значит, Кастиэль намеренно этого не делал. И Люциэль отнёсся к его воле с уважением, сдержав себя от медвежьей услуги. Быть может, для Каса эта ссадина - последнее, что осталось в память от его Человека?       Именно так, с большой буквы и с лёгким благоговением Кастиэль приучил Люциэля думать о смертном охотнике на нечисть, о котором рассказывал своему благодарному слушателю. Тот всё больше проникался к некоему Дину, перевернувшему все правила мироздания вверх дном.       Если бы они с Кастиэлем смотрели за одним и тем же миром, если бы Люциэль мог воочию наблюдать те ошеломляющие геройства, которые творил охотник Винчестер! Но Люциэль надзирал за другой версией бытия, поэтому видел лицо охотника только в отражении по-морскому синей радужки Кастиэля, когда заглядывал ему в глаза, полные тоски. Он заметил в них, каким был Дин Винчестер перед ангелом мгновение назад. Черты его лица были искажены горечью, гневом и разочарованием.       Люциэль как никто сочувствовал собрату. Его восхищала и свободная воля, и те робкие чувства, что тот ощутил. И больше всего - верность и стойкость, с которыми Кас принял свою участь — быть рядом, но всегда на полшага дальше, чем хотелось бы. Как же захватывала ангела опасность мирских страстей!       Когда-то Люциэль понял, что удержало его от представившейся возможности сойти к смертным, как сошёл Кастиэль. Он боялся греха, так как понимал, что в своём восхищении людьми точно потеряет голову. И ему придётся держать ответ и перед собратьями, и перед самим собой. И чтобы не впасть в пучину страстей, он ограничивался тем, что слушал Кастиэля и так насыщал своё любопытство. Он видел, до чего его кроткого друга довело сошествие к людям! — Кас познал ярость бунта, горечь принятия, безумие чувств! И теперь, забытый и отравленный своей ненужной нежностью, Кастиэль стал тенью себя былого. И Люциэлю было безмерно его жаль.       — Здравствуй, друг. Кто тебя огорчил?       Молчание в ответ. Но чувство чужой боли с момента их встречи ощущалось, как собственное.       — Снова Дин, — Люциэль сам же ответил на заданный вопрос и остался рядом с удручённым Касом. Когда тот начал говорить, Люциэль слушал, пил чужую тоску, отвечая участием и пониманием. Никого ни за что не осуждая, он дарил заботу усталому другу. И вскоре Кастиэль ощутил, что ему стало легче, он вновь почувствовал потребность в творении лучшего будущего для них с Дином.       Так и должно было случиться. Ведь Люциэль был сотворён, чтобы вдохновлять, дарить радость бытия, свершений и открытий. Всем этим Кастиэль насытился и вновь поднялся, чтобы вернуться в мир смертных с новыми силами. Чувствуя в друге эти перемены, Люциэль отпустил его. Ещё миг, и ангел в потрёпанном плаще исчез. Кастиэль ушёл, но, как и прежде, он оставил свой след в мыслях впечатлительного Люциэля.       Ангел же вернулся к наблюдению за тем юным миром, который был отдан ему под надзор. Эти дивные земли ещё не знали такого прогресса, как те, где блуждал его отчаянно влюблённый собрат. Но как прекрасны они были, такие благоденствующие, изобильные… вдруг Люциэль ощутил укол зависти!.. такие скучные, ленивые, сытые земли! Не в пример миру охотников!       Он позавидовал, заставляя где-то улыбнуться демона, навязавшего ангелу зависть. Люциэль подумал о том, что в его счастливом мире никогда не возникнет героя, осиянного славой, как Дин Винчестер, которого способен безоглядно полюбить даже ангел! Ведь не от чего спасать спокойный мир, так откуда бы в нём взяться героям? Он отмахнулся бы от этих мыслей сейчас, как делал прежде после бесед с Кастиэлем. Но на сей раз, терзаемый завистью, не смог удержаться от жажды действовать!       Чужой дикий мир, полный агрессивных чудищ, за которым после низвержения другого собрата-ангела было больше некому присматривать, оставался в неофициальном ведении Люциэля. Он не влиял на него, просто порой смотрел с Небес на хищных тварей и их битву за место под солнцем. Давно уже тот, кому когда-то доверили мир чудищ, был сброшен с Небес и ушёл вслед за Люцифером. Теперь же мрачное торжество завладело Люциэлем. Ему никогда не встать рядом с мятежным другом, но их миры он уж точно сумеет соединить!       — Теперь это подарок тебе, брат мой, — провозгласил Люциэль в тишину. И отчего-то был уверен, что услышан.       Ангел, не помня себя, сорвался с места, стремительно и ярко, как звезда с небосклона. Сияя, он распахнул веер из шести крыльев, вспыхнул светом над двумя мирами, что казались искрами на его ладонях. Одержимый силой момента, Люциэль запел о творении, это ангел умел всегда. Он созидал и вдохновлял, и под натиском гения миры сплавлялись. Прорывая мембраны бытия, сплетались причудливо и дико.       Люциэль, одержимый жаждой перемен, не ведал, что творил. Но позже живые существа безмятежного прежде мира, отведённого ему, назовут эти перемены Сопряжением Сфер.       Небеса были тихи, когда песня созидания захлебнулась, и Люциэль, потрясённый сделанным, замолчал. Среди ангелов давно уже не было Творца, который наказал бы Люциэля за то, что он сделал, за вмешательство в жизнь сразу двух миров, которые не должны были пересечься. И ангел остался наблюдать. Миры менялись, став одним. Прежде скучный, изобильный мир схлестнулся с миром чудовищ, и те заполонили спокойные леса и горы. Хищники были рады единению: пищи и добычи стало больше, сожрать человека было куда проще, чем такого же клыкастого собрата. Люди были в панике, они шли на отчаянные шаги, они искали защиты за спинами тех, кто пил яды во имя обретения особых сил.       