Ангел де Леттенхоф

ПЕРВАЯ ГЛАВА

в которой Геральт делает Лютика бардом

Рождение поэта

***

      Тучная нянька сидела на лугу в окружении маленьких жёлтых цветов, буйная пестрота лета в самом зените была полна сочного гула пухлых шмелей и трескотни цикад. Вокруг няньки, босой и чумазый от разводов земляники, которой она его попутно потчевала, носился мальчуган, без устали и не сбавляя тона распевающий песни буквально обо всём, что видел. Примятая его пятками трава выбрасывала в воздух густой и свежий запах, который зависал в жарком мареве, не торопясь исчезать, и смешивался с ароматами ягод и молока, ополовиненного в крынке. Если поющий мальчуган не знал чему-то именования, то тут же, не смущаясь, придумывал его сам и пел себе дальше. В общем, в основном его бесхитростные куплеты состояли из мало понятного, но бойкого младенческого лепетания. Он сошёл бы за крестьянского ребёнка в своих простых льняных одёжках, пожалуй, если бы не остановившаяся поодаль его высокородная мать. Женщина не стала входить в густую высокую траву и замерла на дороге рядом с полем, сложив белые руки поверх вышитого богатой канителью юбки. Полюбовавшись суетливым мальчонкой, баронесса подала голос, хоть и спокойный, однако ж пронизанный ощущением чистого высокого звона, схожего со смехом её отпрыска:       — Валеска, приведи Юлиана в порядок. Скоро в замок возвращается барон, будет негоже показывать ему сына в таком беспутном виде.       Она не была холодна или отстранена, леди де Леттенхов оказалась любящей и милой матерью, но все заботы по гигиене и прогулкам на природе её пока ещё несмышлёного двухлетнего чада ложились на плечи нянек. Она же сама гуляла с сыном за руку разве что четверть часа и только в замке, а также читала ему стихи, показывала портреты предков, заполонившие стены замковой анфилады. И даже разрешала потихоньку поводить пухлым пальцем по соблазнительным кракелюрам на парадном портрете его деда, Панкраца де Леттенхофа, давно уж почившего в бозе до рождения своего крепенького и голосистого внука, но такого же, как он, ясноглазого. Вот и всё их совместное озорство, маленькая тайна на двоих. Но замок замком, а мальчику надобно было гулять и на свежем воздухе, и эти променады, вредящие бледности дворянской кожи, ложились на плечи простых женщин, не отягощённых смарагдовыми ожерельями и серьгами.       — Слушаюсь, милсдарыня! — кивнула нянька, тряхнув оборками чепца. И, шумно отдуваясь, начала поднимать своё немаленькое тело на ноги. Оскользнувшись на траве, она ухнула обратно в желтое марево полевых цветов, чем вызвала бесстыдный хохот своего маленького подопечного. Охая и качая головой, Валеска посетовала:       — Это кто у нас у такой бескультурный растёт? Кто над доброй женщиной потешается?!       Малец, похоже, принял её вопросы буквально, и рассудив по-своему, принялся представляться, улыбаясь ей с хитрым прищуром.       — Я Лю… Лю…. — он почесал изгвазданную щёку. Что-то шептало ему в памяти его имя, начало там было точно такое… Лю… Лю… как же дальше? Люци… Люти… Мать покачала головой: «Ну, Юлиан, ну, озорник!» — подсказывала, стало быть, а он и ухватился.       — Я Люлиан! — гордо заявил пацанёнок, хлопнув измазанными в ягодном соке ладонями по протянутой руке няньки. Он вцепился в неё и что есть мочи потянул на себя.       — Вставай, няня! Вставай!       Под смех умиляющейся матери, однако ж, так и не сошедшей с дороги, поднявшаяся нянька потрепала мальчонку по непослушным тёмным вихрам:       — Эх ты, Люлиан! Пойдём уж, хохоталку твою помоем, Люлиан! Лютик мой полевой.       Нянька тоже любила мальца, и, окружённый преимущественно женским вниманием он рос любовно выпестованным чадом, с младых ногтей учась тому, как завоевать расположение женщин, будь то простая крестьянка или высокородная мать.       Женщины и малыш неспешно шли к замку, окружённые полуденным зноем, дрожавшим над широко раскинувшимся полем.       — Дивно так, — пробормотала Валеска, сощурившись против солнца, — вроде и ветерок гуляет, а колосья стоят, как нарисованные.       Взрослая и опытная, женщина встревожилась недаром. Безветрие посреди ясного дня, когда всё вокруг словно замирало, только у романтиков-бардов вызывал стихотворные ассоциации, у человека же простого и бывалого просыпалась настороженность. И недаром! Не говоря ни слова, Валеска вытянула вперед руку, роняя из неё кувшин с недопитым молоком, и указала на высокий белый женский силуэт, словно покачивающийся в странном танце. Тот дрогнул, и голос у няньки тут же прорезался:       — Полуденница! Полуденница, милсдарыня! Бежать надо! Не глядите на неё, не глядите!       