Люциэль с Небес наблюдал, как великий и мудрый маг создаёт школы для несчастных, неприкаянных сирот, проводя над ними опыты, вызывая в них необратимые мутации, которые либо уничтожали их, либо превращали в тех, кого впоследствии назовут ведьмаками. И вот тут-то взор Люциэля стал пристальней.       Его новый, изменившийся мир породил потенциальных героев! Это было именно то, что ему нужно, — ведьмаки! Если дать людям чудовищ, то, стремясь спастись от них, общество создаст того, кто способен его защитить. Как когда-то в мире, отведённом вниманию Каса, появлялись охотники на нечисть, так и в мире, познавшем Сопряжение Сфер, стали появляться ведьмаки.       И Люциэль с особенной жадностью следил за их судьбами, стремясь прочувствовать, кто окажется тем единственным героем, который заставит его начать реагировать так же, как когда-то начал отстранённый и равнодушный ко всему собрат Кастиэль, столь изменившись с момента встречи с Дином. Люциэль сам жаждал волнующих перемен! Застывшие Небеса стали ему угнетающе скучны.       Однажды, наблюдая за сплетенными в один мирами и следя разом за всем происходившим в них, ангел отчего-то в подробностях запомнил ту картину, когда рыжеволосая чародейка высадила из повозки своего малолетнего сына, бросая мальчика в одиночестве на просёлочной дороге. Он вычленил из мириад событий именно это мгновение, присматриваясь к потерянному взгляду брошенного ребёнка. Обещанный ведьмаку Весемиру мальчишка выглядел плаксивым и слабым для любого, кто взглянул бы сейчас на него со стороны, но ангел смотрел в самую суть. И под пухом детской нерешительности, под скользкой дрожью испуга увидел стержень, достойный того, чтобы его обнаружили через боль и изменения, через беспощадность ведьмачьей школы Волка.       Когда Весемир назвал ребёнка «Геральт», там, в осквернённой выси Небес, это имя вложил в его уста ангел Люциэль, наблюдая за смертными. Он был так поглощён силой момента, что не придал значения близкой поступи Кастиэля.       Он был другим, обуянным гордыней. И так был полон сил, как никогда и никто из ангелов. Даже Люцифер в миг своего падения. И это сравнение насторожило не только Люциэля. Но каждый, кто вышел в тот день против вернувшегося Кастиэля, погиб. Каждый, кто пожелал присоединиться, склонил колено, как сделал и Люциэль. Приняв восшествие Кастиэля на Престол Небес как должное, он остался с трепетом ждать реакции на то, что сотворил сам.       — Здравствуй, друг, — привычно и чуть запоздало поприветствовал его Люциэль. И натолкнулся на жёсткость взора. В нём не было больше моря, одна только бездна и её равнодушие; не то спокойствие, свойственное ангелам, свидетелям вечности, а то, которым обладает палач, входящий в пыточную. Кастиэль молчал, грозно глядя на собрата, бывшего когда-то утешителем его скорбей.       — Почему ты так мрачен? — спросил Люциэль и привычно, споткнувшись о паузу, ответил сам же: — Ты, верно, всё знаешь о судьбе тех миров.       Тягостное вязкое молчание владыки заставило ангела дрогнуть.       — Ты не понимаешь! Я хотел лишь так же, как ты… почувствовать! Сам! Слышишь?! - кинулся защищаться Люциэль.       — Это не было моей волей, — Кастиэль всё же заговорил с ним. — Но в память о том тепле, которым ты одаривал меня, когда все Небеса были враждебны ко мне, я задержу наказание на миг. Беги, Люциэль. Беги, покуда не низвергнут!       Ангел увидел, как напряжено бледное лицо владыки, его недавнего друга, как дрожат прежде спокойные сильные пальцы, и понял, что Кастиэль себе не принадлежит, что ему самому нужно спасение. И Люциэль поверил, что кончик иглы — это самое большее, что отделяет его сейчас от расправы.       — Прости меня, Кастиэль, брат мой, — тихо отозвался Люциэль, потрясенный его состоянием и пристыженный за свой проступок.       — Не брат я тебе! Я — твой Владыка! — требовательно прозвучал голос Кастиэля, сотрясая Небеса. И его занесённая над Люциэлем рука опустилась.       Люциэль бежал! Он сорвался с Небес, грохочущих от гласа владыки, в пучину соединённых им двух миров. Удар Кастиэля нагнал его в падении, по касательной задевая сияние шести стремительно темнеющих крыльев. И Благодать - его сила - с чувством огромной как мир потери и немыслимой болью вырвалась из самой сути ангела Люциэля. Он рухнул в мир Сопряженнных Сфер, а Благодать закружило в вихре бытия и обрушило где-то в стороне от его смертной оболочки.       Люциэль помнил себя ещё долю секунды, когда заново открыл глаза. Помнил падение с Небес и понимал происходящее, пока его губы не выпустили первый беспомощный, надрывный крик, начисто стирающий ангельскую память о произошедшем.       — Поздравляем, баронесса! — раздался рядом голос повитухи, громче и звонче младенческих воплей. — У вас родился прекрасный, крепенький сынок.       И беззащитного кричащего младенца положили на грудь взмокшей в недавних потугах матери. Та нежно улыбнулась, осунувшаяся и отёкшая, ощущая безмерный прилив любви, и пробормотала:       — Ну, здравствуй, мой ангел. Мой Юлиан.