Ещё миг назад казавшаяся такой неторопливой, тучная женщина подхватила чумазого пацанёнка на руки и дала дёру, поднимая сандалиями пыль от дороги, перечёркивавшей золотистое тело поля прямой охристой линией.       Стоявшая в поле девушка в белом с соломенной копной спутанных волос обернулась. Ни лепестка не колыхнулось на её засохшем венке. Увидав её с лица, молодая баронесса закричала, зажала рот ладонями и почти лишилась чувств. Иссохшая, бронзовая от летнего пекла кожа чудовища трескалась по лицу и шее, из которой вываливался трепещущим змеем длинный вздутый язык. Он тяжело покачнулся, когда полуденница протянула к людям ветви тощих рук, истлевших до костей, и двинулась к ним через поле, не колыхнув ни единого колоса или цветка.       Валеска очнулась, пробежав с добрый десяток локтей вперёд от замершей, как вкопанная, баронессы. Ругаясь, на чём свет стоит, она с ребёнком на руках развернулась и поглядела на застывшую и предобморочную дворянку, на приближающуюся полуденницу, уже почуявшую запах обречённой жертвы. Валеска перехватила растерянного и притихшего Юлиана на локоть левой руки — испугавшись на миг, что измазанное соком лицо малыша на самом деле в крови, но тут же в сердцах сплюнув, — и ухватилась правой рукой за плечо его матери.       — Ну-ка, что удумала?! Живо в замок, Иолетка! — вот уж и не было тут никакой «милсдарыни», была только перепуганная, зелёная от страха Иолета, которую эта же нянька так же выгуливала в её босоногом детстве по полям у другого, отеческого замка. И некогда было Валеске с ней чиниться. Тряхнув хорошенько за плечо — “Очнись же, дурёха!” — а после, видя, что не помогает, звонко залепив леди де Леттенхоф живительную оплеуху, бедная женщина поволокла обоих горемык в замок.       Тогда от полуденницы удалось спастись всем троим. Но покуда женщины опомнились, к вечеру в ближнем селе не досчитались пахаря. Обо всём случившемся стало известно вернувшемуся супругу-барону, и уж тогда велено было развесить повсюду на ближних дорогах объявления о том, что ищет-де барон Ведьмака, чтобы тот избавил их от внезапной напасти и извёл полуденницу, пока она не извела здесь всех живых.       Так, запоминая хмурую складку меж отцовских бровей и нервенную бледность матери, напуганной воспоминаниями о встрече на летнем поле, возящийся в кабинете с деревянной лошадкой Юлиан узнал и впервые произнёс слово:       — Ведьмак.       И от важности, весомости, обособленности этого слова волоски на детском затылке встали дыбом. Юлиан затрепетал, ощущая особую силу момента. Он поёжился и улыбнулся, ловя отцовский взгляд, суровый и такой же синий, как у него.       — Батюшка, покажи ведьмака!       Барон вздохнул тяжело, глядя на улыбчивого мальчонку, и махнул тяжёлой ладонью:       — Насмотришься ещё.       И не знал тогда старший де Леттенхоф, насколько был в этом пророчески прав.       Минула всего неделя, как на счастье обитателей замка и ближнего к нему села в окрестностях появился слишком молодой для своей седины мужик, за спиной у которого было два пугающе громадных меча. Кошки на него шипели, бабы от него шарахались, правда, как замечала меж собой замковая прислуга, вторые делали это не без доли кокетства. В руках у седовласого было одно из развешенных в округе объявлений с рассказом о полуденнице, когда он подошёл к замковой страже и потребовал аудиенции у барона. В общем, издали ясно — ведьмак! Ещё на подходах к баронским стенам он узнал у селян, что белая дама так никуда и не девалась, и работы на полях встали, потому что рисковать подданными барон не желал. Но признаться, даже если тот велел бы пойти и пахать подле иссохшего чудища, а не отсиживаться по домам в ожидании избавленья, то был бы послан к такой-то матери каждым крестьянином лично.       На дворе вечерело, когда убийца чудовищ переступил порог замковой залы, где барон де Леттенхоф соблаговолил его принять. И понимая, что до новой встречи с полуденницей времени ещё уйма, барон с удовольствием выказал свою милость и проявил гостеприимство, предложив усталому путнику кров. К тому же он понимал, что ведьмаков не пруд пруди, и если они лишатся этого, отправь барон его в бой не жрамши — не спамши, то следующего они могут и не дождаться до самых холодов.       — Вы можете искупаться, — всё же первым делом ляпнул он, даром что не зажал ноздри, кривясь от того душка, которым несло от бойца, явно не далее как утром вылезшего из зловонного болота. — И переодеться. Если не во что, вам выделят наряд. Ну, и отужинать… — он осёкся, глядя, как ведьмак задумчиво почесал ногтем щетинистую щеку, — эмм… в наверняка столь желанном спокойствии и уединении своей комнаты, которую вам выделят для отдыха и ночлега.       Позже, в отведённой слугам части замка, присутствовавший при том знакомстве стражник довольно рассказывал землякам, подслеповато щуря тяжёлые веки:       — Всё ж таки не решился приглашать убийцу чудищ к своему столу. Даже после купаний. И вон как обставил хитро — спокойствие, стало быть, уединение! И не придерёшься, что барон нос воротит! А то-то было бы шуму, притащи он на ужин к жёнушке своей балованной ведьмака! Вот бы увидела Иолетка, как настоящий мужик выглядит, разом бы от волоокого барона на болота ускакала к мутанту!       Под дружный мужицкий гогот эта сомнительная шутка живо улетела в народ, наутро историю с некими дополнениями и опошлениями уже пересказывали в ближнем селе, ждущем избавления от полуденницы. Селянская версия уже включала описание того, как ночью баронесса наставляла мужу рога, скача на седом, но крепком ведьмаке, как продажная девка. А барон-то ему не чета! Даром, что суровый и смурной, всё книжки читал да на звезды с детства пялился. Небось-то и меча поднять не в состоянии.       На деле же Иолета де Леттенхоф так с ведьмаком и не пересеклась, а Геральт — так его звали, — не будучи глупым, прекрасно понял, чем продиктован выбор барона. Поблагодарил того сухо и кратко за гостеприимство, обсудил условия сделки, в частности — свою награду, и удалился восвояси. Не в его интересах было хоть от чего-то отказываться. Комната — так комната. Не то чтобы ведьмак нуждался в баронской компании хоть сколько-нибудь, в том числе и за ужином. Но это не было до конца взаимно. Потому что, в отличие от Геральта, баронский отпрыск, известный среди нянек и прислуги как Люлиан, или просто Лютик, напротив, очень желал общения с ведьмаком.       Будучи мальчиком чрезвычайно смышлёным и активным, он выбрался из кровати, стоило героической Валеске задремать подле него, и потопал туда, где, как запомнил, разместили гостя. Раз батюшка не показал ведьмака, юный наследник добудет его сам! Подумать только, третий год мальцу пошёл. Ну что может этакое дитя? А всё ж таки запомнил, о чём говорили слуги, зашёл тихонько со служанкой, несущей вёдра с парящей водой к бадье, остался этаким кутёнком за завесью, спрятался, чтобы подслушивать и подглядывать. Геральт же, заметив, конечно, присутствие дитяти, не придал тому значения. Ну, таскается за селянкой её малец, присмотр за детьми — не его ведьмачье дело. И пока служанка таскала ведьмаку то воду, то закуски, присутствие малыша его ничуть не смущало. Он разделся, любовно уложив мечи на край нагруженного снедью стола, устроился в воде, пока та не остыла, и прикрыл в блаженстве жёлтые кошачьи глаза. То ли Геральт не рассчитывал, что малец хоть что-то запомнит, то ли ему было решительно на это плевать, но, нежась в воде, он забубнил себе под нос лихую и бесхитростную песенку, которая запала в детскую душу буквально навек! Закончившая свои дела служанка по кивку Геральта добыла из-за завеси сопротивлявшегося Юлиана и унесла сдавать на руки Валеске, рассуждая про себя: прикрыть промах тётушки и на сей раз или порисоваться перед баронессой, что, мол, доглядела несмышлёныша?       А с тётушками, это всем известно, всегда надо обращаться осторожно и с умом! И именно этой мудрости не доставало юному виконту, когда год спустя, поставленный на стульчик, Юлиан спел для приехавших погостить в баронский замок материных сестёр. Тогда сразу шесть пар глаз уставились на него, и он ощутил то приятное волнение, которое заставляет бродячих артистов раз и навсегда влюбиться в сцену. И с трепетом перебрав свой ещё не богатый репертуар, звонко пропел услышанное когда-то в ведьмачьей спальне:       — Ламберт, Ламберт, хер моржовый! Ламберт, Ламберт, вредный хуй! Меч кикиморой пожёван! Вот иди и новый куй!       В зале тогда повисла звенящая тишина, а лица тётушек изумительно причудливо перекосило! О, это было нечто! И только дядюшка Альфред зашёлся гулким, объёмным смехом, так подходящим его пузу, туго натягивающему атлас богато расшитого кафтана. Дядюшка смеялся аж до слёз и хлопал в свои огромные красные ладони, особенно когда тощая тётка Илица упала без чувств. Именно в то мгновенье Юлиан понял: выступления перед публикой и есть его призвание! Эпатировать и восхищать силой песни — вот то, что заставляет его сердце трепетать так же волшебно, как тот пугающий до восторга взгляд в жёлтые ведьмачьи глаза!       До внятного знакомства ведьмака Геральта из Ривии и Юлиана Альфреда Панкраца виконта де Леттенхофа было ещё жить да жить! А в то лето Геральт споро управился с полуденницей, без сюпризов получил свой куш с баронского помощника и был таков, продолжив свой путь по королевствам Севера, не ведая, что пробудил в босоногом карапузе, подглядывающем за его купаниями, великого поэта!